наказание для ким хонджуна

Сцена была залита мягким светом. Фанаты стояли вплотную к ограждению, задрав головы и протягивая руки с фотокарточками, телефонами и маркерами. На сцене стояли два длинных стола, за которыми расположились участники. Хонджун и Сонхва сидели через один стул друг от друга — ровно на расстоянии, которое позволяло не мешать друг другу, но при желании можно дотянуться. Хонджун раздавал автографы с лёгкой, чуть нахальной улыбкой. Он чувствовал себя в своей тарелке: быстро подписывал, шутил, перекидывался парой фраз с фанатами, которые тянулись к нему снизу. Сонхва рядом спокойно работал, иногда поглядывая на соседа краем глаза. Очередь двигалась, и перед Хонджуном оказалась девушка, которая, получив автограф, вдруг замялась, перевела взгляд на Сонхва и обратно, а потом выпалила: — Можете… можете пересесть к Сонхва? Обнимите его, пожалуйста! Очень хочется фото! Хонджун замер на секунду. Повернул голову к Сонхва — тот как раз закончил с предыдущей тини и теперь смотрел на него с лёгким любопытством. — Пересесть? — переспросил Хонджун, изображая на лице бурную внутреннюю борьбу. — К нему? Он скривился. Это было чисто театрально: сначала сморщил нос, потом скосил глаза в сторону Сонхва с таким видом, будто его просят обнять не коллегу, а нечто крайне неприятное. Губы сложились в шутливо-брезгливую линию, и он для убедительности чуть отодвинулся на своём стуле. — Ну не знаю… — протянул он, обращаясь к фанатке, но на самом деле адресуя всё представление Сонхва. — А он вообще хочет? Фанатка хихикнула, принимая это за милую игру. В зале тоже послышались смешки — Хонджун умел работать на публику. Даже те, кто стоял в других очередях, обернулись на этот маленький спектакль. Сонхва не проронил ни слова. Только едва улыбнулся уголками губ, а затем чуть приподнял правую бровь, стрельнув взглядом в Хонджуна. Это движение длилось не больше секунды. Никто из фанатов не придал бы ему значения: подумаешь, улыбнулся неловко, смутился. Но Хонджун этот взгляд прочитал мгновенно. Ты сейчас у меня получишь. Внутри всё ёкнуло. Он слишком хорошо знал эту лёгкую улыбку и этот чуть насмешливый изгиб брови. Это было предупреждение. Между ними давно существовала негласная, но очень чёткая договорённость: если Хонджун на людях начинает демонстративно изображать, что ему неприятно находиться рядом с Сонхва, кривляется, отстраняется — это нарушение. И за этим следует то, о чём фанаты никогда не узнают. Хонджун мысленно выругался, но деваться было некуда. Он с самым недовольным видом, на который только был способен, поднялся со своего стула, пересел через один стул и опустился прямо рядом с Сонхва. Их плечи почти соприкоснулись. — Ну всё, довольна? — спросил он фанатку, но прозвучало это уже не так бравадно. Он положил руку на плечо Сонхва, приобнял по-дружески, но условие было выполнено. Фанатка радостно сделала фото, а Сонхва спокойно прильнул к нему на секунду, даже голову чуть склонил к его плечу — идеальный кадр. И только пальцы Сонхва, оставшиеся незаметными для камер, коротко и ощутимо сжали край пиджака Хонджуна у талии. Хонджун внутренне сжался. Этот жест был красноречивее любых слов. Остаток фансайна он провёл как на иголках. Сонхва больше не смотрел на него с намёком, держался абсолютно ровно, вежливо улыбался фанатам, раздавал автографы. Хонджун знал, что это спокойствие обманчиво. Он слишком часто видел, как тихий, нежный Сонхва превращается в того, кто берёт всё в свои руки, когда речь заходит о последствиях. Когда последние фанаты покинули зал, участники начали собирать вещи. Хонджун замешкался, намеренно возился с маркерами, надеясь, что Сонхва выйдет первым и у них будет время остыть. Но тот не спешил. Аккуратно сложил свои фотокарточки, поправил рукав и, проходя мимо Хонджуна, бросил вполголоса, не останавливаясь: — Жду в гримёрке. И вышел со сцены, даже не обернувшись. Хонджун не заставил себя ждать. Он знал: если Сонхва сказал «жду», значит, любое промедление только усугубит ситуацию. Быстро собрал свои вещи, на ходу бросил что-то невнятное менеджеру и вышел со сцены, чувствуя спиной взгляды остальных участников. Те, кажется, уже привыкли к тому, что после фансайнов эти двое иногда исчезали синхронно, и никто не задавал лишних вопросов. Коридор за сценой был тихим и пустым. Хонджун шёл, сжимая в кармане телефон, и прокручивал в голове оправдания, но все они казались жалкими. «Я просто шутил» — не прокатит. «Это было для фанатов» — Сонхва терпеть не мог, когда прикрывались фанатами, чтобы оправдать неуважение. «Ты же знаешь, я тебя на самом деле…» — эту фразу он даже мысленно не смог договорить, потому что она вела совсем не туда, куда нужно. Дверь в гримёрку была приоткрыта. Хонджун толкнул её, вошёл и сразу увидел Сонхва. Тот сидел на диване, положив ногу на ногу, и спокойно листал что-то в телефоне. При появлении парня он даже не поднял головы. Только сказал: — Закрой дверь. Голос был ровный, без эмоций. Это было страшнее, чем если бы он кричал. Хонджун послушно закрыл дверь, щёлкнул замком и остался стоять у порога, не зная, куда деть руки. — Садись, — Сонхва кивнул на стул напротив. Это был приказ. Хонджун сел. Стул оказался жёстким, неудобным, но он даже не попытался устроиться по-другому. Сонхва наконец отложил телефон и поднял на него глаза. Взгляд был спокойным, ясным, без тени той мягкой уступчивости, которая обычно смягчала черты его лица. Сейчас перед ним был человек, который помнил каждое их правило и не собирался закрывать глаза на нарушение. — Напомни, — тихо сказал Сонхва, — какое у нас было условие? Хонджун сглотнул. — Не кривляться на людях, когда речь идёт о нас, — сказал он, глядя куда-то в район плеча парня. — Не делать вид, что ты мне… что ты мне неприятен. Даже в шутку. — И зачем ты это сделал? — Я не хотел… — начал Хонджун, но Сонхва чуть наклонил голову, и он осекся. Оправдания были бесполезны. — Ты хотел, — спокойно поправил Сонхва. — Ты хотел показать всем, что ты выше этого. Что ты делаешь одолжение, когда садишься рядом со мной. Что моё присутствие для тебя — обуза. Так? — Нет, — Хонджун наконец поднял глаза. — Я просто… это была дурацкая шутка. Я не думал, что ты… — Что я обижусь? — Сонхва чуть приподнял бровь, и этот жест снова напомнил парню тот самый, что был на сцене. — Я не обиделся. Я разочарован. Хонджун дёрнулся, будто его ударили. — Я знаю, что ты любишь быть в центре внимания, — продолжал