И я не вернусь вслед за ней

      Она поразительно реальна, а вокруг ничего нет, только белый свет, — я ничего не могу разглядеть. Несколько долгих секунд она не шевелится и даже, кажется, не дышит. Я протягиваю руку к голой спине, чтобы коснуться, чтобы убедиться, что она реальна. Но в самый момент, когда почти касаюсь, а сон рассеивается совсем, она встаёт сама.       — Привет, — поворачивается ко мне.       Мой взгляд мгновенно застревает на её улыбке — ничего не вижу, кроме ровного ряда зубов, алых губ и ямочки на щеке.       — Эй? — снова зовёт она. — Хлоя? Доброе утро?       Серьга-перо в последнее время грозит сорваться с её уха. Почему она до сих пор носит это перо?       Я хочу приблизиться и к нему, но замечаю, что теперь рука никак не поднимается. Тогда прилагаю усилия, чтобы проснуться окончательно, и с губ срывается:       — Доброе… утро…       — Всё нормально?       Солнце светит прямо мне в лицо, когда Рейч встаёт и уходит из поля зрения. Быстро надев футболку, она возвращается на кровать и становится на коленях передо мной:       — Детка? Ты как?       Голова немного гудит, но в целом я не нахожу причин, чтобы чувствовать себя так потерянно. Приняв за причину доставучий утренний свет и летнюю жару, я раздражённо тру лицо.       — Ненавижу мудака, который придумал утро, — выдаю с трудом. — Каждый день хуже предыдущего.       — Так уж хуже? — смеётся Рейчел.       Она щекотно целует меня в шею. Хотя утро от этого мгновенно превращается из поганого во вполне сносное, я в ответ фыркаю:       — Что это ты такая радостная с утра?       Рейч падает рядом со мной, ложится вплотную и игриво пожимает плечами:       — Просто так. Хочешь, не пойду от тебя никуда?       Тут на смех пробивает уже меня:       — Ты так через день говоришь. Хочу. Только ты после этого всегда уходишь.       — И всегда возвращаюсь. К тебе.       Она находит мою руку между нами и цепляется мизинцем за мизинец. Я поднимаю руку, чтобы было удобнее держать. Недавно обновлённая тату в виде звезды на её запястье, случайно попавшись на глаза, неожиданно вызывает странное тепло у меня в груди.       — Я думала, ты ищешь причину, чтобы прогулять работу, — говорю негромко, — а ты всегда в целом спрашиваешь?       — По-разному. Я стараюсь сохранять немного загадки и держать тебя в тонусе, Прайс. А то тебе наскучит.       — Наскучит — что? — не понимаю.       — Мы.       Я мгновенно вспоминаю, как когда-то давно боялась подобного. А ещё вспоминаю, как встретила её вчера сразу на пороге после долгого дня (был почти час ночи). Несмотря на усталость, рады друг другу мы были одинаково искренне — будто не виделись несколько недель.       — Не наскучит, — спокойно говорю я. — И вообще… сколько, по-твоему, мы встречаемся?       На риторический вопрос, подразумевавшийся совсем не к тому, она отвечает:       — Пару месяцев? Скоро как раз конфетно-букетный кончится — и жди беды.       Внезапно даже шутливый её ответ сбивает меня с толку: а правда — как считать? Мы ведь и расставались, и долго не называли, что между нами происходит, я не…       — О нет. Ты считаешь? — ужасается Рейч. — Хлоя, не надо, забудь. Мы всё ещё в академии…       Меня саму неподдельно ужасает получившийся десяток лет с первого взгляда в сторону Рейчел Эмбер. Но я хватаюсь за возможность тоже поцепляться к ней этим утром и прищуриваюсь:       — А мы считаем с начала первого года в академии? И… тот перерыв… а когда…       — Не надо, — вздыхает она. — Прошу, не надо.       Я думаю продолжить её донимать, но Рейчел принимает решение встать раньше. Снова повернувшись ко мне спиной, она смотрит в окно, а спустя несколько секунд задумчиво произносит:       — У тебя не бывает ощущения, что жизнь после двадцати нам не к лицу?       Ей вообще-то всё к лицу, но я не думаю, что сейчас это правильный ответ — даже если это правда.       — Ты хотела бы на всю жизнь застрять в школе? Я — нет.       — Нет, — улыбается она. — Просто привыкла думать, что всегда буду такой, как тогда. Но жизнь продолжается… и мы меняемся…       Кажется, я понимаю, о чём она говорит; особенно зная, сколько раз я чуть навечно не осталась восемнадцатилетней. Жизнь после тех лет мне представлялась только хуже и хуже, а любые изменения — как хорошие так и плохие — пугали до сумасшествия. Но теперь я спокойно отношусь к проходящим годам.       