Эпигоны

      После короткого стука в дверь Ян вошел в кабинет Хана и положил перед ним внушительную стопку папок.       — Нужно заполнить все это, — держась профессионалом, проговорил он. — Отчеты Джина и Феликса. Здесь не все, я выбрал только те, у которых сильно горят сроки. Не знаю, будет ли Джин брать отпуск, поэтому лучше перестраховаться.       Хан, который до этого помогал аналитику из отдела террора по имени Вайт прогрузить тяжелую базу данных, поднял на Яна глаза. Сфокусироваться, правда, получилось не с первого раза.       Утро выдалось странным. Хан собирался на работу в полной тишине. Джина и Феликса не было, и Хану было странно завтракать в одиночестве, не слыша привычных подколок или просто легкой болтовни вокруг себя. Марта поставила перед ним завтрак, и Хан быстро закинул в себя еду, подхватывая термокружку с кофе и вызывая такси.       Смерть мамы Джина прошлым вечером внезапно лишила особняк звуков.       Она умерла где-то в другом месте, но обрушила траурную тишину на дом Феликса сразу после того, как до них долетела не благая весть.       Феликс сорвался с места, бросил короткое объяснение и исчез, а Хан совершенно не понимал, что ему делать. Минхо был не менее растерян и, понимая, что вечер кино подошел к концу, уехал домой с самым потерянным выражением лица, что Хан когда-либо у него видел.       Хан не умел поддерживать близких. Он не общался с родственниками и понятия не имел, что можно ощущать в момент смерти мамы. Он помнил свои чувства после гибели Рози — это была тоска по члену команды, по хорошему человеку и чудесной женщине. И помнил безразличие, которое ощутил от новости о смерти брата. Но пережитые им примеры оставались нерелевантны.       Мама — это совершенно не тоже самое.       Хорошая мама в особенности.       Ни Феликс, ни Джин на работе с утра не появились.       — Хан, — Ян щелкнул пальцами у него перед лицом, — ты в порядке? Не выпадай из реальности, нам нужны хотя бы две рабочие единицы.       — Две? — Хан знал, что Минхо тоже на работе, но пока не успел с ним пересечься. — А Кристофер?       — Шеф уехал, он занимается вопросами места на кладбище Конгресса, — пояснил Ян. — Минхо сейчас консультирует полицию штата Кентукки по делу, которое направили мне, а вот тебе придется взять на себя все отчеты. Я постараюсь сделать выборку из самого срочного, так что это, — он указал на папки, — еще не все. Справишься?       Хан уверенно кивнул. Четкие задачи были его коньком.       — Конечно. Неси все, что нужно. Задержусь в случае необходимости, — ехать обратно в пустой особняк, если Джин и Феликс так и не вернутся, все равно не хотелось.       — Ты уверен? — Ян коснулся его плеча. — Не хотелось бы, чтобы ты свалился от усталости. Тебе все еще нужно себя беречь.       Хан вздохнул. Несмотря на гул работающего компьютера, ему казалось, что вокруг стоит неестественная тишина. Когда он проходил через оупенспейс в свой кабинет, мимо пустующих столов Джина и Феликса, то не мог отделаться от ощущения, что от команды оторвали значимый кусок. Не было улыбок, не было дружеских подколок, кофе и булочек, веселых «малыш» или «Хани», когда Феликс или Джин заходили к нему в кабинет. Другие сотрудники, работающие в отделе, казались просто тенями, лишь усиливающими ощущение пустоты вокруг.       Так что да, отчеты были очень кстати, и Хан с удовольствием в них закопается, чтобы было меньше времени на меланхолию.       — Я уверен, — Хан кивнул для верности пару раз, — неси еще. Запущу ботов, они помогут, а печатаю я быстро, — он побарабанил пальцами по столу, — развлекайся. Завали меня работой полностью.       Ян улыбнулся и кивнул, выходя из кабинета и оставляя Хана наедине с кучей папок. Вздохнув, Хан взял верхнюю и принялся читать записи по делу, сразу же открывая на мониторе нужные файлы для заполнения отчетов.       Он погрузился в работу, словно робот, поэтому не сразу заметил, как перед его лицом оказался стаканчик с кофе.       — М-м, — Хан повел носом на прекрасный аромат и поднял глаза. — Минхо? Привет.       Он смутился, но кофе забрал. Хан планировал сам прийти к Минхо, как делал это частенько, ведь после их хоть какого-то, но все-таки выяснения отношений, Минхо не имел ничего против Хана, сидящего в морге с ноутбуком на коленях и подглядывающего за его работой. Хан пытался привыкнуть, все меньше отворачивался, а Минхо ему не мешал, позволяя погружаться во все эти… трупные дела, да.       — Кажется, у тебя совсем нет времени, — Минхо кивком указал на разложенные перед Ханом папки, — заполняешь отчеты?       Хан прищурился, отхлебывая кофе.       — А что такое?       Минхо подтянул к себе стул и плюхнулся рядом, потирая виски.       Хан тут же залез в ящик своей тумбочки, доставая таблетки от головной боли. За то короткое время, которое они провели с Минхо, общаясь, он успел запомнить, как тот себя вел, когда у него падало давление от недосыпа и переработок.       — Держи, — Хан придвинул блистер с таблетками к Минхо, — и колись, что у тебя. Кофе — это взятка, я так понимаю?       Минхо закинул таблетку в рот и запил из стаканчика Хана, который тот ему протянул. Потом вздохнул и кивнул, все еще выглядя слишком рассеянным даже для самого себя.       — Минхо, — позвал Хан, — что-то серьезное?       Минхо снова поморщился, заставляя Хана начать нервничать. Если свалилось сложное дело, то как они вывезут его вдвоем, когда два сильных профайлера выпали из рабочего ритма, а шефа нет на месте? Хан успел разогнать панику внутри себя, но Минхо снова вздохнул, наконец открывая рот:       — Да я за Джина переживаю.       Хан поджал губы, осознавая, что не только он ощущает пустоту. Джин вообще-то был лучшим другом Минхо и, конечно же, желание как-то помочь и поддержать испытывал не только Хан.       — Я тоже, — тихо признался он. — Постоянно хочу позвонить или написать, но понимаю, что в этом нет смысла.       