Сонхва всё так же спокойно. — Знаю, что тебе нравится, когда фанаты смеются над твоими шутками. Но есть вещи, которые я не готов терпеть даже ради шутки. Мы это обсуждали. Ты согласился. Сегодня ты нарушил слово. Хонджун молчал. Внутри всё клокотало — от стыда и злости на самого себя, от этого непривычного чувства, когда он сидел, а Сонхва смотрел на него сверху вниз. Его естество актива требовало перехватить контроль, перевести всё в другую плоскость, но он помнил: сейчас в этой игре правила диктовал не он. — Что ты предлагаешь? — спросил Хонджун, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он себя чувствовал. Сонхва посмотрел на него оценивающим взглядом, слегка склонил голову к плечу. — Здесь не место. Поехали. Он не уточнял куда. Хонджун и так знал. В машине они молчали. Хонджун вёл, потому что за рулём всегда был он, но сейчас это не давало привычного ощущения контроля. Сонхва сидел на пассажирском, глядя в окно, и его профиль, подсвеченный огнями вечернего города, казался почти чужим. Хонджун то и дело бросал взгляды вбок, пытаясь прочитать хоть что-то, но парень хранил молчание. Они петляли по переулкам, выруливая к одному из старых жилых комплексов на окраине. Никто из участников не знал об этой маленькой, двухкомнатной квартире, которую они сняли в прошлом году, когда поняли, что общежитие перестало быть местом, где можно остаться вдвоём. Сюда приезжали, когда хотели побыть только друг с другом. Хонджун припарковался на подземном этаже, заглушил двигатель. В тишине парковки щелчок ремня безопасности прозвучал оглушительно. Сонхва вышел первым, не дожидаясь, пока парень откроет ему дверь. Пошёл к лифту уверенной, спокойной походкой, и Хонджун, выйдя следом, поймал себя на мысли, что никогда не видел Сонхва настолько собранным. В лифте они стояли рядом, но не касались. Хонджун смотрел на цифры этажей, которые медленно ползли вверх, и чувствовал, как с каждым этажом напряжение в груди сгущается. Сонхва, напротив, казался совершенно расслабленным. Прислонился к стене, сложил руки на груди, смотрел прямо перед собой. — Боишься? — спросил он негромко, когда лифт дёрнулся и остановился. Хонджун сжал челюсть. — Нет. Сонхва повернул голову, и на его губах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Только теперь в ней не было и намёка на теплоту. — Зря. Дверь в квартиру открылась, и они вошли в темноту прихожей. Хонджун привычным движением потянулся к выключателю, но Сонхва остановил его, мягко перехватив запястье. — Не надо. Голос прозвучал почти у самого уха. Хонджун замер, чувствуя, как ладонь Сонхва скользит с его запястья выше, на плечо, и слегка толкает вперёд, в глубину коридора. — Раздевайся, — сказал Сонхва из темноты. — И иди в комнату. На колени. Хонджун сглотнул. Руки сами потянулись к пуговицам пиджака, но внутри всё восставало против самой ситуации. Он привык быть тем, кто командует. Привык, что Сонхва смотрит на него снизу вверх, послушно выполняя то, что просят. А сейчас всё вывернулось наизнанку, и это было страшнее, чем любая физическая боль. Он скинул пиджак, стянул футболку, бросил всё на пол, даже не пытаясь аккуратно сложить. Шагнул в гостиную, и опустился на колени прямо посередине комнаты, на холодный паркет. Сзади щёлкнул замок входной двери. Шаги Сонхва раздавались медленно, размеренно, каждый шаг отдавался в груди Хонджуна глухим ударом. — Руки, — сказал он, останавливаясь за спиной парня. Тот завёл руки за спину, чувствуя, как знакомо и в то же время по-новому на запястья ложится холодный металл. Щелчок замка прозвучал громко, наручники сомкнулись, фиксируя руки в положении, которое не оставляло пространства для манёвра. — Это… — начал было он, но Сонхва легонько нажал на его плечо, призывая замолчать. — Ты обещал принять любое наказание, — напомнил старший, обходя его и садясь на диван прямо перед ним. — Вот оно. Хонджун дёрнулся, проверяя, насколько надёжно застёгнуты браслеты, но металл только глухо звякнул, не дав ни миллиметра свободы. Опустил голову, чувствуя, как стыд и какое-то запретное облегчение смешиваются в груди. Сонхва сидел напротив, наблюдая за ним из полумрака, и в его позе не было ни капли сомнения. В полумраке его лицо казалось выточенным из мрамора — спокойное, непроницаемое. Он смотрел на парня сверху вниз, и это было то же самое ощущение, что в гримёрке, только теперь оно умножилось в десять раз. Хонджун стоял на коленях со связанными за спиной руками, обнажённый по пояс, и не мог отвести взгляда от любимого. — Ты знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил Сонхва. Хонджун молчал. — Не злость, — продолжил Сонхва. — Я чувствую, что ты сегодня публично отказался от меня. В шутку, но ты сделал это перед сотней людей и они поверили. Потому что ты очень убедительный, когда хочешь. — Я не отказывался, — выдавил Хонджун. — Ты скривился, — спокойно перечислил Сонхва. — Сделал вид, что тебе противно ко мне прикасаться. Спросил фанатку, уверена ли она, что я вообще хочу. Ты превратил меня в предмет, с которым можно не считаться. И всё это — под смех. Каждое слово падало тяжело. Хонджун виновато опустил голову, глядя в пол. Смотреть в глаза Сонхва было невыносимо. — Я не хотел… — Я знаю, что ты не хотел, — перебил Сонхва. Голос его чуть смягчился. — Проблема не в том, что ты хотел сделать больно. А в том, что ты вообще позволил себе так думать. Для тебя это была шутка, а для меня — момент, когда мой любимый человек на глазах у всех дал понять, что стесняется быть рядом со мной. Хонджун дёрнулся, пытаясь повернуться, но наручники на запястьях и положение на коленях лишали его возможности. — Я не стесняюсь, — сказал он, и голос его прозвучал почти умоляюще. — Ты же знаешь. — Ззнаю, — кивнул Сонхва. — А они нет. И ты сделал так, чтобы они думали иначе. Это и есть нарушение. Он замолчал, давая словам осесть. В комнате было тихо — только дыхание Хонджуна, слишком частое, и едва слышный скрип дивана, когда Сонхва встал. Тот не поднял головы, только напрягся, уловив движение краем глаза. Шаги Сонхва прозвучали мягко, но паркет чуть скрипнул под его ногами, когда он остановился прямо перед Хонджуном, вплотную. Пальцы легли ему на подбородок. Мягкое, не терпящее возражений движение, и голова парня поднялась. Он оказался лицом к лицу с Сонхва, который смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде была спокойная, ледяная решимость. — Смотри на меня, — тихо