Прости, что заставил ждать

Май 1965 года. Поместье Блэков Поместье Блэков пахло деньгами, древней магией и лицемерием — тот особенный, приторно-тяжелый аромат, который источают старые дома, где каждое зеркало помнит чужие секреты, а стены пропитаны чужими амбициями. В воздухе витали ноты дорогого ладана, воска, которым натирали паркет, и едва уловимый запах чего-то запретного — то ли зелья, хранившегося в подвалах, то ли самой сути этого места, пропитанного гордыней. Вальбурга Блэк решила устроить «малый прием» — ритуал, призванный скрепить союзы между древнейшими родами. В действительности же это был тщательно выверенный спектакль, где каждый взгляд, каждое движение имели вес, а дети выступали разменной монетой в игре, которую не понимали, но были обязаны соблюдать. В числе приглашенных были и Брэнсы — семья, чья родословная была столь же безупречна, как и скучна. У них были земли, связи и та самая респектабельность, которая позволяла Вальбурге считать их достойными хотя бы для того, чтобы их отпрыск составил компанию её наследнику. Сириусу Блэку было пять лет. Он стоял рядом с матерью в Большой гостиной, чувствуя, как его ненависть к этому дому зарождается прямо сейчас, в этой духоте. Ему натерли шею крахмальным воротничком, который впивался в кожу при каждом вздохе, а длинные черные волосы зачесали назад так сильно, что, казалось, натянули кожу на висках. Он ощущал себя чучелом, выставленным напоказ. Маленькие кулаки были сжаты, подбородок дрожал от едва сдерживаемого желания сорвать с себя этот ненавистный галстук-бабочку и убежать в комнату, где пахло пылью и свободой. Но он знал: убежать нельзя. За это последует наказание, о котором он не хотел даже думать. Вокруг сновали гости — высокие, пахнущие духами и властью, они обменивались ничего не значащими фразами, исподтишка оценивая друг друга. Сириус ненавидел их всех. Особенно тех, кто смотрел на него с приторной улыбкой и говорил матери: «Какой взрослый мальчик, вылитый отец». — Сириус, — голос матери был похож на треск сухой ветки — резкий, безапелляционный, не терпящий возражений. — Это Аманда Брэнс. Она будет… твоей спутницей на сегодня. В слове «спутницей» слышалось нечто среднее между приказом и угрозой. Вальбурга Блэк не спрашивала — она извещала. Перед ним стояла девочка. Такая же нарядная, как и он, только в платье цвета слоновой кости, с рыжеватыми волосами, собранными в строгий пучок, который, казалось, стягивал не только волосы, но и все её эмоции. У нее были светло-карие глаза — необычного, теплого оттенка, который так не вязался с холодной торжественностью этого дома. Они смотрели на него с холодным любопытством, но в глубине их мерцало что-то живое, что Сириус, сам того не понимая, почувствовал сразу. Она держалась прямо, даже слишком прямо для пятилетнего ребенка. Её маленькие руки были сложены перед собой, как учили, — левая поверх правой, никаких лишних движений. Платье было безупречно, ни единой складки, словно её наряжали с той же тщательностью, что и его. — Привет, — сказал Сириус, скривив губы в той насмешливой гримасе, которую он уже начинал отрабатывать как защиту. — Твоя фамилия звучит как «бранс» — мешанина. Он ожидал слёз. Или хотя бы растерянности. Все дети плакали, когда он так говорил. Или убегали к мамам. Но Аманда не заплакала. Она чуть склонила голову набок, и это движение было таким плавным, почти кошачьим, изучая его так, будто он был жуком под стеклом — интересным экземпляром, не более того. — А твоя фамилия означает «черный», — тихо ответила она, и в её голосе не было злобы, только спокойная констатация факта. — И твое платье подходит. Как траур. Она произнесла это так, будто речь шла о погоде. И от этого удара было сложнее увернуться, чем от крика. Сириус открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Его щёки вспыхнули — не от обиды, а от неожиданности. Впервые в жизни кто-то не просто дал ему сдачи, но сделал это с таким ледяным изяществом, что он почувствовал себя глупцом. Взрослые за их спинами обменялись напряженными взглядами. Ореанна сжала перламутровую сумочку, и её костяшки побелели. Мать Аманды, худая женщина с таким же жестким пучком, прикусила губу, бросая быстрый взгляд на Вальбургу. Дети не должны были разговаривать в таком тоне. Это было нарушением протокола. Но Сириус вдруг почувствовал не злость, а странный, будоражащий интерес. Он привык, что все перед ним лебезят или боятся. Даже взрослые смотрели на него с опаской — наследник древнейшего рода, дитя, в котором видели либо орудие, либо угрозу. Эта же просто стояла, смотрела прямо в глаза и не боялась. В её взгляде не было ни страха, ни подобострастия. Было спокойное достоинство, которое в пять лет казалось почти нелепым, но от этого не становилось менее реальным. Их заставили держаться за руки во время прогулки по лабиринту из живой изгороди. Взрослые шли впереди, негромко обсуждая свои дела, а дети плелись сзади, скованные чужим приказом. Рука Аманды была тонкой и холодной — такой холодной, что Сириусу показалось, будто он держит маленькую ледышку. И всё же она была живой: её пальцы слегка подрагивали, хотя лицо оставалось бесстрастным. Сириус всю дорогу пытался выдернуть свою руку, но она держала крепко — не больно, но настойчиво, словно это было вопросом принципа. — Отпусти, Брэнс, — прошипел он, оглядываясь на взрослых. — Это глупо. — Не могу, — ответила она тем же ровным тоном, не глядя на него. — Твоя мать сказала, что если я потеряю тебя в лабиринте, она превратит меня в жабу. Сириус фыркнул, но не от злости. — Она не умеет превращать людей в жаб, — сказал он, хотя на самом деле не был в этом уверен. Аманда на мгновение повернула голову, и он заметил, как уголок её губ дрогнул. — Мне жалко жаб, — сказала она. И в этот момент он вдруг понял, что она шутит. Пятилетняя девочка в накрахмаленном платье, с идеальным пучком и ледяным взглядом, только что пошутила. И шутка была смешной. Сириус не сдержал усмешку, а потом и вовсе рассмеялся — громко, мальчишески, нарушая всю торжественность момента. Аманда посмотрела на него с удивлением, и её собственное лицо на миг потеряло ту холодную маску, которую ей, видимо, тоже вменили в обязанность носить. В её глазах мелькнуло что-то живое, почти озорное. Это был первый раз, когда Сириус Блэк не закатил истерику на семейном мероприятии. Более того — это был первый раз, когда он чувствовал себя не экспонатом в витрине, а просто ребёнком, идущим по лабиринту с другим ребёнком, который не боится ни его фамилии, ни его матери, ни его самого. Они прошли лабиринт почти до конца, и Сириус, забыв о необходимости вырывать руку, рассказывал ей о том, как однажды забрался на запретную башню и видел оттуда весь Лондон. Она слушала внимательно, иногда задавая вопросы, которые были слишком умными для её возраста, но ни разу не усомнилась в его словах. Когда гости разъезжались, Аманда, уже садясь в карету, обернулась. Их взгляды встретились. Сириус почувствовал странный укол в груди — не боль, скорее предчувствие чего-то, чему он пока не мог подобрать названия. Он показал ей язык — быстро, по-детски, чтобы не заметили взрослые. Она не осталась в долгу. Её язык высунулся в ответ ровно на секунду, прежде чем лицо снова стало бесстрастным. Но в глазах плясали искры. Взрослые сделали вид, что не заметили. Вальбурга Блэк сжала губы в тонкую линию, но промолчала — при гостях не следовало устраивать сцен. Мать Аманды торопливо усадила дочь в карету, бросив на Вальбургу извиняющийся взгляд. Карета отъехала. Сириус стоял на крыльце, чувствуя, как ветер треплет непослушные пряди, выбившиеся из прически, и смотрел вслед. — Противная слизеринка, — пробормотал он себе под нос, хотя понятия не имел, что означает это слово. Внутри у него было тепло. Он не знал, как это назвать, но впервые за этот длинный, душный день ему не хотелось, чтобы гостья уезжала. Он не знал, что это чувство останется с ним на всю жизнь. Что эта рыжеватая девочка с холодными руками и тёплыми глазами будет преследовать его в мыслях, злить, восхищать, бесить и притягивать. Что через много лет, в другой жизни, он будет вспоминать этот лабиринт и её слова: «Мне жалко жаб». Но это будет потом. А пока пятилетний Сириус Блэк развернулся и пошёл в дом, чувствуя, как крахмальный воротничок снова впивается в шею, а ненавистная торжественность обрушивается на плечи. Но теперь внутри него был маленький, упрямый огонёк — воспоминание о том, что есть кто-то, кто смотрит на него без страха. И этого было достаточно. 