Минхо кивнул, соглашаясь.       — Я написал ему, выразил соболезнования и сказал обращаться по любому поводу, но мне постоянно кажется, что этого мало.       Хан грустно улыбнулся, понимая, что они с Минхо синхронизировались.       — Аналогично, — он отпил кофе, — но мне кажется, это максимум, который мы можем сделать. Кроме того, чтобы помочь по работе и закрыть все дыры.       — Да, — Минхо моргнул, будто возвращаясь в реальность, — не знаю, к счастью или нет, но, думаю, Джин не будет уходить в отпуск после похорон, так что нам с тобой недолго мучиться. Я, честно говоря, пришел к тебе по делу.       Хан сдвинул папки в сторону и приготовился к поиску.       — Валяй, моя мультизадачность к твоим услугам!       — Вот эти фамилии, — Минхо положил перед Ханом телефон с открытыми на нем заметками, — нужно исключить тех, кто переехал из штата.       Хан принялся печатать, перегоняя данные в компьютер.       — Что еще?       — Тех, кто женат, — подумав, добавил Минхо. — И тех, кто болен. Например, инвалидность, какие-то серьезные заболевания, которые не дают нормально перемещаться.       Хан запустил пару ИИ-шек, которые помогали в сортировке файлов и поиске информации.       — Пара минут, — он указал на строчку загрузки, а потом повернулся к Минхо. — Ты в курсе, что мог бы написать или позвонить, да? Плевая задачка.       Минхо тоже повернулся к Хану, и неловкость стала ощущаться сильнее.       — В курсе. Но мне захотелось прийти.       Хан поджал губы. Из-за общего настроения у него не получалось волноваться или язвить рядом с Минхо, как это бывало обычно, и потому все, что сейчас оставалось — просто смотреть, как Минхо скользит взглядом по его голубому свитеру с нашитыми на него пушистыми облачками и светлым спортивным штанам, которые Хан спросонья даже не успел погладить.       — Ты меня смущаешь, — наконец признался он.       Минхо усмехнулся, не сводя с Хана взгляда. Спустя еще пару секунд Хан заерзал на месте, поглядывая на монитор, строчка загрузки на котором как на зло будто вообще остановилась.       — Минхо, — позвал Хан, — хватит, пожалуйста. У меня нет настроения на… это вот все.       — Ты мило смущаешься, — спокойно оповестил его Минхо.       С таким же лицом он отчитывался команде по поводу проведенного им вскрытия и рассказывал про разные мерзости, которые порой находил внутри тел. Хан замер с приоткрытым ртом, не понимая, как на это реагировать. Минхо вдруг улыбнулся, подаваясь чуть ближе к Хану.       — Ты чего? — Хан сдвинулся назад, понимая, что еще чуть-чуть и он свалится со стула. — Минхо?       Минхо протянул руку и провел по волосам Хана, приглаживая кудри, которые Хан поленился с утра расчесать.       — Ты очень милый. Это интересно.       — Еще немного, и у меня будет паническая атака, заранее тебя предупреждаю, чтобы потом не было претензий, — вопреки своим же словам Хан приластился к поглаживающей его ладони, потому что это было приятно. Минхо пальцами прочесал спутанные кудри. Рука у него была на удивление мягкой, а еще очень теплой. Хан прикрыл глаза, отгоняя от себя совершенно ненужную панику и напоминая себе, что они, вообще-то, встречаются. И Минхо сидел рядом. И это был шаг, чтобы не быть мудаком, кстати говоря, как Хан и просил.       — Загрузилась.       — А? — Хан моргнул, возвращаясь в реальность.       — Выборка твоя загрузилась, — повторил Минхо, все еще держа руку на голове Хана. Ладонь скользнула на затылок, приятно сжимая заднюю сторону шеи. — Вышли мне на почту, пожалуйста.       Хан пытался не думать о руке на своей шее и на автомате кликнул несколько раз мышкой, высылая Минхо данные и привычно ставя Яна в копию, пока Кристофера не было на месте.       Минхо еще раз провел рукой по шее Хана, заставляя его вжать голову в плечи, и поднялся, убирая свой телефон в карман.       — Спасибо.       Хан все еще пытался прийти в себя, пялясь в монитор. Минхо успел дойти до двери, когда Хан встрепенулся и крутанулся на стуле, поворачиваясь ему вслед.       — То есть мы прям встречаемся? — брякнул он.       Впрочем, захотелось сразу же дать себе по лбу за тупость, но это все само из Хана лилось, он не мог контролировать!       — Я пришел к тебе несмотря на то, что быстрее было позвонить, ведь хотел отвлечься и увидеть тебя. И убедиться, что ты в порядке и не переживаешь лишний раз на счет Джина. И поделиться, что я переживаю на счет Джина, — спокойно ответил Минхо. — Так что да, это похоже на то, что мы встречаемся.       — А, — Хан сел ровнее и не сумел сдержать печальную (лишь из-за упоминания Джина) улыбку, — круто, да?       Минхо тихо усмехнулся.       — Ага, круто.       Хан проводил его взглядом, осознавая, что настроение и вправду стало чуточку лучше. Он окинул папки чуть менее тоскливым взглядом и принялся за отчеты с двойным усердием, преисполнившись желанием сделать как можно больше бумажной работы за Джина и Феликса.       Хан не мог помочь Джину справиться с утратой так, как сделает это Феликс или Кристофер.       Но работа — это тоже способ оказать поддержку. И это как раз то, в чем Хан был лучшим из лучших.