сказал Сонхва. — Когда я говорю с тобой, ты должен смотреть только на меня. Хонджун не моргал, заставил себя не отводить глаз. Видел, как Сонхва чуть склонил голову, оценивая, готов ли он. А затем — короткое, точное движение. Пощёчина пришлась по левой щеке. Звук получился глухим, неприятным, и на секунду ему показалось, что в ушах зазвенело. Жар разлился по щеке мгновенно. Кожа горела так, будто к ней приложили раскалённый металл, и этот огонь расходился волнами, захватывая скулу, угол губ, отдаваясь пульсацией где-то глубоко в челюсти. Дыхание перехватило, и пальцы сами собой сжались в кулаки за спиной, звякнув цепочкой наручников. Ладонь Сонхва всё ещё лежала на щеке Хонджуна, будто фиксировала место удара. Большой палец скользнул по скуле, почти невесомо, и это противоречие — жгучая боль и почти нежное прикосновение — заставило Хонджуна судорожно выдохнуть. — Это за то, что ты забыл, кто я для тебя. Не коллега, не сосед по сцене. Твой любимый человек, а ты позволил себе обращаться со мной как с вещью, которую можно отодвинуть, когда захочется. Он чуть надавил пальцами, и Хонджун почувствовал, как щека отзывается новой волной жара. — В следующий раз, когда тебе придёт в голову показать всем, как тебе «противно» ко мне прикасаться, — продолжил Сонхва, — вспомни это ощущение. И подумай, стоит ли твоя шутка того, чтобы я снова взял в руки то, от чего ты не сможешь защититься. Он убрал руку. Холодный воздух коснулся горевшей щеки, и этот контраст был почти болезненным. Хонджун остался сидеть на коленях, глядя прямо перед собой, чувствуя, как пульсирует кожа, как стыд и странное, тягучее возбуждение смешиваются в крови. Сонхва сделал шаг назад, опустился обратно на диван и снова сложил руки на коленях. — Продолжай, — сказал он спокойно, будто ничего не произошло. — Ты не закончил. Тот сглотнул, облизал пересохшие губы и, чувствуя, как горит левая щека, заставил себя заговорить. — Я… — голос сел, пришлось откашляться. — Я сделал вид, что ты мне не нужен. — Громче, — спокойно сказал Сонхва. — И смотри на меня. Хонджун поднял голову. Встретиться взглядом с Сонхва после пощёчины оказалось тяжелее, чем он ожидал. Не потому, что боялся. Он видел в этих глазах спокойное, непоколебимое ожидание. Сонхва ждал правды. — Я сделал вид, что ты мне не нужен, — повторил Хонджун, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — При людях. Я знал, что это неправда, но мне было смешно, что они поведутся. Я хотел, чтобы они смеялись надо мной, а в итоге они смеялись над тем, как я к тебе отношусь. И я позволил этому случиться. Сонхва не перебивал, слушал. В полумраке его лицо казалось отстранённым, но Хонджун знал — каждое слово падает в копилку. — Ты говорил, что для тебя это не игра, — продолжил парень. — А я всё равно сделал вид, будто мы враги. Я нарушил правило, которое сам же и предложил. Потому что… — он запнулся, чувствуя, как трудно вытаскивать это наружу. — Потому что мне показалось, что я выше правил. Что я могу пошутить, а ты поймёшь. И только когда ты меня наказал, я вспомнил, что правила нужны не для того, чтобы меня ограничивать. А чтобы ты знал: я выбираю тебя. Даже когда никто не видит. Сонхва чуть склонил голову. Напряжение спало, уступив место внимательности. — И что ты понял сегодня? — спросил он тихо. Хонджун посмотрел ему прямо в глаза. Горящая щека напоминала о себе пульсацией, но сейчас это было не важно. — Я понял, что ты сильнее, — сказал он. — Потому, что не стал терпеть то, что я сделал. Ты мог затерпеть, сделать вид, что не заметил. И я бы продолжил думать, что так можно. Но ты показал мне, где граница. И за это… — он запнулся, чувствуя, как голос начинает ломаться, — за это спасибо. Повисла тишина. Хонджун смотрел на парня, чувствуя, как в груди разрастается странное, непривычное тепло. Он никогда не говорил таких слов вслух. Никогда не признавал, что ведомый может быть сильнее. Но сейчас, стоя на коленях со связанными руками, с горящей щекой, он понимал, что это правда. Сонхва медленно поднялся с дивана. Подошёл к парню, опустился перед ним на корточки, оказавшись на одном уровне. Его пальцы снова коснулись подбородка Хонджуна. — Ты думаешь, этого достаточно? — спросил он тихо. Тот замер. В голосе Сонхва была какая-то новая, пугающая глубина. Пальцы на подбородке чуть сжались, заставляя держать голову прямо. — Ты сказал спасибо, — продолжил Сонхва, рассматривая его лицо так, будто видел впервые. — Это хорошо. Но слова — это просто слова. На словах ты обещал мне многое. А на деле встал и скривился перед сотней человек. Он отпустил подбородок и провёл пальцами по горящей щеке Хонджуна, едва касаясь. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь — боль ещё не утихла, и кожа была чувствительной. — Я хочу услышать не просто «я понял», — сказал Сонхва. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, кто ты сейчас передо мной. Хонджун сглотнул. Слова застревали в горле. — Я… — Ну же, — Сонхва чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее любопытство. — Ты же умный. Ты знаешь ответ. — Тот, кто нарушил правило, — выдавил Хонджун. — Недостаточно. — Тот… — голос сел. — Тот, кого наказывают. Сонхва улыбнулся — краем губ, той самой улыбкой, которая на сцене предвещала полный пиздец. Только теперь она была в миллиметр от лица Хонджуна, и от этого становилось не по себе. — Тот, кого наказывают, — повторил Сонхва, словно пробуя слова на вкус. — А кто наказывает? — Ты, — выдохнул Хонджун. — Я. — Сонхва кивнул, и его пальцы снова легли на подбородок, но теперь сильнее, почти болезненно. — И пока я не решу, что наказание закончено, ты будешь делать то, что я скажу. Ты понял? — Понял. — Тогда повтори. Вслух и чётко. Хонджун посмотрел в непроницаемые глаза Сонхва. В них была власть, которую Хонджун сам ему отдал. — Ты наказываешь меня, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И пока ты не решишь, что наказание закончено, я делаю то, что ты говоришь. Сонхва выдержал паузу. Потом чуть ослабил хватку, погладил большим пальцем линию челюсти. — Хорошо. А теперь скажи мне, чего ты заслуживаешь. — Я заслуживаю… — Хонджун запнулся. — Наказания. — Какого? — Любого, — тихо сказал Хонджун. — Какого ты захочешь. Тот смотрел на него долго, изучающе. Его рука скользнула с подбородка на затылок, пальцы запутались в волосах и резко дёрнули назад, заставляя парня вскинуть голову и открыть шею. — Ты прав, — сказал