1 сентября 1971 года. Хогвартс-экспресс Платформа 9¾ тонула в клубах пара и оглушительном гомоне. Сириус Блэк, впервые в жизни чувствуя себя почти счастливым, закинул чемодан в тамбур и двинулся по коридору, высматривая свободное купе. Его новый друг Джеймс Поттер — встреченный всего час назад, но уже ставший кем-то вроде брата, которого у него никогда не было — шагал рядом, взлохмаченный и сияющий. — Сюда! — крикнул Джеймс, вваливаясь в купе, где уже сидели двое. Один — с бледным лицом и следами чего-то на носу (оказалось, заклинание, вышедшее из-под контроля), второй — коренастый, с крысиным личиком и цепким взглядом. Сириус устроился у окна, чувствуя, как в груди разгорается пожар предвкушения. Здесь, в этом поезде, он был не наследником древнейшего рода Блэков, не объектом материнских амбиций и отцовского равнодушия. Он был просто Сириусом. Одиннадцатилетним мальчиком, который впервые в жизни мог дышать полной грудью. Купе наполнилось шумом и смехом. Джеймс уже успел вытащить какие-то жуткие конфеты, от которых у Ремуса Люпина пошел дым из ушей. Питер Петтигрю хихикал, зажав рот ладошкой. Сириус откинул голову на спинку сиденья и позволил себе улыбнуться. Поезд дернулся и тронулся. И в этот момент дверь купе с мягким стуком отъехала в сторону. Она стояла на пороге, и Сириус почувствовал, как время замедляется. Аманда Брэнс. Он узнал её сразу — хотя она изменилась до неузнаваемости. Шесть лет прошло с той встречи. Шесть лет, в течение которых он изредка вспоминал девочку с холодными руками и острым языком. Теперь перед ним стоял кто-то совсем другой. Её рыжеватые волосы, которые тогда были стянуты в строгий пучок, теперь были коротко острижены — дерзко, почти по-мальчишески. Это подчеркивало острые скулы, которых он не замечал в детстве, и линию челюсти, ставшую более четкой. Она вытянулась, стала выше, и в её фигуре появилась та угловатая, но уже угадывающаяся грация, которая бывает у девочек, внезапно переставших быть детьми. Но самое главное изменилось в её взгляде. Те светло-карие глаза, которые когда-то смотрели на него с холодным любопытством пятилетней девочки, теперь стали тяжелее. В них появилось что-то, что он не мог определить — то ли усталость, то ли ранняя взрослость, то ли стена, которую она возвела между собой и миром. Они смотрели спокойно, без тени той детской искры, что мелькнула тогда в лабиринте. На ней была школьная форма, но мантия была распахнута — небрежно, даже вызывающе. Под ней виднелась идеально отглаженная рубашка, ни единой складки, и галстук, завязанный с той безупречной аккуратностью, которая выдавала в ней человека, привыкшего всё контролировать. В одной руке она держала небольшую сумку, другой придерживала дверь. Вся её поза дышала спокойной уверенностью, которая у одиннадцатилетней девочки выглядела почти неестественно. — Свободно? — спросила она равнодушно, кивая на место у окна. Голос её стал ниже, в нём появилась хрипотца, и это равнодушие было таким же совершенным, как её рубашка. Сириус ощутил странный укол. Внутри всё сжалось, и он не понял, что именно его задело — то, что она не узнала его? Или то, что она смотрела на него так, будто он был пустым местом? — Занято, — бросил он, даже не глядя в её сторону. Голос прозвучал резче, чем он хотел. Он уставился в окно, на проплывающие мимо поля, и почувствовал, как внутри поднимается знакомая, обжигающая волна — та самая, которая всегда захлестывала его, когда он чувствовал себя уязвимым. — Мы тут болеем за гриффиндорцев. А такие, как ты, наверное, скучают по своим… гоблинам. Джеймс хмыкнул рядом, поддержав его, хотя Сириус видел краем глаза, что друг смотрит на Аманду с любопытством, а не с враждебностью. Аманда медленно перевела взгляд на Сириуса. Очень медленно. Это движение было почти театральным, и в нём чувствовалась та же холодная грация, что и шесть лет назад, только теперь отточенная до совершенства. Она улыбнулась. Это была та улыбка, которая не касалась глаз — тонкая, чуть насмешливая, взрослая не по годам. Губы изогнулись, но глаза остались спокойными и непроницаемыми, как у человека, который давно научился не показывать того, что чувствует на самом деле. — Блэк, — произнесла она, и её голос был таким же ровным, как у Вальбурги, когда та объявляла приговор, но в нём не было жестокости — только ледяное спокойствие. — Ты всё такой же острый на язык. Она сделала паузу, и в этой паузе повисло всё напряжение купе. Даже Питер перестал жевать. — Только, судя по твоему лицу, ты так и не выучился думать, прежде чем говорить. Она развернулась — плавно, как кошка, которая решила, что игра ей наскучила. Дверь за ней закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. В купе воцарилась тишина. Сириус смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Его пальцы впились в колено. Как она посмела? И тут же другая мысль, более горькая: А что, если она права? — Жесткая, — прокомментировал Джеймс, присвистнув. — Ты её знаешь? — Давно, — процедил Сириус сквозь зубы. — И она всегда была такой. Мерзкая слизеринская змея. Он сказал это с такой уверенностью, будто сам уже знал, куда её распределят. Будто это было предопределено. Но внутри, глубоко, он чувствовал странное разочарование. Почему-то ему показалось, что она должна была быть… другой. Не такой холодной. Не такой чужой. Он отогнал эту мысль. Ему было плевать. Ему всегда было плевать на Аманду Брэнс. Большой зал Хогвартса был великолепен. Тысячи свечей парили в воздухе, отражаясь в золотых тарелках, а зачарованный потолок повторял бархатное, усыпанное звёздами небо. Но Сириус почти не замечал этой красоты. Всё его существо было сосредоточено на одном — на старой, грязной шляпе, стоящей на табурете. Профессор МакГонагалл, строгая ведьма в изумрудной мантии, развернула длинный свиток. — Блэк, Сириус! Зал затих. Он чувствовал, как сотни глаз впиваются в него — сын древнейшего рода, наследник «Благороднейшего дома». Со стороны стола Слизерина на него смотрели кузены, с такие же правильные, как и вся их семья. От стола Гриффиндора доносился шепоток. А со скамьи Слизерина — Сириус знал это, не глядя — на него смотрели холодные светло-карие глаза. Он подошел к табурету с вызывающей усмешкой, которую отрепетировал перед зеркалом. Он хотел, чтобы все видели: ему всё равно. Он никого не боится. Даже Шляпу. Шляпа коснулась его головы, и он услышал тихий, шуршащий голос у самого уха: — О да. Храбрости у тебя предостаточно. И ума тоже, хотя ты его прячешь. Тяга к справедливости… и жажда доказать всем, что ты — не то, чем тебя считают. Непростой случай. Не хочешь ли попробовать… Слизерин? В твоём роду все там были бы рады. — Ни за что! — мысленно взревел Сириус с такой силой, что, наверное, эхо разнеслось по всему залу. — Только не Слизерин. Я не буду таким, как они. Я не Блэк. Я — Сириус. Шляпа на мгновение замолчала, словно раздумывая, а потом заорала на весь зал: — ГРИФФИНДОР! Стол, укрытый алым и золотым, взорвался криками. Джеймс вскочил и зааплодировал громче всех, чуть не свалив кубок с тыквенным соком. Сириус сорвал с головы Шляпу и, чувствуя, как расправляются плечи, как спадает невидимый груз, пошёл к своему новому дому. Каждым шагом он отрекался от Вальбурги. От Ориона. От всех Блэков, чьи лица смотрели с гобеленов в родовой гостиной. Он был свободен. Он был самим собой. Он плюхнулся на скамью рядом с Джеймсом, и друг тут же хлопнул его по спине. — Я знал! — заорал Джеймс. — Мы будем вместе! Сириус улыбнулся широко, искренне, чувствуя, как внутри разливается горячее, пьянящее чувство победы. Он был там, где хотел. Там, где его мечтали видеть меньше всего. — Люпин, Ремус! Ремус отправился к Шляпе. Она объявила Гриффиндор почти мгновенно. За ним последовал Питер Петтигрю — тоже Гриффиндор. «Мародёры», — мелькнуло в голове у Сириуса, и слово показалось ему правильным. Потом были другие имена. Он почти не слушал, поглощенный разговором с Джеймсом, пока… — Брэнс, Аманда! Мир снова сузился до одной точки. Сириус поднял голову и уставился на фигуру, поднимающуюся к табурету. Аманда шла медленно, и в этой походке было что-то от королевы, идущей на коронацию — или на казнь. Спина прямая, подбородок высоко, взгляд устремлён прямо перед собой. Она не оглядывалась по сторонам, не искала знакомых лиц. В ней чувствовалась та же отстранённость, что и в поезде, только теперь она казалась ещё более полной. Она села на табурет, и Шляпа упала на её рыжеватые волосы, почти скрыв лицо. Зал затаил дыхание. Слизерин ждал. Гриффиндор тоже замер. Сириус смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное — смесь надежды и злого предвкушения. Пожалуйста, только не Слизерин. Она умная. Она может выбрать. Она должна выбрать. В его голове промелькнул образ пятилетней девочки, которая не боялась его матери. Которая сказала: «Мне жалко жаб». Которая показала ему язык на прощание. Та девочка не могла быть слизеринкой. Не могла. Шляпа молчала. Десять секунд. Пятнадцать. Она что-то шептала Аманде, спорила, уговаривала. Сириус видел, как её пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно сжались. А