***

      У Хенджина было счастливое детство. Он помнил самый дурацкий период своего взросления, когда ему казалось, что проблема его социализации во время средней ступени образования кроится в его матери. Отца давно не было, Хенджин даже толком не мог вспомнить его лицо, и матери приходилось нести тяготы переходного возраста сына на собственных плечах. Хенджин получал в спины смешки от одноклассников и других ребят из параллели, потому что имел дикий разрез глаз и дурацкое, совершенно не американское имя: Хенджин Хван. Правильно и хорошо его выговаривала только мама. Хенджин упорно пытался и дома зваться Джином, но мама не могла к этому привыкнуть. Хенджин ненавидел Корею, раздражался на маму и мечтал сменить имя на положенное американцам, потому что был именно им.       Мама скучала по родине и имя Хенджина было для нее напоминанием о корнях — о том, что они не окончательно утеряны после того, как она приняла решение об эмиграции. Правление военной диктатуры в восьмидесятых годах подтолкнуло их с отцом к сделанному выбору: у Южной Кореи затягивались пояса, а Америка обещала социальную и экономическую стабильность. Мама сомневалась до последнего и боялась неизвестности, но кровавое подавление восстания за демократизацию в Кванджу — родном ее городе — стало последней каплей.       Америка оказалась не так благосклонна к родителям Хенджина. Они боролись с местной системой, миграционными службами, проходили через нищету и незнание языка. Они попытались сохранить семью, заведя ребенка. Хенджин не помог им укрепить семейные узы. Хенджин разорвал их окончательно, потому что ребенок не может быть решением всех проблем, он неминуемо приносит с собой новые.       Первым воспоминанием Хенджина в жизни была мама.       Хенджин сидел на небольшой кухне в доме на три семьи в Корейском квартале, сформированном на западе от центра Лос-Анджелеса, и жевал токпокки — рисовые брусочки, вкус им давала смесь корейского острого соуса и кетчупа Хайнс, который бесплатно раздавали на улице в качестве рекламной кампании. Хенджин ел токпокки пальцами, а мама настойчиво предлагала ему палочки. Хенджин не любил палочки, потому что не понимал, почему в группе дошколят все едят вилкой, а он должен пользоваться другими, непонятными ему приборами.       Мама тогда села за стол, перестав пытаться бороться с упрямством маленького Хенджина. Она оглядела его с улыбкой и, помотав головой, пораженно вздохнула:       — Ты так любишь Мигук. Ей придется быть к тебе благосклонной, малыш. Возможно, ты вырастешь великим человеком на ее земле.       Хенджин тогда не понимал, о чем она говорила. Его больше волновали детские заботы: вкус токпокков, желание завести собаку, потому что у многих других детей были питомцы, выпросить на день рождения тамагочи, а еще — предстоящая игра в футбол с мальчишками на районном стадионе. Сейчас Хенджин вырос и понял, что мама прятала в своих словах. Он имел такую глубокую связь с этой страной, что стал специальным агентом в надежде защищать жителей Америки и приносить пользу как гражданин.       О благосклонности он не брался судить.       Будь господь бог или Америка способны проявить милосердие, Хенджин не смотрел бы сейчас на людей в черных костюмах, занимающихся организацией прощания с Джи-У Хван.       Хенджин не планировал так скоро вновь попасть на прощание. Кладбище Конгресса отличалось от Арлингтонского, но Хенджин не думал, что окажется на похоронной службе вскоре после смерти Рози.       Мама ждала его в открытом гробу.       Хенджин не подходил к ней, позволив сотрудникам погребальной службы находиться рядом, чтобы контролировать процесс прощания, как только гости начнут подходить. Пока вокруг Хенджина сновали официанты и сотрудники похоронного бюро Рональда Тейлора Второго, которых Хенджин даже не вызывал.       Феликс их вызвал.       Феликс и Теодора, которая подняла свои связи для организации самого достойного прощания. Хенджин не был уверен, что смог бы заняться этим в одиночестве. Он не очень понимал, как происходит этот процесс. Он слабо даже осознавал, что произошло после того, как ему позвонили из больницы с вестями о кончине матери.       Хенджин в тот вечер первым делом набрал номер Уолша.       Это была единственная его мысль на тот момент — никто не был так нужен ему, как мистер Уолш. Хенджин позвонил ему, прервав вечернюю посиделку со стариканами в спортивном баре, и расплакался, как маленький ребенок. Он рыдал в трубку, сжимая в руках любимую книгу матери, которую не успел ей отвезти. Хенджин признался Уолшу, что ушел из больницы в надежде вернуться, но еще раз увидеть маму не вышло. Словно стоило Хенджину выйти за порог палаты, и мама забыла все на свете: его имя, саму себя, всю свою жизнь и даже как правильно дышать. Врачи сказали, что она умерла без мучений. Но Хенджин платил им именно за такие слова.       Уолш приехал быстро и без колебаний. Он включил в доме свет, забрал у Хенджина книгу и повел его умываться, не тратя сил на слова утешения, потому что они все равно бы не помогли.       Уолш позвонил Кристоферу и разговор их был таким лаконичным, словно они еще пару лет назад, когда помогали устроить маму Хенджина в клинику, придумали план действий на случай ее смерти.       Кристофер, видимо, позвонил Феликсу.       Феликс примчался в ночи — взмыленный, перепуганный, объятый собственной и чужой скорбью, не говорящий ничего, лишь прижимающий Хенджина к себе. Хенджину нужно было его присутствие, но он его не замечал. Вокруг не было ничего, кроме сокрушительного горя, и он закрылся, чтобы пережить его в одиночестве. Хенджин хотел тосковать по матери без чужого участия. И Феликсу пришлось отступить. Они, наверное, говорили с Уолшем, обсуждали предстоящие похороны, пришли к мнению, что нужно обратиться к Теодоре… Хенджин ничего об этом не знал.       Хенджин был поглощен собственным трауром и позволил им взять все организационные вопросы на себя. Феликс и сейчас был занят тем же — давал распоряжения персоналу касательно того, где должны стоять букеты с цветами. Композиции из лилий с большим количеством белых хризантем были данью тем корейским корням, которые мама отказывалась забывать.       Зал прощания находился в Часовне. Небольшое светлое место с вытянутыми, словно сплющенными окнами-витражами. Хенджину здесь было сложно дышать. Своды Часовни сходились в одну точку, сужались над головой, словно купол цирка. Хенджину не казалось это смешным.       