Сонхва, глядя на него сверху вниз — Любого. И ты примешь это без единого слова. Без своего ебучего «я же пошутил». Он отпустил волосы, поднялся во весь рост и сделал шаг назад, оставляя Хонджуна на коленях. — Встань. Хонджун поднялся. Ноги затекли, колени болели, но он заставил себя стоять прямо, глядя перед собой. — Подойди. Тот сделал шаг вперёд. Сонхва стоял неподвижно, руки скрещены на груди, лицо спокойное, и эта отстранённость пугала сильнее всего на свете. — Посмотри на меня, — приказал Сонхва. Хонджун поднял глаза. Парень выдержал его взгляд, а затем его рука взметнулась снова. Пощёчина пришлась уже по правой щеке. Звук получился резче, потому что Хонджун не ожидал удара с другой стороны. Голова дёрнулась, в ушах зазвенело, и новая волна жара накрыла лицо. — Это за то, — сказал Сонхва, опуская руку, — что ты думал, будто можешь шутить надо мной перед людьми, а потом отделаться красивыми словами. Хонджун стоял, чувствуя, как пульсирует кожа, и смотрел на парня, не отводя взгляда. Сонхва шагнул ближе, почти вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу, и Хонджун, который обычно не обращал внимания на разницу в росте, вдруг остро почувствовал эти шесть сантиметров. Сонхва смотрел на него чуть сверху вниз, и это простое физическое превосходство вкупе с ледяной уверенностью в глазах заставляло Хонджуна чувствовать себя маленьким, беспомощным и без права голоса. — Ты сегодня решил, что ты главный, — тихо сказал Сонхва. — Что ты можешь показывать всем, как я тебе не нужен. А теперь скажи мне — кто здесь главный? — Ты, — ответил Хонджун, и голос его прозвучал хрипло. — Громче. — Ты! — почти выкрикнул Хонджун. Сонхва снова ударил. Левая щека, по тому же месту, где была первая пощёчина. Хонджун зашипел, не удержавшись, и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы от унижения, от того, как сладко и больно было признавать эту правду. — Считай, — сказал Сонхва, встряхнув рукой. — Каждый раз, когда я тебя бью, ты считаешь. И помнишь, за что. Он выдержал паузу, давая Хонджуну время прийти в себя. — Раз, — выдавил Хонджун, не понимая, зачем он это делает, но зная, что должен. Сонхва ударил снова, уже по правой щеке. — Два. Ещё — левая. — Три. Сонхва остановился. Посмотрел на раскрасневшееся лицо любимого, на влажные глаза, на то, как он стоит, не поднимая рук, не защищаясь, и в его взгляде мелькнуло удовлетворение. — Достаточно, — сказал он. Он поднял руку и осторожно провёл пальцами по щеке парня. От прикосновения тот вздрогнул, но не отстранился. — Идём, — сказал он и, взяв Хонджуна за плечо, развернул к выходу из гостиной. Сонхва шёл следом, и потянул за цепь, заставляя любимлшл остановиться. Не говоря ни слова, он расстегнул наручники, вывел руки Хонджуна вперёд и закрепил их там же. В спальне было темно. Сонхва не включил свет, только толкнул дверь шире, пропуская Хонджуна внутрь. Тот сделал несколько шагов и остановился посреди комнаты, чувствуя себя неуверенно, без привычной опоры. — Раздевайся, — спокойно сказал Сонхва из темноты. — Полностью. Хонджун дёрнул плечами, пытаясь понять, как стянуть брюки со связанными руками. Это было унизительно — возиться с ширинкой, безуспешно пытаясь сдвинуть ткань вниз. Сонхва наблюдал, не вмешиваясь. — Плохо получается, — сказал он с усмешкой. — Помочь? Хонджун поднял на него взгляд. В темноте лица было почти не разобрать, но он чувствовал, что Сонхва смотрит и ждёт. — Помоги, — выдавил он. Тот шагнул вперёд. Его пальцы скользнули по поясу брюк, расстегнули пуговицу, потянули молнию. Он намеренно медленно, стянул брюки вниз, опускаясь перед Хонджуном на корточки. Холодный воздух коснулся бёдер, когда Сонхва снял и бельё, одним движением освобождая его от последнего элемента одежды. — Подними, — сказал Сонхва, кивнув на ступни. Хонджун послушно поднял сначала одну ногу, потом другую, чувствуя, как ткань соскальзывает и остаётся на полу. Теперь он стоял посреди спальни полностью обнажённый, со скованными руками, и Сонхва всё ещё сидел на корточках, глядя на него снизу вверх. В его взгляде было спокойное, неторопливое обладание. — Красиво, — сказал Сонхва, поднимаясь. — Жаль, что такая красота сегодня вела себя как последний эгоист. Он обошёл парня, коснулся пальцами его спины, провёл по позвоночнику вниз, и от этого прикосновения Хонджуна бросило в дрожь. — Ложись на кровать, — сказал Сонхва ему в спину. — На спину. Руки у тебя уже готовы. Хонджун шагнул к кровати, чувствуя, как каждое движение отдаётся в напряжённых плечах. Он лёг на спину, простыня оказалась прохладной, и это принесло секундное облегчение. Но Сонхва уже стоял у изголовья. — Руки подними к спинке. Хонджун послушно вытянул руки вверх. Металлическая цепочка звякнула, когда Сонхва взялся за неё и, подтянув, закрепил за решётку изголовья. Теперь руки были зафиксированы над головой, и Хонджун не мог даже повернуться. Сонхва отошёл в сторону. На секунду в комнате стало тихо, и Хонджун слышал только своё слишком частое и громкое дыхание. — Смотри, — раздался голос парня, и в темноте зажёгся ночник на прикроватной тумбе. Тёплый, приглушённый, но достаточный, чтобы Хонджун увидел его. Сонхва стоял у края кровати и смотрел на него сверху вниз. — Лежишь прикованный, полностью в моей власти. А ведь ещё пару часов назад ты сидел на сцене и решал, имеешь ли ты право меня стесняться. Сейчас стесняться некого. Только ты и я. Он нарочито медленно стянул через голову свитер, а следом футболку. Хонджун смотрел, как открывается его тело и чувствовал, как внутри нарастает странное, тягучее напряжение. — Нравится смотреть? — спросил парень, оставшись в одних брюках. — А мне, знаешь, сегодня не понравилось смотреть, как ты кривишься. Как будто я для тебя не имею даже капли значения. Сонхва наклонился, уперевшись руками по обе стороны от головы любимого, нависая над ним. Положение делало его огромным, подавляющим. Хонджун смотрел в его глаза снизу вверх и чувствовал себя пойманным. — Теперь ты никуда не денешься, — тихо сказал он. — Не скривишься и не отвернёшься. Будешь лежать и смотреть на меня, пока я не решу, что ты достаточно осознал свой проёб. Он провёл пальцами по груди Хонджуна — медленно, почти не касаясь. От живота вниз, по бедру, и тот дёрнулся, когда пальцы скользнули по внутренней стороне бедра. — Чувствительный, — заметил Сонхва, не убирая руки. — На сцене ты был таким смелым. Почему сейчас дрожишь? — Потому