Наверное, потому что годы проходят не просто так, а с какими-никакими успехами и взаимопониманием с Рейч. Вот лет пять назад я была в ужасе перед каждым днём и чуть её не потеряла. Если бы я осталась той непутёвой девчонкой под кайфом (а она осталась непередаваемо потрясающей девчонкой под кайфом), и выяснилось бы, что я доверилась Рейчел Эмбер дважды зря, — сейчас я бы уже болталась в петле.       — Тебя это пугает? — Меня вот пугает серьёзный тон разговора, поэтому добавляю: — Что мы не сторчались где-нибудь в двадцать? Мы ещё успеваем на поезд двадцати семи, знаешь…       — Это было бы нелепо, — морщится Рейчел. — Я теперь из принципа хочу состариться. Будем старыми сексуальными рок-звёздами.       Вот сейчас можно, понимаю.       — Я думаю, тебе всё к лицу, Рейч. И хорошо, что мы там не остались.       Не знаю, «там» — это в подростковых годах или в Аркадии. Или в академии. Или в разбомбленной квартире, где мы ютились первое время. Или по отдельности — она в Лос-Анджелесе, а я — в нигде.       — Сходим вечером на пляж? — как ни в чём не бывало приглашает она.       — Конечно, — задумчиво киваю. — Что за повод?       — Вот видишь, тебе обязательно нужен повод, — нежно улыбается Рейчел.       — Рейч, я же…       На её тумбочке громко трезвонит телефон — приходят одно за другим несколько сообщений.       — Никакого повода, детка, — смеётся она, тут же беря в руки мобильник, — но ещё не вечер. И если… — Она вчитывается в сообщения, затем кивает: — Ага, пора собираться. Я вчера полдня директора зала уговаривала выставить фотки одного гондона, до него дошло наконец, что это хорошая идея.       — А зачем тебе продвигать гондона, если он гондон?.. — зачем-то подмечаю я, дежурно проверяя свой мобильник. На нём ничего.       — Он как человек гондон, а как фотограф — очень даже норм, — невозмутимо отвечает Рейч. — Это моя работа, если я не буду отыскивать и продвигать таких вот гондонов, мы не сможем позволить себе эту квартиру. Талантливых милых художниц, как та, которую мы обсуждали на прошлой неделе, к сожалению, приходится поискать.       Она отрывается от телефона и возвращается ко мне, чтобы поцеловать в щёку, а потом переключает всё свое внимание на шкаф с одеждой. Открыв дверцы, Рейчел обращается скорее к нему, чем ко мне:       — Я сегодня опять задержусь, появился шанс пофоткаться. Ты же не против погулять вечером?       — Думаю, Тони найдёт чем меня занять, — пожимаю плечами.              На улице сегодня страшная жара, я иду к автомастерской перебежками от тени к тени. К концу пути так хочется окунуться в холод, что двери я едва не выбиваю, а к раздевалке топаю, матеря всё, что попадается на глаза.       Прилавок пустует. Как только я это замечаю, Антонио показывается на пороге гаража:       — Прайс! Тебя точно за смертью нужно посылать! — Он указывает на часы на стене за прилавком, которые, между прочим, точно спешат минут на десять: — Смена началась час назад.       — Представляешь, сигареты такими длинными стали, — бурчу я. — Я её курила-курила, а она всё не скуривалась.       — Что мешало тебе курить на бегу?       — Мама учила не бегать с посторонними предметами во рту, — пожимаю плечами. — И что если Тони не дёргает меня с утра по мобиле, можно не париться.       Со вздохом Антонио качает головой:       — Туше, девочка. Вчерашний аккумулятор ждёт без проблем, а больше клиентов пока нет.       Он невнятно говорит что-то ещё, но я решаю побыстрее разобраться с работой, поэтому неопределённо кивнув и бросив «Уже иду», скрываюсь за дверью раздевалки.       Когда я выхожу, Тони всё ещё ждёт у гаража, скрестив руки на груди. Я пародирую его позу, встав напротив, но Антонио в ответ только жестом приглашает пройти в гараж. Я думаю спросить, чего он дожидается, но передумываю в последний момент.       Интуиция тем не менее не обманывает меня: стоит только открыть капот машины с убитым аккумулятором, Тони говорит мне в спину:       — Это тебе везёт — работы могло быть навалом, а я не написал. Мало ли. Лучше приходи теперь по расписанию.       — Ага, босс, — не вдумываясь, бормочу я. Весь аккумулятор оказывается покрыт толстенным слоем пыли и песка, будто их туда сыпали специально. Клеммы поддаются ужасно, словно посылая меня таким образом на хер. Я, естественно, посылаю в ответ: — Ебучая ты хреновина… Я это не тебе, Тони. Так что ты хотел?       — Я серьёзно, Прайс. Как насчёт того, чтобы перестать забивать хуй на свой потенциал?       — По-моему, у меня всё нормально с потенциалом, — с трудом отвечаю я, вытягивая старый аккумулятор из машины. Бросив его на пол, оборачиваюсь к Антонио: — Я думала, у нас понимающий коллектив, ценится каждый сотрудник и их здоровый сон.       — Напоминаю, у нас все сотрудники — ты, я, да Арчи, — хмурится он, видимо, с намёком, что рук, бывает, не хватает, — а он сегодня болеет. Я, несомненно, ценю каждого, но мне важен не только ваш здоровый сон, но и ваши возможности. Подумай о том, что я сказал.       Таким образом поставив точку, он наконец уходит обратно за прилавок. Я только закатываю глаза и возвращаюсь к работе. Когда Тони не стоит над душой, новый аккумулятор с небывалой простотой встаёт на место, клеммы защёлкиваются, гайки закручиваются, и машина в итоге с лёгкостью приходит в норму. Я даже кричу ему:       — Это никакой не потенциал, босс! Это ты на мозги перестаёшь капать — и сразу всё работает с полпинка!       Тони что-то даже отвечает, но я не слышу. Разделавшись с работой, я выхожу обратно в главное помещение, чтобы найти его за прилавком со сборником кроссвордов в руках. В мастерской такая тишина, что слышно лёгкое гудение нового кондиционера и проезжающие мимо машины. Я выкатываю второй стул на колёсиках к прилавку и устраиваюсь рядом с боссом, чтобы ему не было одиноко в такой свободный день.       После короткой паузы Тони вдруг хмыкает:       — Знаешь, как мне кажется, у нас в коллективе всё прекрасно с пониманием. — Дождавшись, пока я подниму на него голову с вопросительным выражением, он продолжает: — Мне вот ужасно хочется нормальный кофе. Уверен, ты меня поймёшь.       Я в ответ скрещиваю руки на груди и притворно меряю его вопросительным взглядом. Тогда Тони со вздохом достаёт из бумажника десятку:       — Я предполагаю, что ты тоже захочешь нормальный кофе и… покурить ещё одну длиннющую сигарету?       — Я правильно понимаю, что ты сегодня доебался до меня за опоздание, а теперь просишь сбегать за кофе, пока ты откисаешь под кондёром в жару? — замечаю.       Тони начинает кряхтеть так по-стариковски, что становится ужасно смешно и хочется притащить ему кофе хотя бы просто за актёрские старания. Но я изо всех сил держу лицо.       — Я не молод, Хлоя…       — Тебе сорок! У меня отчим старше, до сих пор скачет как в жопу ужаленный!       — Старый и одинокий… — внезапно он говорит ещё и с отчётливым испанским акцентом. — Я же чего доёбываюсь… без тебя эта автомастерская пропадёт! Я без тебя как без рук…       — Ладно, заканчивай свой трёп, — забираю наконец у него купюру. — Лучше бы показал мою значимость повышением зарплаты.       — Приходи вовремя — и, возможно, увидишь положительные изменения, — пожимает плечами Тони. — Ты думаешь, я просто так завёл эту тему?       Я хочу огрызнуться, но, встав со стула, случайно еле заметно оступаюсь. А когда восстанавливаю равновесие, от былого желания не остаётся и следа. Я только ошалело смотрю сначала на свои руки, схватившиеся за спинку стула, а потом на Тони, два года назад давшего мне подходящую работу и с тех пор ни разу по-настоящему не ебавшего мой несчастный мозг, — и осознаю, что он, быть может, не прикалывается, когда периодически разгоняет что-то про меня и мой потенциал. Я ведь правда не на похуй работаю в его автомастерской и правда знаю что делаю.       За шутками Тони иногда скрываются намёки: может, мастерская без меня на самом деле не пропадёт, но я действительно здесь нужна. Может, про повышение зарплаты в обмен на чуть большую ответственность с моей стороны он вовсе не врёт и не шутит.       — Ты чего? — серьёзно спрашивает он. — Голову плавит? Дать воды?       — Ничего, — отмахиваюсь я. — Тебе кофе со льдом?       — Конечно. Ты уверена…       — Да, я в норме. Слушай, давай так: у меня длинный день, скажем, до восьми, а на следующей неделе попробуем… нормированный график… фу…       — С чего это у тебя длинный день?       — Жду, пока освободится мисс Эмбер, — неловко улыбаюсь я. — Рейч пригласила погулять вечером.       — Понял-понял, — хохочет Антонио. — Молодчина, девочка. Давно её не видел, как она?       — Ничего. Работает много на этой неделе.       — Чересчур?       — В самый раз, — отвечаю я.       Честно признаться, я работаю куда больше, чем Рейч. Она всё-таки старается придерживаться графика, задерживается очень редко — и то ради какой-нибудь важной тусовки или фотосессии. Я же упрямо посылаю график на хер, будто он меня обидел. Иногда даже нарочно — как сегодня, когда ни опаздывать, ни спешить мне было ни к чему. Наверное, отголоски первых месяцев жизни в Калифорнии донимают до сих пор — только зачем это? Жизнь теперь совсем другая.       