Работники похоронного бюро все делали тихо, но Хенджин все равно слышал легкую организованную и положенную случаю суету: подготовка кейтеринга для гостей, разлив алкоголя, постановка стульев для прощания. Смутно в голову пришла мысль, что Хенджин не бронировал место на Кладбище Конгресса, а оно было, пожалуй, весьма востребованным.       Снова связи Уолша или Кристофера.       А, может, и Теодоры.       Хенджин не знал.       Ему становилось душно в костюме, в галстуке, что наслаивал черный цвет поверх другого черного цвета, делая его похожим на бездонную черную дыру. Такая была у Хенджина в сердце, пожирая его стыдом. Хенджин должен был горевать, но у него не получалось избавиться от нервирующего чувства вины.       Дело было не в том, что Хенджин ушел из палаты матери, послушавшись ее уговоров прийти на следующее утро с Феликсом.       И даже не в том, что редко навещал ее в больнице.       Хенджин не мог положить всю свою жизнь на заботу о матери, он бы не справился. И знал прекрасно, что сделал верный выбор, поместив ее в клинику.       Стыд был не из-за этого.       — Мистер Хван, может быть, стоит распорядиться, чтобы принесли вам стакан воды? — раздалось сбоку, когда Хенджин вышел в слепящую солнечную яркость на веранду Часовни.       Он обернулся, сталкиваясь взглядом с Теодорой Лимберт. Она не менялась — статная, внешне холодная, всегда готовая попасть на обложку журнала в качестве самого стального лица Америки. Сегодня Теодора передвигалась на каблуках бесшумно, или же это у Хенджина было плохо со слухом. Он отрицательно мотнул головой, отказываясь от предложения.       Хенджин хотел остаться в одиночестве, но знал, что должен уделить Теодоре время. Благодаря ей здесь все бурлило — она занялась организацией похорон, к которым Хенджин не был готов.       — Надеюсь, — проговорил гулко он, стараясь держать голос ровно, — вы отправите мне счет по завершении похорон.       Во взгляде Теодоры мелькнула сталь.       — Надеюсь, вы больше никогда не позволите себе оскорбить меня подобным образом.       Хенджин хмыкнул.       Теодора вытащила из маленького черного клатча пачку сигарет и взглядом поинтересовалась, не против ли Хенджин. Он попросил поделиться. Они спустились ниже, на газон около Часовни, и Теодора щелкнула зажигалкой, поджигая кончик сигареты и себе, и Хенджину. У никотина не было вкуса.       — Спасибо вам за помощь, — проговорил Хенджин, сделав затяжку. Он покосился в сторону входа в Часовню. Сотрудники бюро выносили на веранду композиции белых цветов. — Не понимаю, почему они не пахнут. Это же лилии, — кивнул он на крупные цветы, — они должны сильно пахнуть. Почему запаха нет?       Теодора мягко улыбнулась.       — Чтобы цветы не приносили головной боли, тычинки с пыльцой срезаются.       Хенджин отстраненно подумал, что это похоже на приручение дикого зверя.       — Что-то на очень богатом.       — Что-то на уважительном, — спарировала Теодора, заставив Хенджина посмотреть на себя. Курила она с аристократичным изяществом, но, возможно, она всю свою жизнь проводила именно так. — Это уважение к вашей матери, к вам, к гостям. Последнее, что вам нужно сегодня, мистер Хван — это удушение от чрезмерно выразительного аромата цветов.       Хенджина и без того душило.       Краем глаза он заметил вышедшего на веранду Феликса, общающегося с распорядителем похорон. Он обеспокоенно оглядел Хенджина и, попросив, очевидно, собеседника подождать, спустился на газон. Хенджин только сейчас заметил, что он был в черном классическом костюме. Траур не был Феликсу к лицу.       Хенджин, стоило Феликсу подойти ближе, отвернулся в сторону, чтобы не дать смотреть себе в лицо. Не потому, что стеснялся опухших от слез глаз или горечи. Его пугало, что Феликс мог прочесть то, что Хенджин запихивал вглубь собственного сердца. То, что съедало Хенджина изнутри, словно червь подгнивающую плоть.       — Ба, — в тоне Феликса прорезалось осуждение, — я не уверен, что в твоем возрасте полезно курить.       Теодора смерила внука снисходительным взглядом.       — Фредерик Флориан Феликс, я дочь продуктового магната, которая жизнь положила на построение финансовой империи, была замужем за известнейшим американским маньяком, потеряла сына, связавшегося со старлеткой, и мой лучший друг — это бывший федеральный агент, посадивший моего мужа. Поверь мне, дорогой, меня не способна убить пачка сигарет.       Феликс, проиграв эту войну задолго до того, как ее начал, вздохнул и покосился на Хенджина в надежде, что тот посмотрит ему в глаза.       Хенджин не посмотрел.       Он прикрыл веки от слепящего весеннего солнца, глубоко затягиваясь сигаретой. Феликс не стал допытываться. Он ушел — шаги по траве звучали громче любых слов, а Хенджину нечего было ему сказать. Он просто мечтал остаться для Феликса хорошим человеком.       Теодора позвала его, затушив сигарету в карманной, отделанной золотым тиснением пепельнице. Она протянула ее и Хенджину, когда он докурил.       — Я хотела сказать вам спасибо, — озвучила она, — за то, что присматриваете за моим внуком.       Хенджин пожал плечами.       — Я люблю его, — просто ответил он, потому что это не было секретом. — Присматривать за ним мой долг. И веление сердца.       Теодора кивнула.       — Знаете, я застала его влюбленности. Его первых пассий, с которыми он пытался строить отношения. У него никогда ничего не выходило с этими проходимцами.       — Потому что они не были богаты?       — Нет, потому что были идиотами, желавшими оставить в личное пользование плацдарм для лжи и притворств.       Это вызвало у Хенджина легкую улыбку. Он посмотрел на Теодору и признался:       — Феликс назвал их лягушками на препарировании.       — Согласны с этим сравнением?       Пожалуй, сегодня да.       Хенджин поджал губы, опустив взгляд на землю, и Теодоре не потребовался ответ. Хенджина же подмывало задать вопрос на совершенно иную тему.       — Моя мама потратила кучу лет, чтобы научиться обращаться ко мне по сокращенному американскому имени, но я для нее всегда был Хенджином. Вы тоже зовете Феликса, не забывая про первые два имени. Фредерик Флориан. Почему вы, взрослые, — с обреченным смешком произнес он последнее слово, — никак не можете смириться, что мы не такие, какими вы хотели бы нас видеть?       Ведь был же, наверное, во всем этом сопротивлении какой-то глубинный смысл. Хенджин дрался за право зваться Джином, но мама не поддавалась так долго!..       Теодора посмотрела вдаль, на паттерн из раскиданных по кладбищу светлых надгробий.       — Фредерик Флориан — так звали моего любимого дедушку. Я назвала внука в его честь. В нашем возрасте, мистер Хван, — сказала она, пояснив, — в моем возрасте или в возрасте вашей мамы очень важно помнить о том, где находятся твои корни. Мы чувствуем, что уходим. Оставляем вас здесь в одиночестве и надеемся, что вы будете чувствовать нас даже после смерти. Что в вас заложена вся мудрость рода. Поэтому мы не удостаиваем должным вниманием вашу борьбу и бунтарство, — улыбнулась она и взгляд ее сделался вдруг теплым. — Позвольте старикам нести их печали. И совершать ошибки также, как и себе самому. Повзрослев, вы удивитесь, насколько глупы были и есть. Но, вероятно, глупости — это самое интересное, что есть в нашей жизни.       После чего Теодора коснулась ладонью его плеча и удалилась, исчезая в толпе черных костюмов. Хенджин смотрел на надгробия и в груди у него росло понимание, что как бы он ни пытался быть Джином для других, сам для себя он всегда оставался Хенджином. И пусть мама начала потом звать его Джинни, это уже не имело никакого значения.       Он вернулся в Часовню, и люди на него оборачивались. Лица пришедших на прощание были ему смутно знакомы: это были мамины приятельницы с работы и из университета, куда она поступила уже после рождения Хенджина, чтобы получить образование и улучшить навык в английском языке. Хенджин, возможно, знал этих людей, но совершенно не помнил, потому что никто из них не был с матерью, когда деменция перешла в активную стадию. Никто не приходил навещать ее к ним домой, пока с маминой болезнью справлялись сиделки. Никто не помогал Хенджину держать ее, пока она бесновалась в беспамятстве. Никто не помогал искать маму, когда она впервые потерялась на улице, пойдя в магазин. Никто не навещал ее в клинике, пытаясь разговорами разбередить сознание и память. Никто не был рядом с самим Хенджином, давая понять, что он не один. И сейчас все эти люди подходили к открытому гробу Джи-У, выглядящей непозволительно молодо из-за макияжа, и прощались с ней, вспоминая приятные моменты их знакомства.       Иронично, учитывая, что мама все эти моменты вряд ли помнила.       Хенджин увидел в числе людей у гроба Феликса.       Он остался с Джи-У наедине, когда остальные отошли, и коснулся ее ладони. Он что-то говорил, но Хенджин стоял слишком далеко, чтобы расслышать. Он видел морщинку между бровями Феликса, стоящие в его глазах слезы, а еще легкую улыбку. Они должны были познакомиться. Они должны были встретиться. Мама не пережила одну единственную ночь!.. Хенджин мечтал, чтобы мама обняла Феликса и, поднявшись на носочки, поцеловала его в лоб, принимая в семью.       Теперь Феликс склонялся над ней, чтобы оставить легкий сухой поцелуй на лбу, прощаясь с человеком, которому не успел представиться.       Хенджин сделал шаг назад. Еще, еще и еще, прячась от сочувствующих взглядов, от внимания пришедших на прощание, от взгляда Уолша (Хенджин даже не заметил, когда он пришел), а еще от собственных воспоминаний: как мама кричала, сжимая в руке нож, потому что приняла Хенджина за взломщика, как растерянно сидела в полицейском участке, когда патрульная машина нашла ее раньше Хенджина, как сиделка в ужасе позвонила, сообщая о пожаре на кухне, о чертовой загоревшейся занавеске, о пустых глазах матери, которая принимала Хенджина за персонал больницы святой Елизаветы, о том, как отказывалась идти с ним на прогулку, вырывая руку, потому что беспамятство напало неожиданно, застав Хенджина врасплох.       Хенджин выскочил на улицу, окруженный калейдоскопом воспоминаний о собственной боли и слезах.       Как же, черт возьми, ему было стыдно!       Хенджин схватил бокал с виски у заходящего в Часовню официанта и спрятался за углом, садясь на корточки.       Стакан ходил ходуном в пальцах, когда его вдруг накрыло тенью. Феликс присел напротив, глядя глазами самого обеспокоенного человека на свете. Никто так не знал Хенджина, никто не мог залезть ему в душу, голову и сердце одним взглядом. Хенджин зажмурился, замотав головой.       Феликс выхватил бокал у него из пальцев и отставил прочь, на землю.       — Родной, почему ты не позволяешь мне быть рядом? — мягко и осторожно спросил Феликс. — Почему сторонишься моей заботы? Я хочу тебе помочь, поверь.       Хенджин откинулся затылком на стену и не сдержал горечи в тоне, когда произнес:       — Потому что я ужасно боюсь, что ты посчитаешь меня плохим человеком.       Феликс недоуменно нахмурился.       — Ты лучший из людей, кого я знаю. Почему я должен думать о тебе плохо?       Хенджин сжался в комок, закрывая лицо ладонями и выплевывая:       — Потому что я чувствую такое облегчение от ее смерти, Феликс!.. — он зарыдал, больше не в силах сдерживаться, и попал в кольцо объятий, когда Феликс, не щадя дорогой костюм, опустился на колени, чтобы прижать Хенджина к себе.       — Боже мой, Джин, — прошептал он, позволяя Хенджину уткнуться в свое плечо. — Тише. Тише, все в порядке. Ты имеешь на это право. Ты имеешь право вздохнуть с облегчением.       А Хенджину было нестерпимо стыдно, что в сердце прорастала легкость от осознания, что мамины мучения кончились. Что она больше не будет страдать, теряясь в собственной памяти и блуждая по ней, словно по лабиринту. Хенджин всхлипнул, понимая, что не может успокоиться и даже нормально дышать.       Господи правый.       