потом Шляпа открыла рот. — СЛИЗЕРИН! Стол в зелено-серебряных цветах разразился вежливыми аплодисментами. Не такими бурными, как у Гриффиндора, но сдержанными, достойными. Старшекурсники кивали, оценивая пополнение. Аманда сняла Шляпу, и Сириус наконец увидел её лицо. На нём не было разочарования. Не было боли. Не было гнева. Только спокойная, почти торжественная решимость. Она приняла это. Она выбрала это. Она направилась к слизеринскому столу, не оборачиваясь. Ни разу. Даже краем глаза не взглянула в сторону Гриффиндора. В сторону него. Сириус смотрел на её прямую спину, на то, как она уверенно заняла место среди своих, и чувствовал почти личное оскорбление. Оно жгло изнутри, смешиваясь с чем-то ещё — с разочарованием, которое он отказывался признавать. Как она могла? В её жилах текла достаточно чистая кровь, чтобы её приняли в любой из факультетов. Она была умна — он знал это с пяти лет. Она могла выбрать другое. Могла. Но она выбрала змей. Она выбрала сторону его семьи. Она выбрала сторону его врагов. — Забудь, — сказал Джеймс, заметив его взгляд. — Она всё равно та ещё зануда. С такими не водятся. — Я и не собираюсь, — ответил Сириус, отворачиваясь и хватая кубок с тыквенным соком. — Мне плевать. Он соврал. И оба это знали. Именно с этого момента — с секунды, когда Шляпа выкрикнула «Слизерин», когда Аманда, не обернувшись, ушла к зелёно-серебряному столу — началась его пятилетняя война. Война, в которой он сражался не столько с ней, сколько с тем разочарованием, что она не стала той, кем он хотел её видеть. Но он ещё не знал об этом. Он был уверен, что ненавидит её за выбор. За предательство того единственного мгновения детской близости, которое он, оказывается, помнил все эти годы. Он поднял кубок, чокаясь с Джеймсом, и заставил себя улыбнуться. Впервые в жизни он был там, где хотел. Но почему-то внутри осталась маленькая, холодная пустота — там, где должен был быть ответ, который она так и не дала. Для Сириуса Блэка не существовало «хороших слизеринцев». Были только те, кто пресмыкался перед его родней, надеясь получить крохи одобрения, и те, кто, как Северус Снегг, лезли не в свое дело с такой навязчивостью, что хотелось заклинанием стереть их с лица земли. Он делил мир на черное и белое, на своих и чужих, на тех, кто сражается против Тьмы, и тех, кто рано или поздно к ней присоединится. Но Аманда Брэнс была для него чем-то особенным. Раздражающим фактором, который не вписывался ни в одну из его категорий. Она была везде. Как проклятие. Как назойливое воспоминание, которое он не звал, но которое упрямо возвращалось. На зельях она сидела за соседним столом — всего в трёх метрах, но в другой вселенной. И всегда, когда его зелье шло прахом (а с зельями у него всегда были проблемы: то он не дождался нужной консистенции, то перепутал последовательность ингредиентов), она молча ставила на стол идеальный образец. Даже не глядя в его сторону. Просто ставила — прозрачную колбу с идеально-перламутровой жидкостью — и отворачивалась. Без насмешки. Без сочувствия. С таким видом, будто это было настолько неважно, что даже не заслуживало её внимания. На трансфигурации она превращала жука в пуговицу быстрее всех на курсе. Быстрее его. Быстрее Джеймса. И делала это с такой лёгкостью, будто меняла носки, а не форму материи. Профессор МакГонагалл, которая редко кого хвалила, однажды назвала её работу «образцовой». Сириус тогда сломал свою пуговицу пополам и получил замечание. Он не мог этого вынести. Не то чтобы он завидовал — Блэки не завидовали. Но её присутствие действовало на него как постоянный раздражитель, как заноза, которую нельзя вытащить, потому что она сидит слишком глубоко. Она напоминала ему о том, о чём он предпочитал не думать. О том утре в лабиринте. О холодной руке, которая держала его так крепко. О том, что когда-то, очень давно, он был почти рад её видеть. Это был обычный завтрак. Солнечный свет струился сквозь зачарованный потолок, золотил тарелки и кубки. Сириус сидел между Джеймсом и Лили Эванс, которая в последнее время всё чаще оказывалась рядом — к большому неудовольствию Джеймса, который пока не знал, как к этому относиться. В «Ежедневном пророке», который держал в руках какой-то старшекурсник, мелькнула заметка о результатах месячного испытания по зельям. Сириус краем глаза уловил знакомую фамилию. — Слышали? — сказал он громко, так, чтобы его голос разнёсся по всему Большому залу. Он даже не стал дожидаться, пока установится тишина — наоборот, он хотел, чтобы его услышали все. — Брэнс заняла первое место по зельям. Он сделал паузу, давая публике время осознать, и добавил, смакуя каждое слово: — Наверное, потому что её отец поделился семейным рецептом. Как там у них в роду? Мешают слизь и лесть? Джеймс фыркнул в тыквенный сок. Несколько гриффиндорцев захихикали, хотя и неуверенно — слишком откровенной была подлость. Лили Эванс, сидевшая рядом, отложила вилку и посмотрела на Сириуса с таким выражением, которое он видел у неё только в адрес Джеймса, когда тот переходил границы. Её зелёные глаза холодно блеснули. — Это было низко, Блэк, — сказала она тихо, но твёрдо. — Даже для тебя. Сириус уже открыл рот, чтобы огрызнуться, но в этот момент Аманда подняла голову. Она сидела через три стола от него, в окружении слизеринцев, которые что-то оживлённо обсуждали. Но теперь все они замолчали, глядя на неё. Аманда медленно прожевала кусочек пудинга — ни спешки, ни нервозности, она делала это так, будто время работало на неё. Потом, не торопясь, вытерла губы салфеткой — идеально белой, сложенной треугольником. Каждое её движение было выверенным, почти сценическим. Она встала. Не резко, не демонстративно — просто поднялась, и в этом было столько спокойного достоинства, что зал притих сам собой. Её короткие волосы блестели в солнечном свете, на лице не было ни тени обиды или злости. Только лёгкая, едва заметная усмешка — как у человека, который знает что-то, чего не знают остальные. — Блэк, — произнесла она, и её голос — ровный, спокойный, без тени напряжения — разнёсся под зачарованным потолком, отражаясь от стен и возвращаясь эхом. — Если ты так переживаешь из-за моих оценок, могу дать пару уроков. Она сделала паузу, и в этой паузе Сириус услышал, как кто-то из слизеринцев тихо хмыкнул. — Бесплатно, — продолжила Аманда, и теперь в её голосе зазвучала та самая ледяная нотка, которую он помнил с пяти лет. — По дружбе. Она смотрела прямо на него, и её светло-карие глаза, казалось, видели его насквозь — всю его злость, всю его неуверенность, которую он так тщательно прятал за маской высокомерия. — Хотя, судя по твоим успехам, — добавила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке, которая не касалась глаз, — тебе нужен не просто репетитор. Тебе нужен репетитор по базовой логике. Взрыв смеха прокатился по залу. Слизеринцы зааплодировали, гриффиндорцы захихикали, даже некоторые преподаватели за длинным учительским столом едва заметно улыбнулись. Джеймс хлопнул Сириуса по плечу, но в этом хлопке было больше сочувствия, чем веселья. — Она тебя сделала, Бродяга, — прошептал Джеймс, но Сириус уже не слышал. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Как она смеет? — билось в голове. Как она смеет говорить со мной так, будто я никто? Но хуже всего было другое. Она не играла по его правилам. Она не плакала, не жаловалась, не бегала жаловаться Слизнорту или МакГонагалл. Она не опускалась до его уровня. Она просто парировала его удары с такой холодной грацией, что это бесило сильнее, чем если бы она закатила истерику. Сириус Блэк, наследник древнейшего рода, человек, который научился уничтожать противников одним взглядом ещё до того, как научился читать, был беспомощен перед девчонкой, которая отказывалась его бояться. Третий курс. Библиотека Хогвартса в ночное время была местом, где тишина имела вес. Она давила на плечи, заставляла говорить шёпотом, красться на цыпочках. Запретная секция пахла пылью столетий, пергаментом и чем-то сладковато-горьким — возможно, следами зелий, которые когда-то хранились между страниц. Сириус пробирался между стеллажами, стараясь ступать бесшумно. Мантия-невидимка была накинута на плечи, но он всё равно чувствовал себя уязвимым — слишком громко стучало сердце, слишком шумно шуршала ткань. Книга по анимагии, которую он и Джеймс жаждали раскрыть уже несколько месяцев, была где-то здесь, на самой верхней полке, в дальнем углу, куда мадам Пинс заглядывала реже всего. Он уже протянул руку к корешку, когда заметил её. Аманда сидела в дальнем углу, скрытая тенью высокого стеллажа. Она не слышала его — он был под мантией, — но он видел её. Она сидела, скрестив ноги, на полу, прислонившись спиной к стеллажу. Перед ней была раскрыта толстая книга в кожаном переплёте, исписанная мельчайшими рунами. Рядом