что… — начал Хонджун, но голос сорвался. — Потому что? — Сонхва остановил движение, замер в миллиметре от того места, где Хонджуну хотелось прикосновений больше всего, и не касался. — Потому что ты дразнишь, — выдохнул Хонджун. — Дразню, — согласился Сонхва, и в его голосе снова проскользнула усмешка. — А ты заслужил, чтобы тебя дразнили? Заслужил, чтобы я тебя трогал? Тот закрыл глаза, чувствуя, как стыд и желание сплетаются в тугой узел. — Не закрывай, — приказал Сонхва. — Я сказал — смотри на меня. Хонджун открыл глаза. Сонхва смотрел на него сверху вниз, и его рука лежала неподвижно на бедре Хонджуна. — Отвечай, — приказал он снова. — Заслужил? — Нет, не заслужил. — Правильно, — Сонхва убрал руку и выпрямился. Хонджун сдержал стон от потери прикосновения, и от унижения. — Так что будешь лежать, пока я не решу, что ты достаточно настрадался. Ты не получишь того, чего хочешь, пока я не услышу от тебя не просто пустые слова, а то, что я хочу услышать. Он отошёл от кровати, взял стул и поставил его напротив. Сел, закинул ногу на ногу, сложил руки на коленях. — А теперь, — сказал он, глядя на распятого, обнажённого, дрожащего Хонджуна, — расскажи мне ещё раз, что ты сделал и почему это неправильно. И что ты готов сделать, чтобы я тебе поверил. Сонхва откинулся на спинку стула, и в его позе было спокойствие хищника, который никуда не торопится. — У тебя на это весь вечер и вся ночь, — добавил он. Хонджун сжал кулаки, насколько позволяли наручники, чувствуя, как цепочка натягивается, и начал говорить. — Я сделал вид, что ты мне неприятен при людях. Мы знаем, что это неправда и что это нарушение, но мне было смешно, что фанаты поведутся. Думал, что это просто прикол, что ты поймёшь, что я не всерьёз это говорю, но не додумался до того, что для тебя это не шутка. Ты смотрел на меня и видел, как я… как я отказываюсь от тебя. На секунду, но отказываюсь. Я поставил свой смех выше твоих чувств. Я… Голос его дрогнул. Он смотрел в потолок, потому что смотреть на любимого, сидящего в ногах кровати и рассматривающего его как экспонат, было выше его сил. — Я повёл себя как эгоист. Нарушил правило, которое сам предложил. Я заставил тебя чувствовать себя… ненужным. Хотя ты для меня — весь мир и ты знаешь это. Просто сегодня я позволил себе забыть, потому что мне захотелось внимания. Чтобы все смотрели на меня, смеялись с моей шутки, на мою… — Хватит, — голос Сонхва прозвучал ровно, без повышения тона, но Хонджун в ту же секунду замолчал. В комнате повисла тишина. Хонджун перевёл взгляд на парня и увидел, как тот медленно поднимается со стула стой спокойной грацией, которая сейчас пугала его до чёртиков. Сонхва подошёл к кровати, встал рядом, глядя на распятого, обнажённого парня. Его губы чуть изогнулись в разочарованной усмешке. — Ты думаешь, это оправдания? — спросил он тихо. — Ты слышишь себя? «Мне захотелось внимания». Это всё — жалкое оправдание, Хонджун. Красивые, правильные, но пустые. Ты их уже говорил раньше. И что? Сегодня ты снова сделал то же самое. Хонджун дёрнулся, но наручники не пустили. — Я правда… — Заткнись, — Сонхва произнёс это спокойно, почти ласково, и Хонджун тут же захлопнул рот. — Твой рот сегодня уже наговорил достаточно. На сцене ты им кривлялся. В гостиной — оправдывался. А теперь ты будешь использовать его для того, что у тебя действительно получается лучше всего. Он шагнул ближе, к изголовью кровати, и Хонджун увидел, как его пальцы расстегнули ремень на брюках, затем ширинку. — Открой рот, — приказал Сонхва. Тот послушно приоткрыл губы, глядя снизу вверх. Парень стоял над ним, нависая, и в тусклом свете ночника его лицо было полускрыто тенью, но властные глаза блестели. — Шире. Хонджун послушно открыл рот шире, чувствуя, как внутри смешиваются стыд, возбуждение и какое-то странное, почти запретное облегчение. Но Сонхва не стал вставлять в рот то, что Хонджун ожидал. Вместо этого он шагнул ближе, перекинул ногу через голову парня и медленно опустился, садясь ему на лицо. — Ты думал, я дам тебе то, чего ты хочешь? — спросил он, и в голосе его прозвучала лёгкая усмешка. — Нет. Сначала ты поработаешь там, где твой рот действительно нужен. Хонджун почувствовал тяжесть и тепло. Сонхва сел прямо на его рот, прижимаясь теснее. Дышать стало трудно, воздух поступал только носом, и каждый вдох был наполнен запахом любимого, его властью. — Работай языком, — приказал Сонхва, слегка покачивая бёдрами. — Твой рот создан для того, чтобы делать то, что я прикажу. И ты будешь делать это до тех пор, пока я не поверю, что до тебя наконец дошло. Тот высунул язык, нащупывая вход, и начал лизать — медленно, неумело сначала, потому что в таком положении было трудно сориентироваться. Сонхва чуть приподнялся, давая ему больше свободы, и Хонджун углубился, чувствуя, как язык скользит по горячей коже, проникает внутрь, ощущает тугие, влажные стенки, сжимающиеся при каждом движении. — Вот так, — выдохнул Сонхва, и в его голосе проскользнуло удовлетворение. — Учишься быстро. Значит, не зря тебя наказывают. Хонджун работал языком, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза от того, как полно, как безоговорочно он сейчас принадлежал Сонхва. Каждое движение задавало ритм, каждое покачивание бёдер напоминало, кто здесь главный. — Смотри на меня, — приказал Сонхва, и Хонджун послушно поднял глаза, встречаясь с его взглядом. Тот смотрел на него с тем же спокойным обладанием, что и в гостиной. — Вот так. Ты сейчас именно там, где должен быть. Подо мной. Он начал двигаться быстрее, наезжая на лицо Хонджуна, заставляя его язык работать активнее. Запрокинул голову, открывая шею, и тот видел, как его кадык двигается при каждом глотке воздуха. Губы Сонхва приоткрылись, он прикусил нижнюю, сдерживая рвущийся наружу стон, но дыхание уже сбилось — грудь вздымалась часто, неровно, толчками выталкивая воздух. Хонджун слышал, как собственное дыхание сбивается, как воздух с трудом проходит через нос, как влажные звуки его работы наполняют комнату. — Ты хотел внимания? — голос Сонхва был хрипловатым, но всё таким же ровным. — Получай. Всё моё внимание сейчас на тебе. На том, как ты вылизываешь меня. Это то, чего ты добивался? Чтобы я смотрел только на тебя? Хонджун не мог ответить, только мычать, чувствуя, как воздуха становится всё меньше, как мир сужается до тёмной фигуры сверху, до вкуса Сонхва на языке. Парень замедлился, почти остановился, давая