Он чувствовал освобождение от того, что его мать умерла.       Что не будет изводить Хенджина надеждами на выздоровление.       Хенджин вцеплялся в спину и плечи Феликса, сминал пальцами его пиджак и впитывал его успокаивающий голос:       — Все в порядке. Я рядом. И ребята рядом. Мы все тебя поддержим, даже если единственное, что ты испытываешь сейчас — это умиротворение от того, что можешь отпустить ее. Все в порядке, родной. Ты не стал от этого плохим, ты все еще самый сильный и храбрый человек, которого я знаю. Мне никогда с тобой не страшно. И я хочу, чтобы тебе тоже не было страшно делиться со мной своими чувствами.       Голос утешал и убаюкивал, давал понимание, что Хенджин не должен стыдиться. И Хенджин успокаивался: выдыхал, выравнивая сердцебиение, дышал запахом одеколона Феликса и наполнялся признанием того, что испытывал.       Да, облегчение.       Это было оно.       И Феликс не оттолкнул его. Он лишь чуть отстранился, заглядывая Хенджину в лицо и помогая утереть слезы. Хенджин сделал длинный выдох через рот и кивнул в ответ на обеспокоенный взгляд.       — Спасибо, — прошептал он. — Я так многим обязан и тебе, и твоей бабушке, и парням… Я бы не смог заняться организацией сам.       — Глупости, смог бы, — ответил Феликс спокойно. — Но я рад, что ты не стал и позволил нам помочь.       Когда они поднялись с земли, за угол Часовни зашли ребята. Хани был первым, кто их заметил:       — Эй, они тут! — он подбежал к Хенджину, крепко обнимая и зажмуриваясь, а за спиной Хана встали и остальные. Минхо сочувствующе улыбнулся, Кристофер с Яном хранили благостное молчание, а Уолш потрепал Феликса по спине.       Они были рядом, и Хенджину казалось, что он должен держать лицо. Быть всегда сильным, способным их защищать.       — Ну-ну, — пожурил его Уолш добрым тоном, — не тот день, чтобы грудь выпячивать, сынок. Оставь броню у входа в зал прощаний.       И Хенджин его послушался.       Он стоял за трибуной, глядя на маму в открытом гробу, и его вдруг перестали пугать или раздражать незнакомые люди. Все пришедшие на прощание были частичкой материнской памяти, той самой, что разлетелась на кусочки, когда ее одолела деменция. Каждый из этих людей когда-то был знаком с Джи-У Хван. Кто-то жил вместе с ними в Корейском районе в Лос-Анджелесе, устраивая совместные ужины, потому что денег категорически не хватало, кто-то был коллегой с ее первой работы в потогонном цеху, кто-то вместе с ней поступал в университет, кто-то был первым американцем, ставшим ее другом, кто-то был просто дружелюбным соседом. Каждому из них по-своему была важна Джи-У, и Хенджин собирался поблагодарить их за то, что они приехали, чтобы проводить его маму в последний путь.       Он наклонился над микрофоном на трибуне и проговорил:       — Однажды, когда мы жили еще в Корейском квартале, деля небольшой дом еще с двумя семьями, сбежавшими из Южной Кореи, я спросил маму, не здорово ли, что существует целый район, где такие же потерянные и бедные люди, как мы сами, живут вместе? Разве не приятно знать, что мы такие не одни? — Хенджин оглядел собравшихся и нашел глазами Феликса как единственную свою самую крепкую опору. — Мама ответила: «Нет, Хенджин, разве сто несчастных семей лучше, чем одна?». Тогда я понял, что моя мать — самая мудрая и великодушная женщина на свете. И пусть ей не удавалось усмирить мою ненависть к собственному имени, она старалась научить меня ценить все то, что вложила в меня. Сейчас, стоя здесь, я только начинаю этот путь и знакомлюсь с той мудростью, что она пыталась донести годами. — Взгляд его нашел Уолша — второго человека, занявшего место родителя Хенджина. Тот улыбнулся, поддерживая, и Хенджин продолжил: — Главной маминой мудростью было не обращать внимание на смешки в спину. Ведь насмешки должны напоминать лишь о том, что у нас есть зрители. И если они не верят в нашу силу, в наши способности, то все, что нам нужно сделать — это убедить их в обратном, легко и играючи, словно мы в телешоу.       На лицах людей прорезались печальные, но вместе с тем и счастливые улыбки — отпечатки доброты, что принесла им Джи-У Хван.       Хенджин собирался поделиться с ними тем, что они упустили, потеряв общение с его матерью в суете вечно спешащей Америки.       Хенджин собирался напомнить самому себе, почему ему следует носить свое имя с гордостью.       Хенджин больше не винил мать за попытку потянуться к корням.       Хенджин понял.       Хенджин собирался нести ее мудрость дальше, как эстафетную палочку.       Яркие лучи солнца пробивались сквозь круглое витражное окно под потолком Часовни, отбрасывая цветные солнечные зайчики по полу.       Маме бы это понравилось.       — На самом деле, все легко, — Минхо, промыв куриные крылышки под водой, повернулся к Хану, — достань бумажные полотенца и разложи их на столешнице. Нужно, чтобы они немного просохли.       До того, как Хан озвучил вопрос, Марта подала ему рулон бумажных полотенец.       — Спасибо, — смутился он.       Хан отвык от помощи прислуги. Он слишком давно жил один и позабыл, каково это, когда за тебя готовят, а ты сам понятия не имеешь, где и что стоит на твоей кухне. Ему, к тому же, было неловко в целом — он не знал, как подойти к Джину. Хан расплакался во время прощальной речи Джина и продолжал тоскливо поглядывать в его сторону до тех пор, пока гроб не опустили в землю, а церемония похорон не закончилась. Феликс предложил поехать к нему, хотя Хан даже не был уверен, что нужен сегодня дома, учитывая… учитывая обстоятельства. Он был уверен, что Джин захочет пережить траур в одиночестве, но Феликс коротко и спешно заверил, что их с Минхо присутствие в этот полный горечи вечер нужно как никогда.       