лежал пергамент, покрытый её аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Она выглядела иначе, чем днём. Без своей вечной брони, без холодной усмешки. Волосы чуть растрепались, рукав мантии закатан, обнажая тонкое запястье. Она была погружена в чтение с такой интенсивностью, что, казалось, забыла о существовании всего мира. Сириус замер. Ему следовало пройти мимо, взять книгу и исчезнуть. Но что-то — то самое, что всегда заставляло его лезть на рожон — дёрнуло его за язык. — Что, Брэнс, ищешь способы стать ещё более ядовитой? — прошипел он, скидывая мантию. Лучше, чтобы она видела его. Лучше, чтобы знала, кто это. Аманда не вздрогнула. Даже не подняла головы. Только палец, которым она вела по строчке, замер на секунду и продолжил движение. — Блэк, — сказала она тем же ровным, спокойным тоном, который он ненавидел всем сердцем. — Если ты сейчас не заткнёшься, я скажу мадам Пинс, что ты пытаешься выучить незаконную магию. Она перевернула страницу. Медленно, аккуратно, будто ничего не произошло. — Думаешь, она не заметит, как ты прячешь книгу о превращении в анимага? — добавила Аманда, и теперь в её голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая насмешка. — Ты даже не умеешь скрывать следы. Сердце Сириуса ухнуло куда-то вниз, в самую глубину. Она знала. Знала про анимагию. Знала про собаку. Знала всё. Он вцепился пальцами в корешок книги, чувствуя, как подушечки скользят по старой коже. Лицо его горело — то ли от страха, то ли от ярости. — Ты… — начал он, и голос его сорвался на хрип. — Если ты кому-нибудь скажешь… — Я ничего, — оборвала она его, не повышая голоса. Она наконец подняла голову, и их взгляды встретились. В её светло-карих глазах не было угрозы. Не было торжества. Не было даже того ледяного спокойствия, к которому он привык. Было… утомление. И какая-то странная, почти усталая искренность. — Я не доносчик, — сказала она тихо. — Мне нет дела до твоих попыток сбежать от своей фамилии. Она опустила взгляд обратно в книгу, и Сириус понял, что она больше не видит его. Что для неё он уже не существует. Что она просто… отмела его в сторону, как надоедливую муху, которую прихлопывать даже лень. — Просто будь тише, — добавила она, переворачивая очередную страницу. Сириус стоял, чувствуя себя так, будто его обокрали. Выставили на посмешище, а потом забыли о его существовании. Она не шантажировала, не угрожала, не требовала ничего взамен. Она просто… проигнорировала его. Как будто он был не врагом, достойным битвы, а досадной помехой, о которой не стоит и думать. Он вышел из Запретной секции, сжимая книгу по анимагии так сильно, что костяшки побелели. Мантия-невидимка волочилась по полу, и он даже не заметил. Как она смеет быть такой равнодушной? — крутилось в его голове. Как смеет смотреть на меня так, будто я ничего не значу? Но где-то в глубине, там, куда он не позволял себе заглядывать, шевельнулась другая мысль: А что, если она права? Что, если я действительно ничего не значу? Он отогнал её, как нашкодившего котёнка, и сосредоточился на ненависти. Ненависть была понятной. Ненависть была безопасной. Ненависть не заставляла его чувствовать себя маленьким и глупым. Четвертый курс. История с Северусом Снеггом и Ивой стала темой, которую обсуждали всем Хогвартсом. Сириусу было всё равно на Снегга — тощего, вечно подсматривающего слизеринца, который лез не в своё дело и платил за это. Когда Джеймс рассказал ему, что спас Снегга от того, что могло стать смертельной ловушкой, Сириус лишь усмехнулся. — Сам бы выбрался, — бросил он, хотя в глубине души что-то неприятно кольнуло. Но он не стал разбираться в этом чувстве. Несколько дней спустя он шёл по лестнице, ведущей к башне Гриффиндора, когда услышал голоса. Он уже собирался пройти мимо, но знакомый тембр заставил его замереть. Аманда. Она разговаривала с кем-то из старшекурсников-слизеринцев — Сириус узнал голос Уилкса, одного из тех, кто слишком часто отирался рядом с будущими Пожирателями. Он быстро спрятался за угол, хотя сердце колотилось где-то у горла. Это было не его дело. Ему было плевать. Но он остался. — Брэнс, ты же дружишь с этими… гриффиндорскими выскочками? — спросил Уилкс, и в его голосе слышалось что-то угрожающее. — Я ни с кем не дружу, — ответила Аманда. Голос её был спокоен, но в нём чувствовалось напряжение, которого Сириус никогда раньше не слышал. — А Блэк? — не унимался Уилкс. — Он чуть не угробил Снегга. Говорят, это было подло даже по его меркам. Сириус замер. Внутри всё сжалось в тугой комок. Что она скажет? Что она думает о нём? Аманда молчала несколько секунд. Сириус видел её профиль — острый, почти хищный в полумраке лестницы. Её губы были плотно сжаты, пальцы сжимали край мантии. — Блэк — идиот, — сказала она наконец, и каждое слово её было отточено, как лезвие ножа. — Импульсивный, самовлюбленный идиот, который не думает о последствиях. Сириус стиснул зубы. Вот оно. Вот что она думает на самом деле. Он уже хотел выскочить, чтобы высказать ей всё, что он о ней думает, но её следующая фраза пригвоздила его к месту. — Но это не делает его Пожирателем, — добавила Аманда, и в её голосе зазвучала сталь. — В отличие от некоторых. Она посмотрела на Уилкса — прямо, не отводя взгляда, и в её светло-карих глазах было столько вызова, что старшекурсник на секунду отступил. — Ты бы поосторожнее, Брэнс, — процедил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — С такими словами можно и в немилость попасть. — Я уже в немилости, — ответила Аманда, и на её губах появилась та самая холодная усмешка. — С того самого дня, как родилась не в том роду и не с той кровью. Так что угрожать мне бесполезно. Она развернулась и пошла вверх по лестнице, оставив Уилкса одного. Сириус стоял не в силах пошевелиться. Оскорбления он пропустил мимо ушей — он привык. Он сам называл себя и похуже. Но последняя фраза… она заступилась за него. Нет, не заступилась. Она просто высказала факт. Сказала то, что думала. Сказала, что он, не Пожиратель. Она защитила его перед теми, кто мог сделать ему больно. Сириус стоял в темноте лестничного пролёта, чувствуя, как что-то тёплое и незнакомое разливается в груди, и ненавидел себя за это чувство. Ненавидел её за то, что она заставила его это почувствовать. Это ничего не значит, — сказал он себе, когда наконец смог двинуться. Она просто не любит Уилкса. Это ничего не значит. Но почему-то в ту ночь он не мог заснуть. Он лежал на кровати в гриффиндорской спальне, слушая храп Джеймса, и думал о её голосе. О том, как она сказала: «Импульсивный, самовлюбленный идиот». И о том, как после этого: «Но это не делает его Пожирателем». Это была трещина. Самая маленькая, самая тонкая, но она была. Пятый курс. На пятом курсе всё стало хуже. Начались СОВ, и напряжение висело в воздухе таким плотным туманом, что, казалось, его можно было резать ножом. Сириус жил в режиме «война с родителями», которая достигла своего пика после того, как он сбежал из дома, «война со Снеггом», которая стала уже чем-то вроде спорта, и «война со всем миром», который, как ему казалось, был настроен против него. Аманда стала старостой Слизерина. Когда Сириус увидел зелёно-серебрянный значок на её мантии, у него зачесались кулаки. Конечно, — подумал он. Конечно, её сделали старостой. Потому что она идеальна. Потому что она никогда не ошибается. Потому что она — та самая слизеринская змея, которая вьётся вокруг всех, кто может быть ей полезен. Он не знал, почему это так его бесило. Может быть, потому что она была хорошей старостой. Справедливой. Её назначили не за связи или происхождение — в отличие от многих. Она заслужила это. И это бесило больше всего. Однажды в Большом зале, во время обеда, он увидел, как она проходит мимо. Она шла к слизеринскому столу, держа в руке стопку пергаментов, и выглядела уставшей — под глазами залегли тени, лицо было бледнее обычного. И Сириус, который не мог пройти мимо возможности укусить, открыл рот. — О, смотрите, — сказал он громко, так, чтобы его услышали не только за гриффиндорским столом. — Брэнс надела значок. Как мило. Аманда замедлила шаг, но не остановилась. Сириус чувствовал, как Джеймс толкает его локтем, предостерегая, но он не мог остановиться. — Он подходит к цвету её крови, — продолжал он, и голос его звучал всё громче. — Чистой, но холодной, как у змеи. В зале воцарилась тишина. Даже слизеринцы перестали жевать, глядя то на Сириуса, то на Аманду. Она остановилась. Медленно, очень медленно, она обернулась. В её светло-карих глазах впервые за долгое время Сириус увидел не ледяное спокойствие, не насмешливую усмешку, не усталое равнодушие. Он увидел вспышку настоящей, живой злости. Она горела там, в глубине, и это было страшно. И прекрасно. И почему-то заставило его сердце биться быстрее. Она подошла к нему. Вплотную. Так