Хонджуну сделать судорожный вдох носом. — Скажи мне, — потребовал он, не вставая, — кто ты сейчас? Тот смотрел на него мутными от слёз глазами, чувствуя, как слова застревают в горле, перекрытые тяжестью тела на лице. — Твоя, — выдохнул он едва слышно, губами касаясь кожи. — Твоя игрушка. Твоё… всё. Сонхва посмотрел на него долгим взглядом, и что-то в его глазах изменилось — напряжение спало, уступив место чему-то более тёмному, жадному. — Правильный ответ, — сказал он и снова прижался плотнее, заставляя Хонджуна углубиться. Хонджун застонал — глухо, сдавленно — и почувствовал, как его собственное тело откликается на этот звук, на эту позу, на эту полную, бесповоротную капитуляцию. Работал языком быстрее, жёстче, чувствуя, как Сонхва начинает дрожать сверху, как его дыхание сбивается. — Смотри, — прохрипел Сонхва, и Хонджун заставил себя не закрывать глаза, смотреть вверх, на это лицо, которое сейчас теряло свою ледяную маску, становясь почти уязвимым. — Смотри, как ты меня доводишь. Это твоя единственная работа сейчас. Тот всхлипнул, чувствуя, как челюсть начинает ныть, как каждое движение любимого отдаётся в его собственном теле пульсацией. Он был полностью захвачен, и в этом было странное, мучительное освобождение. Сонхва резко выдохнул, на секунду замер, тело его напряглось — и вдруг, вместо того чтобы откинуться, он медленно приподнялся, освобождая лицо Хонджуна. — Нет, — выдохнул он, и в голосе его прозвучало подобие сожаления. — Не так быстро. Ты думал, я отпущу тебя так легко? Сонхва приподнялся, освобождая лицо Хонджуна, и в следующее мгновение уже сидел сверху на его бёдрах — спиной, лицом к изножью кровати. Хонджун видел сейчас его спину, изгиб позвоночника, рассыпавшиеся по плечам волосы. Тот потянулся к тумбочке, достал тюбик смазки и, не оборачиваясь, бросил его рядом с собой на простыню. — Смотри, — приказал он, и Хонджун, у которого перехватило дыхание, смотрел. Парень выдавил смазку на пальцы, отставил тюбик, а потом специально медленно, завел руку за спину. Хонджун видел, как его пальцы скользнули между ягодиц, как он чуть приподнял таз, открывая себя, и начал демонстративную, неторопливую подготовку, с расчётом на то, что Хонджун сейчас сходит с ума. — Любишь это делать, да? — спросил Сонхва, не оборачиваясь, но Хонджун знал, что этот вопрос обращён к нему. — Любишь растягивать меня пальцами, чувствовать, как я раскрываюсь под тобой, как становлюсьподатливым. Мечтаешь сейчас заменить мои пальцы своими? Хонджун сглотнул и не ответил, чувствуя, как всё тело наливается тяжестью, как член упирается между бёдер парня, но тот делает вид, что не замечает. — Смотреть — это единственное, что ты сейчас можешь, — продолжил Сонхва, и в его голосе вновь слышалась усмешка. — Смотреть и помнить, что ты это заслужил. Что я не даю тебе прикоснуться, хотя знаю, как сильно ты этого хочешь. Он ввёл в себя второй палец. Хонджун видел, как его спина выгнулась, как он замер на секунду, привыкая, — напряжённые лопатки, сведённые плечи, дрожь, пробежавшая по позвоночнику. Сонхва начал двигать пальцами: размеренно, глубоко, каждый раз выходя почти до кончиков и снова погружаясь. Влажные звуки наполняли комнату, и каждое движение было маленькой пыткой для Хонджуна. Он видел, как смазка блестит на пальцах парня, как его бедра чуть покачиваются в такт, как он подается назад, насаживаясь на собственные пальцы. — Ах… — выдохнул Сонхва, и этот звук, тихий, почти невесомый и запрокинул голову назад. Волосы рассыпались по спине, и Хонджун видел, как его губы приоткрылись, как он прикусил нижнюю, сдерживая более громкий стон. — Видишь, как я готовлю себя сам? Без твоих рук, без твоего члена. Только мои пальцы. И ты лежишь, беспомощный, и ничего не можешь с этим сделать. Добавил третий палец. Сначала было туго и он замер, выгибаясь, давая себе время привыкнуть. Хонджун видел, как напряглись мышцы его живота, как он медленно, сквозь зубы выдохнул, и только потом начал двигаться снова — шире, глубже, растягивая себя. Хонджун безнадёжно и тихо застонал, чувствуя, как капля предэякулята скатывается с головки по животу. Он впился ногтями в ладони, пытаясь держать себя в руках, но тело жило своей жизнью, пульсируя в такт движениям парня. — Пожалуйста, — вырвалось у него. Сонхва замер и повернул голову, и в полумраке Хонджун увидел его профиль — раскрасневшийся, с прикушенной губой, глаза оставались спокойными, контролирующими, и это было самым мучительным. — Что — пожалуйста? — Дай мне… дай мне сделать это, — хрипло сказал Хонджун. — Пожалуйста, Сонхва. ТОт медленно вытащил пальцы. Хонджун слышал влажный звук, от которого у него помутилось в голове, видел, как пальцы Сонхва блестят, как он небрежно вытирает их о простыню. — Зачем? — Сонхва повернулся лицом к нему, садясь на бёдра. — Ты думаешь, я тебе доверю это после сегодняшнего? Я сам справлюсь. Сонхва приподнялся, нацелился, начал медленно опускаться. Хонджун застонал, чувствуя, как горячая, тугая влага охватывает головку, как Сонхва принимает его в себя, контролируя каждое движение. Это было мучительно — чувствовать, как он сжимается вокруг, как медленно опускается, и не иметь возможности даже двинуть бёдрами, потому что парень сидел сверху и задавал темп. — Смотри, — прошептал Сонхва, опускаясь до конца, и Хонджун видел, как его глаза закатились, как он прикусил губу, как его пальцы вцепились в грудь Хонджуна для опоры. — Смотри, как я беру тебя. Не ты меня, как обычно. Сегодня ты не заслужил даже этого. Он начал двигаться — медленно, глубоко, дразняще. Каждый раз, когда Хонджун порывался податься навстречу, Сонхва останавливался, замирал, сжимался вокруг него — и тут же отвешивал хлёсткую пощёчину, заставляя голову Хонджуна дёргаться в сторону. Это было невыносимо. — Не смей, — сказал Сонхва, и голос его дрогнул, выдавая собственное возбуждение. — Ты будешь лежать и принимать то, что я даю. Хонджун сжимал простыню, чувствуя, как горят щёки после каждого удара. Он хотел перевернуть парня, поставить на колени, нагнуть, завести его руки за спину и войти в него резко, глубоко, так, как он любил — жестко, без права на сопротивление, заставляя стонать на каждом толчке. Но знал — сейчас он должен подчиняться. Сонхва ускорился, его дыхание сбилось, он откинул голову назад, и Хонджун видел, как он близок к разрядке, но не трогает себя, не позволяет себе кончить, продолжая обкатывать его член с той же