Как ни стыдно это признавать, получается, Тони точно дело говорит…       — Ладно уж, давай по-твоему, — соглашается он. — Только отнесись к этому серьёзно, ладно, Хлоя? Переработки меня тоже не устраивают.       На этот раз я киваю действительно всерьёз.              До ближайшей хорошей кофейни топать всего-то на соседнюю улицу, поэтому я не тороплюсь, а немного отойдя от автомастерской, закуриваю, как и предложил Тони. От сегодняшнего пекла быстро прячусь под первым попавшимся козырьком. Мимо при этом неспешно идёт парень в шортах и чёрной толстовке — непринуждённо ест растаявшее мороженое в вафельном рожке. Самоубийца.       Из колонки кафешки рядом играет приятный инди-фолк, который поначалу я узнаю очень смутно. Требуется долгий мыслительный процесс, чтобы распознать Ангуса и Джулию Стоун, хотя раньше я точно слышала их часто (очень уж их музыка напоминает мне о Рейч). Трек вовсе никак не могу вспомнить, о чём же там…       Взгляд вдруг цепляется за знакомое имя на рекламной панели ближайшей автобусной остановки. Под именем соответственно — название мероприятия, дата, время и, чтоб мне ёбнуться, название прекрасно известной мне галереи. Всё это на фоне размытого силуэта — наверное, одна из её фоторабот. Я тру глаза, потом проверяю голову и вспоминаю, что стою в тени, значит, так мощно припечь не могло. Только после искренне смеюсь:       — Да ну нахуй!..       Тушу наполовину скуренную сигарету, достаю телефон, фоткаю рекламный постер и отправляю Рейч: «прикинь, увидела у вас знакомое лицо, хаха. — Следом дополняю: — то есть имя».       Рейчел отвечает почти сразу: «О, я хотела тебя спросить сегодня. Это же та Макс, которая тебя обидела, да? С которой я умудрилась дважды разминуться?»       «обидела?» — недоумеваю я.       «Загостила? — поправляется Рейч. — Я хз, как это назвать, сорри, детка».       «проехали, — быстро печатаю и отправляю. Затем: — что она у вас делает? это ты тащишь выпускников Блэквелла??»       «Боже упаси, — мгновенно приходит ответ. — Она приедет с лекцией, за лекторий отвечает другой куратор, не я. Вообще я бы кинула почти всех выпускников Блэквелла в чс».       Я хмурю брови, глядя в экран телефона и только спустя минуту или около того наконец решаюсь спросить: «с лекцией?»       В этот раз ответа приходится подождать — наверное, Рейч занялась чем-то на работе. Убрав мобильник, я закуриваю ещё одну сигарету, бросаю последний взгляд на рекламную панель и иду наконец за кофе.       Уже на выходе из кофейни получаю от Рейчел сообщение: «Она известная фотографка в Вашингтоне, теперь делится мастерством. Тебя с детства окружают сплошные таланты, Хлоя Прайс».              Когда я в последний раз видела Макс Колфилд, мы по-дурацки столкнулись на улице неподалёку от Блэквелла. Той осенью Рейчел только сбежала, и я всё не могла найти себе места от тоски. А Макс, как выяснилось, вернулась, чтобы учиться у какой-то гениальной фотографки на курсе. Меня тогда передёрнуло от одной только мысли: вернулась в Аркадия-Бэй, чтобы учиться в Блэквелле; явно не горела желанием налаживать со мной связь.       Мне, моей матери и скорее всего в некоторые моменты даже себе самой она, конечно, говорила иное. Мы даже пообщались немного в тот день, когда столкнулись, но дальше не пошло: договорившись встретиться позже, она слилась, а сообщениям вернулся прежний холодный тон всего пару дней спустя. Ей не потребовалось и недели, чтобы понять, что на меня не стоит тратить силы.       Хотя справедливо сказать, мне самой было до пизды: годы абсолютного игнора от лучшей подруги, самой близкой подруги, не лечатся одним её неловким появлением и парой разговоров ни о чём — а мы говорили ни о чём. Я не знала, как говорить с ней о себе или о Рейчел, которая вообще-то волновала меня до ужаса, пока Макс мялась и сама избегала конкретики.       Мать позже отругала меня как подростка (которым в девятнадцать я отчасти всё-таки ещё была), мол, я кругом вижу врагов, и к этому приплела Дэвида, что меня окончательно выбесило. Мы не разговаривали две недели, хотя из дома я не сбегала (на свалке было до слёз тошно), старались не сталкиваться и не взаимодействовать. Потом мама как-то поймала меня в «Двух китах», взяла перерыв, отвела за кафе и извинилась. Только после этого я осознала, что всё всерьёз: Рейчел исчезла, а Макс, появившись из ниоткуда, так же неожиданно растворилась в воздухе. И я со всем этим одна.       