близко, что он чувствовал запах её духов — иланг-иланг, которым она пользовалась уже года три. Гриффиндорцы за их спинами замерли. — Слушай меня, Блэк, — сказала она тихо, так тихо, что только он и сидящие рядом могли слышать. Но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Ты можешь ненавидеть мой факультет. Ты можешь ненавидеть меня. Мне, честно говоря, уже плевать. Она сделала паузу, и он увидел, как дрожат её ресницы. От гнева? От усталости? — Но твоя тупая война с семьёй не даёт тебе права вести себя как последний хам, — продолжила она, и каждое слово её было как пощёчина. — Ты думаешь, что ты борешься со злом, но половину своей силы тратишь на то, чтобы поливать грязью тех, кто просто хочет спокойно учиться. Её голос дрогнул, и в этом дрожании было что-то, что заставило Сириуса замереть. Она была не просто зла. Она была ранена. — Ты не герой, — сказала она, и в её глазах вдруг мелькнуло что-то, похожее на боль. — Ты просто задира, которому сошла с рук его идиотская красота. Она развернулась и ушла, не дав ему ответить. Её мантия взметнулась, и значок старосты сверкнул в лучах солнца, падающих из зачарованного потолка. Сириус сидел, чувствуя, как его лицо горит, а язык прилип к нёбу. Джеймс свистнул, разрушая тишину. — Ого, Бродяга, — сказал он, и в его голосе слышалось что-то вроде восхищения. — Она тебя уничтожила. — Красота? — переспросил Люпин, который сидел напротив и слышал всё. Он приподнял бровь, и на его лице появилось то самое выражение, которое Сириус ненавидел — выражение человека, который видит больше, чем ему положено. — Она сказала «идиотская красота»? — Заткнись, Люпин, — огрызнулся Сириус, но в его голосе не было обычной силы. Всю ночь он не спал. Он лежал на кровати, уставившись в полог, и прокручивал в голове её слова снова и снова. «Ты не герой». Она была права. Он не был героем. Он был задирой, который прикрывался своей войной с семьёй, чтобы оправдывать свою жестокость. «Половину своей силы тратишь на то, чтобы поливать грязью тех, кто просто хочет спокойно учиться». Она говорила о себе. Она говорила о том, как он унижал её на глазах у всего Хогвартса, как высмеивал её оценки, её факультет, её происхождение. А она всего лишь хотела учиться. Всего лишь хотела, чтобы её оставили в покое. «Идиотская красота». Он зажмурился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Она что, считает его красивым? Серьёзно? Или это была просто насмешка? Способ сделать больнее? Но где-то в глубине, там, куда он так боялся заглядывать, шевельнулось что-то новое. Не ненависть. Не злость. Что-то тёплое, пугающее, незнакомое. Он вспомнил, как она сидела в Запретной секции, уставшая и беззащитная, и сказала: «Мне нет дела до твоих попыток сбежать от своей фамилии». Вспомнил, как она заступилась за него перед Уилксом, назвав его идиотом, но не предателем. Вспомнил, как она смотрела на него сегодня — не холодно, не насмешливо, а с болью. Настоящей, живой болью. Он сделал ей больно. Он делал ей больно годами. А она… она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Эта мысль ударила его сильнее, чем любое заклинание. Сириус перевернулся на бок и уставился в стену. Внутри него что-то трещало — стена, которую он строил годами. Стена, за которой он прятал свои настоящие чувства. Стена, на которой было написано «Я ненавижу Аманду Брэнс». Она падала. Медленно, со скрежетом, оставляя за собой только пустоту и тишину. И в этой тишине он вдруг понял то, что боялся признать все эти годы. Он не ненавидел её. Он никогда её не ненавидел. Она просто была единственной, кто заставлял его чувствовать. И он боялся этого чувства больше, чем дементоров, больше, чем своей матери, больше, чем всего, что могло с ним случиться. Это была трещина. Маленькая, едва заметная. Но она была. И теперь он не мог её игнорировать. Шестой курс. Лето 1976 года стало для Сириуса Блэка временем первого настоящего вдоха. Он сбежал из дома Блэков. Не ушел, не вышел — сбежал, как узник, выломавший дверь камеры. В спину летели проклятия матери, её голос, который он слышал в ушах ещё несколько дней после, звенел как разбитое стекло. Он не обернулся. Ни разу. Теперь он жил у Поттеров. Мистер и миссис Поттер приняли его без лишних вопросов, без осуждения, без той ледяной вежливости, которой его встречали в собственном доме. Миссис Поттер кормила его завтраками, которые пахли корицей и домом, мистер Поттер учил его играть в шахматы и смеялся, когда Сириус проигрывал в три хода. Впервые в жизни Сириус чувствовал себя свободным. Не просто сбежавшим — свободным. Он мог дышать, не оглядываясь на то, что скажет мать. Мог смеяться, не боясь, что за этим последует наказание. Мог быть собой. Но по ночам свобода уходила. Он лежал на кровати Джеймса — его друг настоял, чтобы они спали в одной комнате, «как братья», — и слушал тишину. В доме Поттеров тишина была другой. Она не давила, не угрожала, не шептала о долге и крови. Она была мягкой, уютной, пахла старым деревом и садом за окном. Но в этой тишине он снова и снова возвращался в Хогвартс. В библиотеку, где она сидела на полу, прислонившись к стеллажу, и читала древние руны. В Большой зал, где её голос, ровный и холодный, разносился под зачарованным потолком. К её глазам — светло-карим, которые смотрели на него без страха, без подобострастия, без той лживой теплоты, которую он так ненавидел. Он не хотел думать о ней. Он запрещал себе думать о ней. Она была слизеринкой. Она была Брэнс. Она была из того мира, который он отринул, который он ненавидел всем своим существом. Она должна была быть его врагом. Но она была… единственной. Единственной, кто никогда перед ним не лебезил. Единственной, кто не боялся его гнева — ни в пять лет, когда он пытался её унизить первой же фразой, ни сейчас, когда он был старше, сильнее, опаснее. Единственной, кто разговаривал с ним как с равным, даже когда он пытался её унизить. Даже когда он был жесток. Даже когда он заслуживал того, чтобы она его возненавидела. Он ворочался на кровати, сжимая в руках подушку, и ненавидел себя за эти мысли. — Ты чего не спишь? — сонно бормотал Джеймс из соседней кровати. — Опять кошмары? — Нет, — отвечал Сириус. — Просто не могу уснуть. Он не мог сказать Джеймсу правду. Как он мог признаться, что думает о слизеринке? О той самой, которую он высмеивал перед всем Хогвартсом? О той, чью фамилию он превратил в ругательство? Он закрывал глаза и снова видел её. Короткую стрижку на втором курсе, острые скулы, которые проступили раньше, чем у всех. Её пальцы, переворачивающие страницы в Запретной секции. Её голос, когда она сказала Уилксу: «Это не делает его Пожирателем». Она защитила меня, — думал он, и эта мысль жгла изнутри. Я унижал её пять лет, а она защитила меня перед теми, кто мог сделать мне больно. Он переворачивался на живот, зарывался лицом в подушку и пытался не думать о том, как она сказала: «Идиотская красота». Он проваливался в сон только под утро, и в его снах она всегда была рядом. Холодная, насмешливая, неуловимая. И он тянулся к ней, но никак не мог дотянуться. 1 сентября 1976 года. Сириус вышел из поезда, сжимая в руке сумку, и первое, что он сделал — начал искать её взглядом. Это было неосознанно. Он даже не успел подумать о том, что делает. Просто его глаза заскользили по толпе, выхватывая знакомые лица, рыжие волосы, девичьи силуэты. Сердце билось где-то в горле, и он ненавидел себя за это. Я ищу врага, — сказал он себе. Я хочу знать, где мой враг, чтобы быть наготове. Это стратегия. Это тактика. Это ничего не значит. Он нашел её. Аманда стояла у кареты, запряженной фестралами — теми самыми, которых могли видеть только те, кто видел смерть. Сириус всегда удивлялся, что она их видит, но никогда не спрашивал почему. Она стояла чуть в стороне от основной толпы, с книгой в руках, и выглядела так, будто весь этот шум её не касался. Она изменилась. Её волосы, которые были коротко острижены всё предыдущие годы, теперь отросли и были собраны в низкий хвост. Несколько прядей выбились и обрамляли лицо, делая его мягче, уязвимее. Она похудела — мантия висела чуть свободнее, чем раньше, и под глазами залегли тени, которые не скрывала даже магия. Она выглядела уставшей. Не просто не выспавшейся — уставшей по-настоящему, глубоко, той усталостью, которая накапливается годами. Война становилась реальностью. Пожиратели смерти действовали всё наглее, в «Ежедневном пророке» каждый день появлялись новые сообщения о нападениях, и даже в Хогвартсе напряжение чувствовалось всё острее. Аманда, как и многие, несла этот груз на своих плечах. Сириус смотрел на неё, и что-то внутри него сжалось. Он вспомнил, как она сказала на пятом курсе: «Ты не герой». Он вспомнил, как дрожал её голос. И вдруг понял, что не может сделать то, что делал все эти годы. Не может подойти к ней