размеренной, мучительной скоростью. — Видишь, — выдохнул Сонхва, и голос его был хриплым, почти не своим. — Как я мучаюсь из-за тебя. Как мне приходится контролировать себя, потому что ты не умеешь. Ты думал, что можешь шутить надо мной, а на самом деле… ах… на самом деле ты даже не представляешь, как сильно я хочу сейчас… позволить тебе… Он замолчал, потому что слова перестали складываться в предложения. Его движения стали более резкими, беспорядочными, и Хонджун почувствовал, как горячая, тугая глубина начинает пульсировать вокруг него, как Сонхва подходит к грани. — Сонхва, — выдохнул Хонджун, — пожалуйста, позволь мне… позволь просто… — Позволить? — переспросил Сонхва, и его голос, несмотря на сбитое дыхание, прозвучал с холодной насмешкой. — Ты просишь позволения? Он резко опустился, принимая Хонджуна в себя до конца, и замер, сжимаясь вокруг него так сильно, что тот выгнулся, застонав сквозь стиснутые зубы. — Ты ничего не будешь делать, — сказал Сонхва, нависая над ним, опираясь руками на грудь Хонджуна. — Будешь лежать и терпеть. И, может быть, если я решу, что ты достаточно наказан, я позволю тебе кончить. Может быть. Он начал двигаться снова, но теперь иначе — жёстко, резко, опускаясь на Хонджуна с такой силой, что тот вжимался в матрас. Каждый толчок сопровождался глухим звуком, и Сонхва смотрел на него сверху вниз, не отрывая взгляда. — Смотри на меня, — приказал он, и Хонджун послушно открыл глаза, хотя слёзы застилали их. — Ты хотел внимания? Смотри, как я скачу на твоём члене. Как я беру то, что мне нужно, потому что ты не способен дать это сам. Ты даже членом своим не умеешь распоряжаться, не то что ртом. Он ускорился, и Хонджун видел, как его лицо искажается от удовольствия, как губы приоткрываются, ловя воздух. Сонхва не сдерживал стонов — они вырывались из него высокие, громкие, девчачьи, и это было так непривычно, так пьяняще, что у Хонджуна темнело в глазах. — Ты слышишь, как я звучу? — выдохнул Сонхва, и его голос дрожал. — Это ты заставил меня так стонать. Моя игрушка, которую я сегодня использую, потому что ты заслужил быть использованным. Он подался вперёд, и его рука взметнулась вверх — пощёчина обожгла щёку Хонджуна, и тот дёрнулся, но наручники не пустили. — Считай, — приказал Сонхва, продолжая двигаться. — Ты же умеешь? Или сегодня ты разучился даже этому? — Четыре, — выдохнул Хонджун, вспоминая предыдущие удары. — Пять, — Сонхва ударил снова, по другой щеке, и Хонджун почувствовал, как кровь приливает к лицу, смешиваясь с солёными слезами. — Пять. — Шесть. Ещё одна пощёчина, и Хонджун застонал от того, как сильно это заводило его, как каждое унижение, каждое слово Сонхва врезалось в него, превращая в комок оголённых нервов. — Смотри на меня, когда я тебя бью, — прошипел Сонхва, вцепившись свободной рукой в волосы Хонджуна и заставляя смотреть в глаза. — Ты хотел быть в центре моего внимания? Вот оно. Всё моё внимание — только тебе. Тому, как ты мечешься подо мной и как ты готов кончить, но не смеешь. Не смей, я сказал. Он задвигался быстрее, жёстче, и Хонджун чувствовал, как стенки сжимаются вокруг его члена, как тело Сонхва дрожит, приближаясь к разрядке. Парень стонал теперь не сдерживаясь — громко, казалось, что на всю квартиру. Его голос становился всё выше, брал такие высокие ноты, что Хонджуну казалось, будто он слышит не стоны, а пение. Он видел, как напрягаются мышцы живота Сонхва, как тот водит рукой по своему члену, дразня себя. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Сонхва, снова глядя на него сверху вниз, и его пальцы вцепились в волосы на макушке Хонджуна, резко оттягивая назад. Хонджун ахнул, брови сами собой свелись к переносице от неожиданности и лёгкой боли. Сонхва держал его за волосы жёстко, не давая опустить голову. — Как сильно я хочу, чтобы ты сейчас вошёл в меня сам. Как сильно я хочу чувствовать твои руки, всё, что ты умеешь. Но ты не заслужил этого. Он разжал пальцы, давая голове Хонджуна упасть обратно на подушку, и тут же отвесил пощёчину — резкую, хлёсткую. — Ты заслужил только то, что я даю, — сказал он, и новая пощёчина пришлась по другой щеке. — Следующий удар заставил Хонджуна дернуться, и Сонхва наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. — Мои унижения. Ты даже не представляешь, как жалко ты выглядел на сцене. Выёбывался, как обиженный ребёнок, чтобы показать всем, какой ты крутой. А сейчас лежишь подо мной со связанными руками и красными щеками, и тебе это нравится. Потому что на самом деле ты только и ждёшь, чтобы тебя поставили на место. Правильно? Он выпрямился, снова взял Хонджуна за волосы, заставляя смотреть в глаза, и добавил, почти шепотом: — Стыдно должно быть. За то, что забыл, кто ты есть на самом деле. И снова пощёчина — на этот раз легче, почти ласка, — и он задвигался, не отпуская волос. Каждое движение отдавалось в напряжённой шее парня, заставляя голову запрокидываться ещё больше. Теперь Хонджун видел только потолок и смутные очертания лица Сонхва, нависающего сверху, — тот смотрел на него с высоты, и его зрачки расширились, губы приоткрылись, ловя воздух. — Слышишь? — выдохнул Сонхва, и его голос снова взлетел, высокий, звонкий, почти истеричный. — Это ты заставляешь меня так кричать. Твой член во мне, твоя беспомощность — всё это заставляет меня кончать от одной мысли, что ты мой. Что ты никуда не денешься. Он ускорился, и Хонджун чувствовал, как тело Сонхва дрожит, как мышцы сжимаются вокруг него с каждым толчком, как стоны становятся громче, разносясь по всей квартире. — Посмотри на себя, — прошипел он, ослабляя хватку на волосах, но не отпуская. — Твой член пульсирует во мне, ты готов кончить в любую секунду, но ты не смеешь. Потому что я не разрешил. Ты — моя игрушка, Хонджун. Ты понял это сегодня? — Понял, — выдохнул Хонджун, чувствуя, как голос срывается. — Что ты понял? — Сонхва замер, вжавшись в него до конца, и Хонджун почувствовал, как его собственное тело выгибается от напряжения. — Что я твой, — хрипло сказал Ким. — Что я не имею права… кривляться. Что ты главный. Что ты… — Что я накажу тебя, если ты забудешь, — закончил Сонхва, и его губы искривились в усмешке. — И ты будешь благодарен мне за это. Он снова двинулся — резко, сильно, опускаясь на Хонджуна с такой силой, что матрас скрипнул, и одновременно его рука скользнула к собственному члену, сжимая его в такт движениям. — Я сейчас кончу, — выдохнул Сонхва, и