Хан слишком любил Джина, чтобы оставаться в стороне. Несмотря на заверения Феликса, что Джин прекрасно видит и ощущает поддержку команды, Хан все еще хотел хоть как-то помочь. Джин был молчалив и тих, возможно, мыслями находился не здесь, но физически все еще был рядом с ними, обнимая Феликса так, словно тот был единственным заземляющим фактором.       Вечер кино с пивом и закусками должен был немного разгрузить их всех. Хан настоял на просмотре «Теда Лассо», потому что искренне считал этот сериал самым добрым из всех существующих в мире, Минхо вызвался приготовить крылышки Баффало, да еще и Марта осталась, чтобы им помочь. Она собрала несколько тарелок с закусками и так ловко нарезала сыр, что Хан засмотрелся.       Минхо пихнул его локтем, привлекая к себе внимание:       — Полотенца, детка.       — Я тебе не детка, — тут же забубнил Хан, понимая, что у него горят кончики ушей. — Ты и так считаешь меня ребенком.       Минхо вывалил крылышки на подстеленные бумажные полотенца и обхватил Хана рукой за шею, слегка притягивая к себе.       — «Малыш» и «Хани» отпадают, тебя так Джин называет, — он усмехнулся, когда Хан, дико смущаясь от присутствия Марты рядом, вывернулся из-под его руки, — надо что-то придумать. Зайчик?       Хан посмотрел на Минхо с достаточно говорящим лицом. По крайней мере он надеялся на это. Минхо рассмеялся, а потом повернулся к Марте, которая доделывала нарезку как ни в чем не бывало. Она напоминала Хану персонажа американских фильмов — в том хорошем смысле, что выглядела как добродушная тетушка, которая всегда найдет для тебя пару приятных слов.       — Мне нужен кайенский перец, соль, паприка, мука и какая-то тара, чтобы там все смешать.       Марта кивнула в сторону навесных шкафчиков.       — Приправы в самом левом, а большую миску найдете рядом. Там несколько, выберете, что больше подойдет по размеру.       Минхо кивнул и с улыбкой поблагодарил Марту, заставляя Хана залипнуть на непривычно мягком выражении лица. Чем больше Хан разговаривал с Минхо, чем чаще проводил с ним время, тем сильнее понимал, что Минхо, сбросивший маску холодности, на самом деле достаточно открытый человек, способный и к диалогу, и к шуткам, и в целом к эмоциям. Если раньше Хан недоумевал, как Джин мог стать Минхо лучшим другом, то сейчас он осознавал — если узнать Минхо получше, первое впечатление разлетится в щепки. Хан влюблялся в такого Минхо, уговаривая себя не бояться этих чувств, ведь они все-таки начали встречаться, пусть и слегка нестандартным способом.       Хан промокнул крылышки бумажным полотенцем и повернулся к Минхо, который уже смешал все, что ему было нужно, в большой миске. Хан заметил, что Минхо включил духовку и достал оттуда противень.       — Пергамент в верхнем над духовкой ящике, — тут же подсказала Марта.       — Вы чудо, спасибо, — Минхо достал рулон пергамента и протянул его Хану. — На лист разложи. Сомни перед тем, как разворачивать, чтобы края не скручивались.       Хан взял пергамент.       — Кулинарные секретики пошли. Украду твой рецепт и продам.       — Смотри ничего не перепутай, мистер Планктон, — хмыкнул Минхо, обваливая крылышки в смеси приправ и муки. — И я хочу процент.       — Ты смотрел Спанчбоба? — ошарашенно повернулся к нему Хан.       Марта, стоящая рядом, рассмеялась, а Минхо закатил глаза.       — И еще кучу идиотских мультсериалов по Никелодиум. Я был ребенком, представь себе.       Хан открыл рот, чтобы ответить, но в кухню заглянул Феликс. Осмотрелся он так, словно был тут впервые. Впрочем, кто знает, насколько глобальна его бытовая инвалидность и пытался ли он хоть единожды готовить на кухне без присутствия Марты.       — Я нашел сериал, — оповестил Феликс. — Чем-то помочь?       — Можете забрать готовые закуски, мистер Ли, — Марта указала на пару тарелок с сырной и мясной нарезкой, — постаралась сделать не очень красиво, как вы и просили.       Хан перевел на Феликса удивленный взгляд и тот пожал плечами в качестве ответа.       — У нас все-таки не праздник, — пояснил он.       Ох. Да, пожалуй. Накрывать праздничный стол в день похорон миссис Хван было бы совершенным кошмаром.       — Как Джин? — Хан понизил голос в надежде, что Джин не трется где-нибудь около кухни и его не услышит.       По лицу Феликса все было понятно: сосредоточен больше, чем обычно.       — Все в порядке, насколько возможно. Молчит и цедит безалкогольное пиво, — Феликс забрал у Марты две тарелки, чтобы отнести в гостиную, — постараюсь накормить его, а то на прощании он к еде не прикоснулся.       — Крылышки будут минут через пятнадцать-двадцать, — оповестил Минхо, раскладывая их по противню, — уверен, от них Джин не откажется. Если захочется еще, я быстро соображу дополнительную порцию.       — Или я, — Хан подлез под руку Минхо и забрал чашку, в которой он обваливал крылья, чтобы не мешалась. Он поставил ее в раковину и повернулся к Феликсу, — можешь еще пива захватить. Чтобы потом не таскаться.       — Ес, босс, — Феликс удалился в гостиную, чтобы потом вернуться и за связкой холодного пива. Впрочем, без помощи Марты он в собственном двустворчатом холодильнике точно не сориентировался бы.       Хан снова глянул на Феликса, все еще не уверенный, что достаточно убедился в состоянии Джина. Он волновался по поводу каждого своего жеста, потому что хотел одновременно и пожалеть, и не напирать, чтобы Джин не задыхался в излишней жалости, которая на деле мало чем помогает. Единственный, кто точно мог считать состояние Джина — это Феликс.       Тот, конечно же, почувствовал чужое беспокойство.       — Все в порядке, — одними губами сказал Феликс, безошибочно угадывая мысли Хана, — все окей. Просто дай ему время.       Феликс захлопнул бедром дверцу холодильника и посмотрел на свою повариху.       — Марта, ты точно не хочешь остаться с нами? — он приподнял связку из шести банок пива. — Выпьем. Если что, у Джина есть безалкогольное, он поделится.       Марта, улыбаясь, утерла руки о свой шикарный коричневый фартук с кожаными наплечными ремнями, которые носили мясники в бургерных или бариста.       — Нет уж, ребята, — она всунула ему в свободную руку миску с овощами, — отдыхайте. Я поеду домой, а с утра вызову горничных, так что можете не переживать об уборке и насладиться вечером. Официально разрешаю устроить бедлам, мистер Ли.       Феликс трагично вздохнул, глядя на овощи.       — Ну, с таким питанием не разгуляешься…       Марта пожурила, уперев руки в бока.       — Это мистеру Хвану, потому что ему не помешают витамины. Завтра приготовлю ему стейки, мясо уже замариновала.       — Почему ты любишь его больше, чем меня? — надулся Феликс.       — Потому что он не прячет от меня чипсы по всему дому!       — Я же не мужиков по шкафам прячу! — возмутился Феликс.       Марта покачала головой.       — Год назад, мистер Ли. Хоть и было лишь дважды.       Феликс быстро оказался у выхода из кухни.       — Все, я ушел!       Минхо коварно расхохотался, ощущая вкус возможного шантажа, а Хан открыл рот, не веря, что Феликс и правда был такой прошмандовкой, чтобы спалиться с мужиками из Гриндера перед своей прислугой.       — Наша тусовка закончится глубоким сном на диване, — заверил Марту Минхо, — вряд ли мы уйдем в отрыв после просмотра сериала. Разве что Хани, — хмыкнул он, — напьется и начнет танцевать на столе.       Хан хотел возмутиться, но Марта опередила его с ответом:       — Ну, снимите мне тогда видео, будет, что девчонкам-горничным показать.       — Эй! — Хан возмущенно пихнул Минхо бедром, пока тот коварно лыбился.       — Так, все, — Минхо стянул с себя выданный Мартой фартук, оставаясь в футболке и спортивных штанах. Футболка была совершенно обычной, но то, как она обтягивала спортивное тело Минхо, немного выбивало Хана из колеи, — я поставил таймер. Можем начинать просмотр сериала.       — Командир какой.       Хан, окончательно осмелев, легко ущипнул его за бок, а потом припустил с кухни, спасаясь от Минхо, дернувшегося его поймать.       Хан поерзал на месте, переживая после начала просмотра, понравится ли сериал его друзьям. Он обожал «Теда Лассо» и пересматривал его несколько раз в минуты, когда было особенно грустно. Ребята выглядели заинтересованными. Джин расслабленно откинулся на большую диванную подушку, позволяя Феликсу приластиться к себе. Он мало говорил, не смотрел в их сторону, выглядел бледным, но то, как утыкался порой носом в затылок Феликсу, давало понять, что он не в прострации. Его глаза моргали, горло глотало, руки обнимали Феликса, прижимая спиной к своей груди, а сердце, наверное, спокойно стучало, потому что самое страшное уже закончилось. Феликс поглаживал кончиками пальцев его руку, лежащую на собственном животе, словно напоминая о происходящем в реальности. Будь Хан один, и ему было бы неловко наблюдать за ними, но он знал, что их присутствие для Джина очень важно, даже если он не будет активно участвовать в обсуждении сериала.       Минхо сидел совсем рядом, касаясь своим бедром Хана.       И если Хан немного паниковал по этому поводу, то кто вообще может его осудить? Он пытался не смотреть на бедра Минхо, но это было сильнее него. Хан сглотнул, когда Минхо, сделав глоток пива, потянулся вперед, подхватил со столика пару кусков сыра и закинул их в рот, облизывая губы. При этом его бедра чуть напряглись, и Хан просто не мог…       — Кажется, я понял, что меня пугает в мужчинах больше всего, — вдруг задумчиво протянул Феликс.       — Член? — хмыкнул Минхо.       Хан рассмеялся, не сдержавшись, когда отмерший Джин и Феликс посмотрели на Минхо с абсолютно одинаковым я-тебя-умоляю взглядом. Они настолько синхронизировались, что Хан просто не мог сдержаться.       — Так что же? — все-таки уточнил он.       — Перспектива, что они могут отрастить усы, — Феликс сделал большой глоток пива. — Кошмар.       Хан тут же посмотрел на Джина.       Тот цокнул.       — Даже не думай представлять меня с усами, — предупредил он.       — Увиденного не развидеть, — Хан, пользуясь случаем, сильнее навалился на Минхо, делая вид, что пытается на всякий случай отодвинуться подальше от Джина. — Тебе бы пошло. Наверное.       — Никаких усов, — Феликс скривился, — никогда. Иначе я тебя ночью обрею. Опасной бритвой. У меня лежит несколько.       Хан ошарашенно уставился на него.       — Бог мой, вообще ни разу не маньячно, чувак! Ты в курсе, что есть триммеры?       Джин тихо, но уверенно рассмеялся следом за угорающим Минхо, а потом отставил банку с безалкогольным пивом, чтобы сильнее обнять Феликса и вздернуть его повыше, прижимая к себе.       — Можешь не переживать по этому поводу, — шепнул он Феликсу в ухо, понизив тон и закончив совсем уж шепотом, чтобы, очевидно, ни Хан, ни Минхо не услышали: — не хочу, чтобы у тебя из-за моей щетины было раздражение где-нибудь.       Феликс на это поджал губы, чтобы сдержать рвущуюся широкую улыбку, и ничего не ответил.       Хан вдруг почувствовал, как сильная рука Минхо обхватывает его поперек талии, крепко прижимая ближе. Он замер, хотел что-то сказать, но наткнулся на короткий, но теплый взгляд Феликса, который тут же отвернулся, принимаясь что-то говорить Джину — Хан даже не смог фокусироваться на том, что именно, хотя Феликс не то, чтобы шептал. Он мог чувствовать только вздымающиеся от дыхания ребра Минхо, к которым был прижат спиной, и его теплую руку поперек собственного живота.       — Удобно? — спросил Минхо, обдавая дыханием макушку Хана.       Хан вытянул для удобства ноги, подумал, что огромные диваны придуманы на небесах, и уложил руку на кисть Минхо.       — Удобно, — ответил Хан, откидывая голову его на плечо и сосредотачиваясь, наконец, на сериале.       На экране простодушный и доверчивый Тед Лассо играючи отвоевывал свой подход к работе у холодной и неприступной Ребекки Уэлтон, не подозревая, что спустя время они станут настоящей семьей вместе со всем футбольным клубом «Ричмонд».