Каждый раз вспоминая ту осень, я нервно смеюсь. Смеюсь и теперь, пока ставлю в пазы новое колесо только что с трудом заехавшей к нам Тойоты. Прокатывая мимо второе колесо на замену, Тони недоверчиво косится в мою сторону:       — Тебе точно сегодня нужен длинный день, Прайс? Ты с ума сходишь. Когда Рейчел за тобой заедет?       — Я не уверена, что заедет, — пожимаю плечами, быстро закручивая гайки. — Жду отмашки. И всё со мной нормально!       Когда Рейчел прислала открытку, это ощущалось как несколько выстрелов в грудь. Её родители прекратили всякие поиски, сразу решив, что она просто сбежала, и мне сказали забить, а я не могла, чёрт подери, забить. Что значит «забить»?! Она бы меня так не бросила!       Она и не бросила — она прислала открытку из ЛА. Там было что-то вроде «Подвернулся шанс, и я уехала. Знаю, будешь меня искать. Пойми, я этого не хочу. Я хочу для тебя лучшего». Моё лучшее захотело для меня лучшего, а меня спросить забыло.       Тогда я злилась страшно, а теперь даже не могу это полноценно вспомнить. Ночь, когда она приехала, ещё могу восстановить в памяти, а почти все полтора года до неё — нет. Да мне и дела теперь до этого нет. Как до Макс — какая теперь разница?       Если смотреть на вещи так, я до безумия рада, что время идёт, и всё меняется. Потому что на беды, которые меня чуть не убили, к счастью, становится искренне насрать.       «Давай заеду за тобой около восьми? — приходит от Рейч во время перерыва после пары внезапных клиентов. — Я, кстати, выбила тот контракт. А сейчас еду фоткаться».       «тебе Тони, что ли, написал, что я здесь подыхаю? — с сомнением печатаю я. В ответ на второе пишу: — то есть повод на сегодня нашёлся? как скоро галерее присвоят твоё имя?»       Рейчел отвечает сразу: «Надеюсь, на следующей неделе. А то к концу года у меня в планах мировое господство». После небольшой паузы приходит следующее сообщение: «…с чего вдруг ты подыхаешь? Если нужно искусственное дыхание, я, пожалуй, ускорюсь».       На этой ноте я решаю всё-таки закрыть смену пораньше в свой длинный день.              Между восемью и девятью вечера солнце садится. В свете заката мы проходим по пляжу в поисках местечка, где людей не очень много.       — Со следующей недели у меня нормированный график! — провозглашаю я. — Это ужасно, но нужно адаптироваться до тех пор, пока мы не захватим мир!       Рейч усмехается как-то неохотно:       — Захват мира потребует чуть больше времени, Пинки. Ты справишься?       Я приобнимаю её на пару секунд, а потом опережаю на шаг и разворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом:       — Если серьёзно, думаю, да. Тони вроде как пытается таким образом раскрыть мой потенциал.       — Ничего себе! А может, и правда мы захватим мир раньше, чем я ожидаю.       Я улыбаюсь в ответ, а после замечаю, что что-то изменилось. Обведя взглядом её лицо ещё раз, понимаю:       — Ты сняла украшения?       Рейчел рассеянно касается мочки уха.       — Да, для съёмки пришлось снять, там такой концептуальный фотосет… а обратно надевать не захотела. Давай поищем под мой стиль что-нибудь новое? Старые серьги мне надоели, а перо всё равно со дня на день рассыпалось бы в прах.       Кажется, я утром подумала то же самое. От осознания этого у меня бегут мурашки. Я снова иду вровень с Рейч и как бы невзначай беру её за руку.       — Почему ты так сказала утром? — начинаю, замедляя шаг. — Что-то про возраст. Экзистенциальный кризис перед Днём рождения?       — Я же сказала почему, — хмурится Рейчел после короткой паузы, — я думала… что останусь прежней, что мои мечты останутся прежними, что мы с тобой всегда будем одинаковыми. А теперь я чуть ли не в каждом дне замечаю, что всё не так.       Я поджимаю губы, потому что совершенно не знаю, как ответить.       — Скажешь, это очевидно? — вдруг продолжает она, скрестив руки на груди. И бормочет: — Подростковая фаза всегда заканчивается, всё меняется и…       — Я тебе не мать, чтобы вешать лапшу про подростковые фазы, — вырывается у меня. Чтобы эта отдельная фраза не была похожа на наезд, добавляю: — Я не думаю, что… это так уж очевидно, я ведь о таком не задумывалась никогда. Значит, для меня ни черта очевидного здесь нет. Я бы не стала читать тебе лекции, особенно если...       — Я знаю, — отрезает она и встаёт на месте.       А я сразу встаю рядом с ней.       — Рейч, в чём дело?       К моему удивлению, она опускает взгляд:       — Что мы будем делать дальше?       — Дальше?       — Что, если… всё изменится, мечты кончатся, и мы осядем здесь… ни с чем? Или… Я до сих понять не могу, как очутилась в этой чёртовой галерее — вдруг я на самом деле занимаюсь полной хернёй и продвигаю там херню… или жизнь уведёт оттуда куда-то ещё. А я не могу быть вечным двигателем наших переездов, Прайс, это же…       Я стою перед ней в ожидании продолжения, но Рейчел так и замолкает на полуслове. Она по-прежнему держит руки скрещёнными на груди и старается сохранять нейтральное выражение лица, но то и дело теряется. Я никогда её такой не видела.       Потерявшаяся, засомневавшаяся Рейчел Эмбер — это какой-то кошмарный комок нервов. Это напоминает её состояние, когда что-то идёт не по плану, — она бывает жутко нервной и злой. Но сейчас она не злая, а расстроенная. Нервная и расстроенная. И — внезапно — я впервые за несколько лет не знаю, что в такой ситуации делать. Потому что понятия не имею, с чего вдруг она так переживает.       — Ты устала? — спрашиваю, отчаянно ухватившись за последнее сказанное. — Ты всегда тащишь, а я волочусь следом, так? То есть я надеялась, это осталось в школе, но если тебе кажется так до сих пор…       — Кажется?       — Прости меня. Хорошо? Я не настолько амбициозна, вот я никуда нас и не тащу. Мне хватает того, что есть, — потому что мы не сдохли и мы вместе. Может, нам и не нужно больше, чтобы ты…       — Я об этом и говорю! — не выдерживает она.       До меня внезапно доходит:       — Мать твою, Эмбер, ты что, боишься, что наши отношения… что мы в целом держимся только на адреналине? Поэтому говорила что-то про скуку и ужасно…       — У меня были цели, Хлоя! Были какие-то идеи, пусть и детские! А теперь я без пяти минут престарелая продюсерка из Калифорнийской галереи. Вот только я не знаю, что делать между сегодня и моментом этой самой старости! И, естественно, я переживаю, как бы тебя веселить! Ты от скуки к Анонимным Алкоголикам пошла, а они тебе ещё и действительно помогли! Вдруг ты от скуки крестиком вышивать начнёшь?!       — Не поняла — ты сейчас наезжаешь на меня за то, что я стала меньше пить? — Я снова перебираю в голове всё, что она сказала, а вывод напрашивается тот же: — У тебя кризис среднего возраста в двадцать пять… или что это…       Рейчел вдруг обессиленно вздыхает и садится на песке. Я даю нам обеим пару секунд и только после сажусь рядом.       Происходящее мне о чём-то напоминает, но я никак не могу понять, в чём дело. Может, такой разговор у нас уже был? Может, она такое уже говорила? Кажется, нет.       — Я тебя сейчас правда не очень понимаю, — признаю удручённо.       Рейчел только качает головой. Не в настроении терпеть неизвестность и непонимание, я в меру возможностей продолжаю разговор:       — Не помогли мне Алкоголики, я сходила один раз не знаю зачем, охуела и помогла себе сама. Я до сих пор в состоянии справиться с проблемами сама. Как и ты. Но в этой ситуации ты, кажется, не…       — Ой да иди ты, Хлоя…       — Я к тому, что мы можем вместе поломать голову над твоей проблемой. Особенно если это связано с отношениями — глупо было бы решать такое поодиночке. — Рейчел молчит, поэтому я решаюсь предположить: — Я тебе на самом деле не нравлюсь? Тебе не нравится со мной быть? Тебе хочется, чтобы было как раньше, но что-то поменялось, и ты больше…       Она вдруг поворачивается на меня с таким шокированным выражением, что в её искренних чувствах сомневаться не приходится. Мысленно выдохнув, внешне я непринуждённо пожимаю плечами:       — Надо было отмести самые простые варианты. — В надежде, что она услышит меня теперь, я добавляю: — Тебе не нужно никаким образом меня развлекать. Ты думаешь, если не заботиться о моём увеселении и не устраивать переезд каждые пару лет, я опять на наркотики сяду? Или ты мне разонравишься?       Последнее я даже думала не говорить, но глядя, как она меняется в лице, с ужасом понимаю, что это правда её заботит. И вместе с тем осознаю, что настолько явно вижу её искренние эмоции очень редко. Я почти могу прочитать ответ в глазах, пока сама негромко с удивлением произношу:       — Ты правда думаешь, что мы сосуществуем на одном только адреналине, Рейч?       — Я не думала, что у нас получится так серьёзно, когда согласилась попробовать. А теперь не знаю, что дальше, и ответ «Ничего» меня не устраивает. Я не умею… так.       Это я тоже чувствую как нечто знакомое. Получается даже вспомнить: когда нашлись нормальная квартира и работа, я не могла найти себе место от спокойствия. Я не понимала, почему больше не нужно терпеть всякую херню, почему ничего и никто не угрожает ни нам, ни мне в частности. Поэтому пока Рейчел занималась модельными делами, поднималась по карьерной лестнице и обрастала связями, я работала и бухала. А потом чуть не убилась посредством аварии и решила, что пора заканчивать.       