его голос дрожал, срывался на высоких нотах. — Ты будешь смотреть, как я кончаю на тебя и будешь получатьудовольствие от того, что тебя унижают. Потому что это единственное, на что ты сегодня годен. Он задвигался быстрее, жёстче, и Хонджун видел, как его лицо искажается, как глаза закатываются, а тело выгибается дугой. Стон, который вырвался из Сонхва, был таким высоким, что, казалось, задребезжали стёкла, — он кончил, содрогаясь, и горячие капли упали на грудь, на живот, на лицо Хонджуна. Тотбыл на грани уже несколько минут. Каждое движение парня, каждое его сжатие внутри отправляло импульс в низ живота, и Хонджун сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сорваться. Задерживал дыхание, кусал губу, чувствуя, как всё тело превращается в один сплошной нерв, как член пульсирует в тесном, горячем теле любимого, умоляя о разрядке. Но он не смел. Потому что Сонхва не разрешил. — А теперь — кончай, — выдохнул Сонхва, и его голос был хриплым, но в нём звучало разрешение. Хонджун не мог сдерживаться дольше. Был на самой кромке, и достаточно было одного слова. Сонхва сжался вокруг него, ритмично, сильно, заставляя горячие, тугие мышцы пульсировать, и одновременно провёл пальцами по груди, царапнул соски, наклонился и лизнул солёную от пота кожу на шее. Тот запрокинул голову, открывая линию шеи, и кончил — с глухим, рваным стоном, выгибаясь всем телом, будто его разрывало изнутри. Долгожданная разрядка накрыла с головой, стирая всё: стыд, боль, напряжение последних часов. Всё тело свело судорогой, мышцы сжались, волна жара разлилась от позвоночника к кончикам пальцев, пульсируя в такт сокращениям. Сонхва не отпускал его — продолжал сжиматься, двигаться, выжимая из него каждую каплю, пока тело Хонджуна не обмякло, а мышцы не перестали сокращаться в конвульсиях. Когда тело Хонджуна наконец расслабилось, Сонхва медленно приподнялся и лёг рядом, тяжело дыша. Некоторое время они лежали молча, слушая, как бьются их сердца в унисон. Он ждал, давая парню время прийти в себя. Хонджун лежал с закрытыми глазами, и только когда его ресницы дрогнули, а грудь перестала вздыматься так часто, Сонхва снова приподнялся. — Не думай, что всё закончилось, — тихо сказал он, перекидывая ногу и снова устраиваясь сверху. — Ты ещё не всё убрал. Он опустился на лицо любимого, садясь на него так же плотно, как в первый раз, и Хонджун почувствовал знакомую тяжесть, тепло, а ещё привкус собственного семени, смешанного со смазкой. — Вылизывай, — приказал Сонхва, и в голосе его не было мягкости. — Всё, что натекло. Чтобы чистым было. Хонджун послушно высунул язык, нащупывая вход, и начал собирать влагу — солоноватую, тягучую. Сонхва слегка покачивал бёдрами, подставляясь под язык, и тихо выдыхал. — Вот так. Ты сделал этот беспорядок и ты его убираешь. А я смотрю, как ты стараешься, и думаю: может, в следующий раз ты подумаешь, прежде чем кривляться на сцене. Тот работал языком, чувствуя, как стыд снова поднимается к горлу. Сонхва не торопил, позволяя вылизывать себя дочиста, и только когда язык Хонджуна начал двигаться уже без цели, просто скользя по влажной коже, он приподнялся и слез. — Хороший мальчик, — сказал он уже мягче. Он потянулся к тумбочке, взял влажные салфетки и начал аккуратно вытирать Хонджуна — лицо, грудь, живот. Движения его были нежными, и это контрастировало с тем, что происходило минуту назад. — Открой, — тихо сказал Сонхва. Хонджун послушно открыл глаза и увидел, как парень наклоняется к нему, чтобы поцеловать. Поцелуй был лёгким, почти целомудренным, совсем не похожим на то, как они целовались обычно. — Ты как? — спросил Сонхва, отстраняясь. — Горло саднит, и щёки горят. Но в целом… нормально. Сонхва кивнул, расстегнул наручники и, освободив руки Хонджуна, начал массировать его запястья, разминая затекшие мышцы. — Ты сегодня перешёл границу, — сказал он, не глядя на любимого, сосредоточенно растирая пальцы. — Я не мог это оставить просто так. Ты понимаешь? — Понимаю, — ответил Хонджун. — Я знал, что будет наказание. Я… я заслужил. — Заслужил, — согласился Сонхва, поднимая глаза. — Но это не значит, что мне было легко. Хонджун посмотрел на него внимательнее. В глазах Сонхва, в уголках губ, в том, как он держал его руки, чувствовалась усталость. — Мне жаль, что ты вынужден это делать, — тихо сказал Хонджун. Сонхва усмехнулся, но беззлобно. — Я делаю это, потому что люблю тебя. Потому что не хочу, чтобы ты превратился в человека, который может так обращаться со мной на людях. Ты лучше этого, Хонджун. Хонджун опустил глаза. Слова Сонхва падали тяжело, как напоминание. — Я постараюсь больше не… — начал он. — Не обещай, — перебил Сонхва. — Просто помни. А я буду помнить, что ты можешь быть не только эгоистом, но и… вот этим. Он кивнул на связанные наручники, на мокрые салфетки, на всё, что произошло. — Тем, кто готов подчиниться, потому что уважает меня. Он лёг рядом, притянул Хонджуна к себе, и тот уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Рука Хонджуна скользнула по бедру Сонхва, закидывая его ногу себе на талию, а ладонь легла на поясницу, прижимая ближе, чтобы между их телами не осталось пустоты. Губы Хонджуна нашли шею Сонхва — сначала лёгкое касание, потом поцелуй, медленный, влажный, у самого пульса. — Я люблю тебя, — сказал Хонджун в шею. — Я знаю, — ответил Сонхва. — Идиот. Он выдохнул, запуская пальцы в его волосы, чтобы гладить, успокаивать, стирать остатки сегодняшнего дня. — Спи, завтра вставать рано. — А если я снова… — начал было Хонджун, но Сонхва легонько сжал его затылок. — Не надейся, — в его голосе снова появилась лёгкая усмешка. — В следующий раз я привяжу тебя к батарее и заставлю смотреть, как я дрочу, и не дам даже лизнуть. Хонджун жалобно проскулил, несмотря на саднящее горло. — Ты не такой жестокий. — Проверишь, — сказал Сонхва, и в его голосе послышался вызов. Ким поднял голову, посмотрел на него. — Не буду даже пытаться. Обещаю. — Обещаешь? — Сонхва приподнял бровь. — Обещаю, — серьёзно сказал Хонджун. Сонхва выдержал паузу, кивнул и снова притянул его к себе. — Тогда спи. Хонджун знал, что завтра проснётся, и Сонхва снова будет мягким, уступчивым, позволит вести. Но сейчас, в этой тишине, он был благодарен за то, что есть человек, который не боится быть жестоким, чтобы напомнить: любовь — это не только принимать, но и уметь наказывать, когда это нужно. Он заслужил это наказание. И он заслужил прощение.