И теперь, судя по всему, Рейчел только-только сталкивается с ужасающей правдой: мы можем жить нормально.       — Теперь понимаю.       — Правда?       — Сколько тебя знаю — ты стремилась куда-то наверх. И теперь ты наверху, а под ногами ни черта нет. Я так себя почувствовала, когда мы нашли эту квартиру в Санта-Монике, потому что моей целью было выбраться, а не достигнуть высот. И когда я выбралась — всё.       — Всё? — удивлённо повторяет Рейчел. Затем задумывается и поднимает на меня глаза: — Почему мы об этом не говорили?       — Не знаю… то есть… я не умела разговаривать, это не секрет. И не хотела показывать перед тобой слабость. Думала, если ты засомневаешься во мне в такой момент, всё точно пойдёт по пизде.       — Ты думала, я тебя брошу после всего, что мы пережили?       — Или не бросишь — из жалости, — дополняю.       — Я не… я не знаю, Прайс, — честно вздыхает она. — В старших классах ещё могла придумать какую-нибудь отмазу для себя, чтобы спалось легче, и исчезнуть. Но потом — вряд ли.       — А как сейчас? — вырывается у меня.       Я тут же прикусываю язык: неужели я до сих пор о таком переживаю? Жду, что она одним днём свалит подальше? Бросит меня?       Рейчел приближается, чтобы сказать:       — Посмотри мне в глаза, догадайся до ответа сама и больше об этом не думай.       — Это глупо. Мало ли до чего я там догадаюсь? — Глядя, как она хмурится, продолжаю прежний разговор: — Слушай, это прозвучит хуёво, но вероятнее всего нам предстоит долго жить примерно так, как мы живём сейчас, — то есть нормально. А однажды мы вообще рискуем проснуться нашими родителями и, прости меня, Эмбер, но если придётся выбирать, на кого нам быть похожими, я предпочту своих.       — Сто процентов, — кивает она. — Отношения в моей семье — ебучий кошмар. — Это маленькое отступление позволяет ей собраться с мыслями. — Дело даже не в том, что иногда будет… спокойно. Меня пугает не только спокойствие, меня пугает… как всё меняется… вдруг я…       Она замолкает и отворачивается. Накрыв её плечо ладонью, я пытаюсь добиться ответа:       — Вдруг ты — что? — Рейчел молчит, так что я позволяю себе сказать, что приходит в голову: — Вдруг ты не будешь знать, что делать? Не будешь успевать за переменами?       — Вроде того. Сама задала тренд и боюсь за ним не угнаться.       — И что тогда?       — В каком смысле?       — Ну, ты же не можешь лечь и умереть, если не успеешь... за своим трендом. Получается…       — Мне неприятно от этого разговора. Пойдём домой.       — Почему?       — Потому что я не знаю, как быть взрослой, Прайс! — взрывается она, почему-то обращаясь к воде перед нами, а никак не ко мне. — Я думала, я такая взрослая в пятнадцать — просто обосраться! В восемнадцать думала, что у меня есть мозги, особенно когда мужики говорили, какая я умная не по годам! А потом оказалось, что всё это…       — Херня собачья.       — …херня собачья! Спасибо. И теперь — мне всё ещё прекрасно даются вещи, которые я могу контролировать с первой до последней секунды, но остальное… Иногда я смотрю на тебя и…       — Со мной у тебя тоже какие-то проблемы?       — Нет! Я думаю, что люблю тебя, и это приводит меня в ужас!       Это звучит так странно, что я даже не успеваю оскорбиться, а говорю только:       — Рейчел…       — Потому что всё это реально. Ты и я. Ты права, у нас всё нормально. И я не знаю, как… Неужели это всё, что мы…       На этот раз я не берусь предполагать, что она пытается сказать, — просто жду самостоятельного продолжения. И она продолжает, переведя дух:       — Вот как ты сказала — вдруг я однажды проснусь… своей матерью? Я боюсь, что мы вот-вот превратимся в таких женатиков… Ты права, рано или поздно… мы можем стать вот такими — скучными врунами, одного из которых задавило собственное эго! Меня из-за этого тошнит от тихой жизни. Потому что эта тихая жизнь — круглосуточная мерзкая ложь, Хлоя. Чем старше я становлюсь, тем более мерзко от их высокомерия и холода. Именно так для меня выглядит будущее, это просто отвратительно!       Я глубоко вздыхаю:       — Воистину вся хуйня от родителей. Спокойствие ассоциируется у тебя с ними, так? А может, пусть ассоциируется с моими?       Рейчел наконец смотрит на меня — пусть и с недоверием:       — Так а как было у них?       — Слащаво счастливо, — криво улыбаюсь я. — Но если всерьёз, как мне кажется, хорошо. Им ещё не было двадцати пяти, когда я появилась, и всё равно, по-моему, они неплохо справлялись и правда любили друг друга. С первой секунды моего существования до конца сентября две тысячи восьмого мне было совершенно не на что жаловаться.       — А что в сентябре… а, забудь, я поняла. Прости.       — Ничего. Я к тому, что минимум у одной из нас есть небольшой пример нормальной семьи. Почему у нас не может быть так? Ну, если мы вообще...       И тут я вдруг заминаюсь не в силах сказать последнее — настолько нелепым, но одновременно серьёзным кажется. Вместо слов я нахожу её руку на песке и легонько сжимаю. Тогда Рейч говорит за меня:       — Если мы вообще готовы к этому разговору?       — Да… — нервно чешу затылок. И увожу всё-таки от темы семьи: — Слушай, я тоже без понятия, что это за взрослость такая. Может, на самом деле это никакой не рубеж? Мы просто такие, какие есть в этот момент времени. И, может быть, Рейч, тебе не нужно всё контролировать в каждый момент времени? Помнишь, как Джастина плавило от предложений длиной больше двух слов, он говорил: «Расслабься, чувиха!» и просто уходил? Может, нам пора… расслабиться, чувиха?       К счастью, Рейчел искренне смеётся в ответ.       — Мне кажется, мы всегда найдём, чем заняться, Рейч. Даже живя нормально. Ни к чему париться на этот счёт. А если наоборот, на нас снова свалится слишком много говна, мы… ты не будешь в этом одна, мы будем вдвоём.       Она задумчиво кивает и, прежде чем повернуться, смущённо поджимает губы. А потом неловко улыбается мне:       — Мы только что о чувствах говорили, да? Типа… открывались… Когда такое было в последний раз? У меня мурашки по коже. Жуть.       — Ужас.       — Кошмар. — Она на короткий миг приобнимает меня за плечи: — Ты научилась разговаривать!       — Не может быть, — шутливо бормочу в ответ. — Я сегодня напьюсь и отупею.       — И я.       Выдержав паузу, Рейчел отстраняется. Я вдруг смотрю на неё и почему-то думаю…       — Хлоя… — негромко произносит она, — наверное, я весь день пытаюсь сказать, что на самом деле даже подумать не могла, как… — Подбирая слова, она качает головой. — Я никогда этого не говорила, но я тогда написала тебе… я вернулась за тобой пять лет назад, а не согласилась попробовать по приколу. Потому что бежать одной — дурная затея, теперь я снова в этом убеждаюсь и поэтому бешусь. Я ненавижу упускать вещи, которые потом кажутся очевидными. А без тебя… Я чуть не…       Она осекается, а я едва в шутку не говорю: «Давай, переступи гордость, просто скажи: «Хлоя, я люблю тебя и должна тебе пиво», и мы пойдём», но обнаруживаю, что не могу сказать ни буквы. Рейч тоже ищет слова и не находит, судя по её грустнеющему лицу, так я понимаю, что для неё это шаг — только не очень понимаю, какой. В знак поддержки я осторожно треплю её по плечу.       Наконец она вздыхает:       — Я рада, что не облажалась. Рада, что ты здесь. Мне кажется… кажется, мы спасли друг друга в нужный момент, Прайс. — И берёт меня за руку: — Теперь пойдём домой?       …Когда мы были подростками, когда всё только началось, я едва поспевала за ней. Но продолжала бежать, продолжала неумело цепляться за её руки, как только она тянулась навстречу хоть на миг. Я едва ли успевала затушить сигарету, когда нужно было снова хвататься за руки, чтобы дальше бежать.       Однажды она сбежала одна, но потом, полтора года спустя, вернулась. А я выбрала вернуться вслед за ней и попробовать ещё раз хорошенько уцепиться — уже по-настоящему. Всё это — чтобы теперь держать её за руку спокойно, поднимаясь на ноги. Чтобы не торопиться никуда и не думать, выбрала ли я верно.       Солнце заходит совсем. Рейчел больше не прячет глаза, не притворяется, что всё в порядке, не отворачивается от меня и не бежит вперёд сломя голову, оставив меня позади. Она ловит мою руку и улыбается, идя шаг в шаг. А я смотрю на неё и знаю — как знала когда-то, что между нами может быть что-то особенное, — после всего этого точно знаю, что она больше не вернётся назад. Назад — в проблемы, в саморазрушение, в Аркадию, в академию или к родителям.       И я не вернусь вслед за ней.              

You find the way there and I will never ask.

I will follow you.

All of me is all for you,

You're all I see.

All of me is all for you,

You're all I need.

      

There's all this love if you need it!

Angus & Julia Stone — All This Love