с очередной насмешкой, не может превратить её в мишень для своей злости. Он шагнул вперёд, прежде чем успел остановить себя. — Брэнс, — окликнул он её. Его голос прозвучал странно. Не было в нём обычного яда, привычной насмешки, того холодного высокомерия, которым он прикрывался как щитом. Он прозвучал тихо, почти неуверенно, и Сириус сам удивился этому. Аманда подняла глаза от книги. В них мелькнуло привычное ожидание удара — та самая защитная реакция, которую он видел в ней сотни раз. Её плечи чуть напряглись, пальцы сильнее сжали корешок книги. Она готовилась к очередной битве. — Блэк, — ответила она, и в её голосе тоже не было прежней остроты. Только усталость и лёгкое удивление. — Что на этот раз? Моя мантия не того оттенка зелёного? Или я неправильно завязала галстук? Она пыталась играть по старым правилам. Сириус видел это — она надевала свою броню, готовилась к защите. Но броня дала трещину ещё до того, как он успел нанести удар. Он подошел ближе. Вокруг шумели студенты, кто-то звал друзей, кто-то прощался с родителями, кареты фестралов нетерпеливо перебирали копытами. Но для Сириуса весь этот шум вдруг стал далёким, приглушённым, будто кто-то наложил на них с Амандой невидимый купол тишины. Он смотрел на её лицо. На тени под глазами. На выбившиеся пряди волос. На её губы, которые всегда так быстро и точно формулировали ответы, которые никогда не дрожали, даже когда он был жесток. И вдруг он почувствовал, что не может дышать. Воздух будто выкачали из лёгких. Сердце колотилось где-то в горле, и это было похоже на тот страх, который он испытывал, когда впервые увидел дементора в Азкабане много лет спустя — но сейчас этот страх был другим. Он был тёплым, пугающим, незнакомым. Как так вышло? — пронеслось в его голове. Пять лет я ненавидел её. Пять лет я искал в ней слабость, пытался сломать, унизить, заставить заплакать. Пять лет я убеждал себя, что она — моя врагиня. А сейчас, глядя на тень от её ресниц на острых скулах, на то, как солнечный свет путается в выбившихся прядях, на её усталые, но всё такие же спокойные глаза, он понял. Он идиот. Полный, законченный, непроходимый идиот. Он был влюблён в неё. Кажется, с самого начала. С того самого момента, когда пятилетняя девочка в платье цвета слоновой кости сказала: «Мне жалко жаб». С того мгновения, когда она показала ему язык в ответ на его гримасу. Всё это время он воевал не с ней. Он воевал с собой. Со своим страхом. Со своей слабостью. — Нет, — сказал он хрипло, и его голос сел, будто он пробежал марафон. — Мантия в порядке. Аманда моргнула. В её глазах мелькнуло недоумение — она явно не ожидала такого ответа. Её броня дала крошечную трещину, и сквозь неё Сириус увидел что-то, чего не замечал раньше. Растерянность. Уязвимость. Страх. Она выжидающе смотрела на него, и в этом взгляде было столько напряжения, что Сириусу захотелось отвернуться. — Я просто… — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. Гриффиндорец до мозга костей, он всегда лез на амбразуру. Он никогда не отступал, не сдавался, не признавал поражения. Но сейчас, стоя перед ней, он чувствовал себя так, будто стоит на краю пропасти и должен сделать шаг — в пустоту, в неизвестность, туда, откуда нет возврата. — Я хотел сказать, — выпалил он, глядя прямо в её глаза. — Насчет пятого курса. Ты была права. Аманда моргнула. Один раз. Второй. Её лицо на мгновение потеряло всю свою непроницаемость, и Сириус увидел её настоящую — без масок, без брони, без защиты. — Прости, что? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Ты… что? — Я был задирой, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из себя. — Я был жестоким, самовлюблённым идиотом, который думал только о себе. И я… — он сделал глубокий вдох, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — Я думал о том, что ты сказала. Всё лето. Она молчала. Секунду. Две. Пять. Её губы дрогнули, и Сириус увидел, как в её глазах что-то меняется — лед трескается, уступая место чему-то тёплому, живому, такому, чего он никогда в них не видел. — Ты думал обо мне всё лето? — спросила она тихо, почти шёпотом. В её голосе было что-то, чего он никогда раньше не слышал. Уязвимость. Не та, которую она показывала, когда была ранена его словами. Настоящая. Глубокая. Та, которую она прятала годами, за которой она скрывала свои настоящие чувства. И в этот момент Сириус понял, что она чувствовала то же самое. Всё это время. Все пять лет ненависти, насмешек, стычек в Большом зале и случайных встреч в библиотеке — она чувствовала то же, что и он. Только, в отличие от него, она умела прятать свои чувства за ледяным спокойствием. — Не говори никому, — пробормотал он, чувствуя, как уши начинают гореть, а лицо заливает краска. Он отвернулся, чтобы она не видела его смущения, но было поздно. — Я сотру тебе память. И тут она улыбнулась. По-настоящему. Не той холодной улыбкой, которая не касалась глаз, не той насмешливой гримасой, которую он видел в Большом зале. А настоящей, тёплой, немного грустной улыбкой, которая осветила её лицо и сделала его таким прекрасным, что у Сириуса перехватило дыхание. — Блэк, — сказала она, и в её голосе смешались смех и облегчение, радость и усталость, — ты даже зелье от прыщей не можешь сварить нормально. Куда тебе в память лезть. Сириус фыркнул, и этот звук был так похож на тот, пятилетний, когда он впервые рассмеялся над её шуткой про жаб. Они стояли друг напротив друга, и между ними не было ни ненависти, ни злости, ни старых обид. Был только этот момент — первый момент их настоящей встречи. Пир в честь начала учебного года был таким же шумным и ярким, как всегда. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках, эльфы принесли горы еды, и зал гудел от сотен голосов. Сириус сидел за гриффиндорским столом между Джеймсом и Лили, которые наконец-то перестали делать вид, что не замечают друг друга. Он ел, пил, шутил, смеялся — но всё это было на автомате. На самом деле всё его существо было сосредоточено на одном — на зелёно-серебряном столе через весь зал. Она сидела в окружении слизеринцев, спокойная, собранная, снова в своей броне. Но теперь Сириус знал, что под ней скрывается. Он знал, что она чувствует то же, что и он. И это знание грело его изнутри, как глоток огневиски в холодную ночь. Он не хотел смотреть на неё. Он знал, что нельзя смотреть на неё — слишком многие заметят, слишком много вопросов возникнет. Но он не мог удержаться. Каждые несколько минут его взгляд скользил в её сторону, выхватывая из толпы знакомый силуэт, рыжеватый хвост, профиль с острыми скулами. И в какой-то момент она подняла голову. Их взгляды встретились через весь Большой зал — через столы, свечи, тарелки с едой, через пять лет ненависти и один день, который всё изменил. Она не отвела глаз. И он не отвёл. В её взгляде не было вызова. Не было насмешки. Не было той ледяной отстранённости, к которой он привык. В нём было что-то другое — тёплое, вопросительное, почти робкое. Словно она спрашивала: Это правда? Это действительно случилось? Или мне показалось? Сириус медленно, едва заметно улыбнулся. Только уголками губ. Только для неё. И она улыбнулась в ответ. Так же едва заметно. Но он увидел. — Ты чего улыбаешься? — спросил Джеймс, толкая его локтем. — Выиграл что-то? — Нет, — ответил Сириус, отводя взгляд и делая глоток тыквенного сока. — Просто… хороший день. Джеймс посмотрел на него с подозрением, но ничего не сказал. Это было началом. Сложным, запретным, опасным — но неизбежным. Они встречались тайно. Не потому, что стыдились — просто мир вокруг был слишком жесток, чтобы дать им шанс на открытость. За гобеленами на третьем этаже, где никто не ходил после заката. В Выручай-комнате, которая превращалась то в уютную гостиную с камином, то в маленькую библиотеку, полную книг. По ночам у Астрономической башни, где ветер трепал волосы, а звёзды были такими яркими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. В первый раз, когда они остались вдвоём за гобеленом с изображением Гунтера Плохого, Сириус не знал, куда деть руки. Он, который никогда не стеснялся, который мог заговорить с кем угодно и когда угодно, вдруг почувствовал себя мальчишкой, впервые оставшимся с девушкой наедине. — Ты чего такой напряжённый? — спросила Аманда, и в её голосе слышалась лёгкая насмешка. — Боишься, что я укушу? — Не уверен, что это будет неприятно, — брякнул он, и тут же пожалел об этом, потому что её щёки вспыхнули. Она отвернулась, и он увидел, как дрожат её ресницы. В полумраке коридора она казалась другой — не холодной слизеринской принцессой, а просто девушкой, которая так же, как и он, не знала, что делать с этим новым, пугающим чувством. Он протянул руку и коснулся её пальцев. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её рука была такой же холодной, как в тот день в лабиринте, одиннадцать лет назад. — Ты всё такая же ледяная, — сказал он тихо. — А ты всё такой же горячий, — ответила она, и в её голосе не было насмешки. Только нежность. Он сжал её пальцы, и она сжала в ответ. Их разговоры были долгими. Сириус рассказывал ей о Джеймсе и Лили, о том, как они ссорились и мирились, о своей ненависти к семье, о том, как он сбежал, и как миссис Поттер пекла ему пирог с мясом в первый же вечер. — Она сказала: «Ты теперь наш сын», — говорил он, и в его голосе слышалось что-то, похожее на слёзы. — Никто никогда не говорил мне таких слов. Аманда слушала молча, положив голову ему на плечо. Её пальцы переплетались с его, и он чувствовал, как её дыхание становится ровнее, спокойнее. Она говорила о матери, которая болела, и об отце, который пытался сохранить нейтралитет в надвигающейся войне. — Он думает, что можно остаться в стороне, — сказала она однажды, и её голос дрожал. — Что если не выбирать ничью сторону, то война тебя не коснётся. Но я знаю, что это не так. Она коснётся всех. — Твои родители не Пожиратели, — сказал он, глядя на её профиль в свете луны. — Нет, — ответила она, и в её голосе была такая горечь, что у Сириуса сжалось сердце. — Но мой дядя — один из них. И они не могут его выдать. Семейная честь. Она произнесла эти слова с такой ненавистью, что Сириус вздрогнул. Он знал эту ненависть. Она была его собственной. — Семейная честь, — повторил он, и в его голосе было презрение. — Меня чуть не убили ради семейной чести. Она повернулась к нему, и их лица оказались так близко, что он чувствовал тепло её дыхания. — Ты не такой, как они, — сказала она тихо. — Ты всегда был не таким. Он взял её за руку — и в этот момент понял, что делает то же самое, что и в лабиринте одиннадцать лет назад. Только тогда их заставили держаться за руки. Теперь он делал это сам. Потому что хотел. Потому что не мог иначе. — Плевать на семейную честь, — сказал он, глядя в её глаза. — Ты не они. Она посмотрела на него долгим взглядом — в её светло-карих глазах отражались звёзды, и он видел в них всю свою жизнь. Всё, что было, и всё, что могло бы быть. — А ты не они, — сказала она, и её голос был таким тихим, что он едва расслышал. — Ты всегда был не похож на свою семью. В ту ночь, на Астрономической башне, когда ветер стих и даже звёзды, казалось, замерли в ожидании, он поцеловал её. Это было не так, как он представлял. Не было драматических жестов, не было фанфар и молний. Было только её дыхание, её губы, которые пахли мятой и чем-то ещё, чем-то неуловимо её. Пахло дождём, который прошёл несколько часов назад, старым камнем башни, тысячелетней историей Хогвартса. И её духами — иланг-иланг, сладкими и горькими одновременно. Она ответила на поцелуй. Сначала робко, будто боялась, что это сон, который может развеяться от резкого движения. А потом крепче, увереннее, и он почувствовал, как её холодные пальцы скользят по его щеке, по волосам, как она прижимается к нему, как будто боится, что он исчезнет. Когда они отстранились, её глаза блестели. Он не знал, было ли это от ветра или от слёз. — Я думала, ты меня ненавидишь, — прошептала она. — Я думал, что ненавижу, — ответил он, проводя большим пальцем по её скуле. — Я идиот. — Полный идиот, — согласилась она, и в её голосе снова появилась та самая насмешка, которую он так любил. Но теперь она была тёплой. Он улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, светлое, что-то, чему он не знал названия. А потом понял. Он был влюблён в неё. Кажется, с того самого момента, когда пятилетняя девочка в платье цвета слоновой кости сказала, что ей жалко жаб. Просто ему потребовалось одиннадцать лет, чтобы это понять. Они стояли на башне, обнявшись, глядя на звёзды, которые видели столько историй, сколько не видел никто. Внизу шумел замок, полный жизни, секретов и надвигающейся войны. Но здесь, наверху, было только они двое. И этот момент, который принадлежал только им. — Ты боишься? — спросил он тихо. — Всего, — ответила она так же тихо. — Но когда ты рядом — чуть меньше. Он поцеловал её в макушку и крепче прижал к себе. Война приближалась. Она была неизбежна. Но в эту ночь, под звёздами, они были просто Сириусом и Амандой. Мальчиком, который сбежал из ада, и девочкой, которая ждала его все эти годы, даже не зная об этом. 31 октября 1981 года. Мир Сириуса рухнул в тот момент, когда он увидел дом. Он примчался на мотоцикле, влекомый предчувствием, которое сжимало внутренности туже любого заклинания. Вся дорога до Годриковой Впадины он твердил себе: они в порядке, они в безопасности, секрет удерживается, Питер не мог предать, Питер не мог, Питер не мог… Дом стоял в руинах. Крыша обвалилась, стены были выворочены наружу, будто внутри взорвалась бомба. Над руинами ещё витал призрачный дым, и воздух пах смертью — той особенной, тяжелой сладостью, которую Сириус никогда не мог выносить. Вокруг суетились авроры, их мантии мелькали в свете палочек, кто-то кричал, кто-то вызывал подкрепление. Он спрыгнул с метлы, даже не убрав её, и побежал. — Не подходите! — крикнул кто-то из авроров, но Сириус уже прорвал оцепление. Он вбежал в то, что осталось от дома. Внутри было ещё страшнее. Обломки стен, осколки посуды, которую Лили так любила, перевернутая детская кроватка — и на полу, среди всего этого ада, Джеймс. Джеймс лежал на спине, раскинув руки, его очки слетели и валялись в двух шагах. Его глаза были открыты, но они ничего не видели. Его лицо было спокойным — таким спокойным, будто он просто спал. Но Сириус знал эту неподвижность. Он видел её в книгах по темным искусствам, которые запрещал читать. Он видел её в глазах своей матери, когда она смотрела на портреты мертвых предков. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет… Он опустился на колени рядом с другом. Его руки дрожали, когда он дотронулся до плеча Джеймса. Плечо было холодным. Уже холодным. — ДЖЕЙМС! Это был крик, который вырвался из самой глубины его существа. Крик, который он сдерживал всю жизнь — в детстве, когда мать запирала его в шкафу, когда отец смотрел на него с презрением, когда мир давил на него со всех сторон. Сейчас он вырвался наружу, раздирая горло, и эхом разнесся по руинам. Авроры оттащили его. Он сопротивлялся, рычал, пытался вырваться, пока кто-то не сказал: «Детская. Там ребёнок. Живой». Гарри. Сириус замер. Он забыл о Гарри. О маленьком мальчике с зелеными глазами Лили и отцовским непослушным вихром на макушке. Он вырвался из рук авроров и побежал туда, где толпились люди. Хагрид стоял посреди обломков детской, держа на руках сверток. Из свертка доносился плач — тонкий, надрывный, такой живой среди всей этой смерти. — Хагрид, — прохрипел Сириус. — Отдай его мне. Я его крестный. Я заберу его. — Не могу, Сириус, — голос великана дрожал. — Дамблдор сказал… — ПЛЕВАТЬ МНЕ, ЧТО СКАЗАЛ ДАМБЛДОР! — заорал Сириус. — ОН МОЙ! ОН МОЯ СЕМЬЯ! Но Хагрид не отдал. И Сириус, обезумевший от горя, вдруг вспомнил о Питере. О том, кто был Хранителем. О том, кто предал. Он побежал. Он должен был найти Питера. Он должен был убить его. Потом были крики, взрывы, улица, полная людей, Питер, который что-то кричал о том, что Сириус предал, о том, что Сириус Пожиратель. А потом — взрыв. И обломки. И двенадцать мертвых тел, которых он не убивал, но которые навсегда будут висеть на его совести. И тишина. Оглушительная, холодная тишина, в которой не было даже плача Гарри. Азкабан. Первые месяцы Азкабан пах смертью и соленой водой. Эта вонь въедалась в кожу, в волосы, в самую душу, и казалось, что смыть её невозможно. Камера Сириуса была сырой, холодной, такой маленькой, что он мог дотронуться до стен, вытянув руки в обе стороны. За окном — если это можно было назвать окном — вечно штормило, и серые волны бились о скалы с монотонностью, сводившей с ума. Но хуже всего были дементоры. Они приходили не каждый день. Иногда между их визитами проходили часы, иногда — дни. Но они всегда возвращались. Скользили по коридору, просачиваясь сквозь решетки, и наваливались всей своей ледяной тяжестью на его сознание. В первые месяцы он боролся. Он пытался думать о хорошем — о Джеймсе, о Лили, о Гарри. Но дементоры высасывали эти мысли, превращая их в пепел. Вместо смеха Джеймса он слышал его последний крик. Вместо улыбки Лили видел её распростертое тело. Вместо Гарри — руины детской. И тогда он перестал думать о хорошем. Он решил, что не заслуживает хорошего. Он был Блэком. Проклятым Блэком, который приносит горе всем, кого любит. Его отец был чудовищем. Его мать была чудовищем. И он — такой же. Он предал Джеймса, потому что поверил Питеру. Он убил двенадцать человек взрывом, который мог предотвратить, если бы был умнее, если бы не был таким идиотом. Он не думал о ней. В первые месяцы он специально выжигал её образ из памяти. Это было мучительно — как вырывать зубы без обезболивания. Он вспоминал её глаза, её голос, её улыбку в тот вечер на Астрономической башне — и сжигал. Превращал в пепел. Заставлял дементоров забирать эти воспоминания. Если она не со мной, она в безопасности, — твердил он себе, когда дементоры уходили, оставляя его опустошенным, как высушенную раковину. Я приношу только боль. Я проклят. Ей лучше забыть меня. Ей лучше никогда не вспоминать, что я существовал. Он даже не представлял, что происходит с ней. В его мире больше не было Аманды. Он сделал так, чтобы её не было. Потому что думать о ней было невыносимо. Потому что если бы он позволил себе думать о ней, он бы понял, что она, возможно, ждет. Что она, возможно, верит. Что она, возможно, не забыла. А это было бы слишком больно. Он предпочел пустоту. Новость пришла с вечерней совой. Аманда сидела в гостиной своего отца, читая отчет по зельям, когда на подоконник опустилась сова с номером «Ежедневного пророка». Она машинально развернула газету, бросила взгляд на первую полосу — и мир остановился. «СИРИУС БЛЭК — ПРАВАЯ РУКА ТЕМНОГО ЛОРДА. ПРЕДАЛ ПОТТЕРОВ» Под заголовком была его фотография. Знакомая, такая родная, такая живая — он улыбался на ней, заправлял за ухо выбившуюся прядь, и эта улыбка была той самой, которую она помнила наизусть. Она перечитала статью один раз. Потом второй. Потом третий. В статье было всё: как Блэк был Пожирателем смерти с юных лет, как он был доверенным лицом Волан-де-Морта, как он предал Джеймса и Лили Поттер, назвав их убежище, как он убил двенадцать магглов и Питера Петтигрю, который пытался его остановить. Как он смеялся, когда его арестовывали. Как он заслуживает поцелуя дементора. Аманда аккуратно, с той тщательностью, которая была ей свойственна всегда, сложила газету. Положила её на стол. Встала. Подошла к окну. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Такой плотный, такой холодный, что, казалось, кровь перестала течь по венам. Она смотрела на серое лондонское небо, на моросящий дождь, на силуэты домов напротив, и в её голове был только один голос. Его голос. «Ты не они». Он сказал это тогда, на Астрономической башне. Он смотрел ей в глаза и говорил, что она не такая, как её семья. Не такая, как её дядя-Пожиратель. Не такая, как те, кто выбирает Тьму. «Ты не они». И она знала. Знала так же точно, как то, что солнце встает на востоке, как то, что вода мокрая, как то, что она дышит этим холодным лондонским воздухом. Он не мог предать Джеймса. Он скорее умер бы. Он скорее позволил бы дементорам высосать свою душу до последней капли, чем предал бы человека, который стал ему братом. Она не плакала. Она не могла. Слёзы были где-то там, за ледяной стеной, которая выросла внутри неё в тот момент, когда она прочитала заголовок. Они ждали своего часа, но пока не приходили. — Аманда? — раздался голос отца из коридора. — Ты видела новости? О Блэке… — Он невиновен, — сказала она. Голос её был ровным, спокойным, будто она обсуждала погоду. — Дочь, там двенадцать мертвых… — Он невиновен, — повторила она, оборачиваясь. В её глазах было что-то такое, что заставило мистера Брэнса замолчать и отступить на шаг. Она не сидела сложа руки. В первые месяцы после ареста Сириуса Аманда делала всё, что могла, и даже больше. Она писала в Министерство магии. Письма были выверенными, логичными, полными фактов и аргументов. Она указывала на отсутствие суда, на противоречия в показаниях, на то, что Сириус не был Пожирателем смерти — у него не было Темной метки, её не нашли при осмотре. Она прикладывала свидетельства его разрыва с семьей, его участие в Ордене Феникса, его верность Джеймсу Поттеру. Ответы приходили сухие, казенные, полные ничего не значащих фраз. «Дело закрыто». «Обвиняемый признал вину». «Ваше обращение отклонено». Она пыталась встретиться с Дамблдором. Директор Хогвартса, который знал Сириуса лучше, чем кто-либо, который видел его в Ордене, который доверил ему стать Хранителем тайны… он должен был верить. Должен был помочь. Но Дамблдор не принял её. Секретарь передала, что директор «глубоко опечален» и «сожалеет», но ничем не может помочь. Позже Аманда узнала, что Дамблдор сам дал показания против Сириуса. Что он считал его виновным. В тот день она разбила чашку. Просто сжала её в руке, и фарфор рассыпался на мелкие осколки, порезав ладонь. Кровь смешалась с чаем, и она смотрела на это красное пятно, чувствуя, как лед внутри неё становится только толще. Её саму начали подозревать. Фамилия Брэнс, дядя-Пожиратель, которого до сих пор не поймали, её связь с Блэком — всё это было против неё. Авроры приходили с допросами. Соседи шарахались. Кто-то написал донос, что она «помогает Пожирателям». Отец, бледный и постаревший за эти месяцы, пришёл к ней однажды вечером. — Аманда, — сказал он, и в его голосе была такая мольба, какой она никогда не слышала. — Ты должна уехать. Во Францию. К тёте. Пока всё не утихнет. — Я не оставлю его, — ответила она. — Он в Азкабане, дочь. Его никто не спасёт. А тебя могут посадить только за то, что ты его защищаешь. Она молчала долго. Её пальцы сжимали край стола так, что костяшки побелели. — Я уеду, — сказала она наконец. — Но не потому, что я его оставляю. Я уеду, чтобы выжить. Ради него. Отец не понял, но кивнул. Она уехала во Францию. Не для того, чтобы начать новую жизнь. Не для того, чтобы забыть. Она уехала, чтобы сохранить себя — ту себя, которая однажды, когда он выйдет, сможет посмотреть ему в глаза и сказать: «Я ждала». Двенадцать лет ожидания. Париж. Лион. Париж был прекрасен и чужд. Аманда сняла маленькую квартирку на левом берегу Сены, устроилась работать в аптеку — её знания зелий пригодились. Днём она смешивала сонные и укрепляющие, лечила маггловские недомогания магическими средствами, и её руки были заняты. Но ночи были её. По ночам она сидела у окна, смотрела на огни Парижа и думала о нём. Она заучивала наизусть каждую деталь их коротких, украденных у войны месяцев. Его смех — громкий, заразительный, который разносился по всей Выручай-комнате, когда она говорила что-то смешное. То, как он заправлял за ухо выбившуюся прядь — этот жест стал для неё самым родным в мире. Его дурацкую собачью улыбку в облике анимага, когда он превращался в пса и бегал по Запретному лесу, а она бежала за ним, задыхаясь от смеха. Она помнила каждое их прикосновение. Каждый поцелуй на Астрономической башне. Каждое слово, сказанное шепотом в темноте. Каждое обещание, которое они давали друг другу. — Когда война кончится, мы уедем в Корнуолл. Я куплю дом у моря, и ты будешь каждое утро видеть океан. — Ты не умеешь готовить, Блэк. — Научусь. Ради тебя — научусь. Она закрывала глаза и видела этот дом. Белые стены, синие ставни, запах соли и водорослей. И его — загорелого, счастливого, свободного, который машет ей рукой с порога. А потом открывала глаза и видела пустую комнату, одинокую лампу на столе, и дождь за окном. Она работала в аптеке в Париже два года. Потом переехала в Лион, устроилась в маленькую книжную лавку на старой улице. Хозяин, старый волшебник, который потерял семью в первую войну, не задавал лишних вопросов. Он платил ей немного, но позволял жить в комнате над лавкой, и этого было достаточно. Она получала письма от старых знакомых. Кто-то выходил замуж. Кто-то рожал детей. Кто-то погибал — война набирала обороты, и даже во Франции было неспокойно. Мать писала из Англии, сначала часто, потом реже. «Отпусти его, дочь. Он мертв для мира. Ты молода. У тебя будет другая жизнь, другая любовь». Аманда брала перо и писала в ответ одно и то же: «Он жив». Она не знала этого наверняка. Азкабан был местом, откуда не возвращались. Те, кто попадал туда, либо сходили с ума, либо умирали. Но она знала. Она чувствовала. Где-то там, за тысячу миль от неё, он был жив. Он страдал. Он, возможно, забывал её лицо под натиском дементоров. Но он был жив. И она будет ждать. Столько, сколько понадобится. Каждый год, первого ноября, она покупала бутылку огневиски. Садилась у окна, наливала два стакана. Один поднимала за Джеймса и Лили — за тех, кого она почти не знала, но кого он любил, как семью. Второй ставила на подоконник, как будто он сидел напротив. И шептала в темноту: — Я здесь, Сириус. Я всё ещё здесь. Я жду. Слёзы приходили не сразу. Сначала она просто сидела, смотрела на огни Лиона и чувствовала, как внутри неё пустота. А потом, когда огневиска согревала горло, лед начинал таять. Медленно, по капле. И слёзы текли — беззвучно, без рыданий, просто по щекам, капля за каплей. Она не знала, сколько это продлится. Не знала, дождётся ли. Не знала, выйдет ли он когда-нибудь из этой проклятой тюрьмы. Но она знала одно: пока она жива, пока сердце бьётся в груди, она будет ждать. 1993 год. Новость о его побеге разнеслась по магическому миру как ураган. Аманда была в Лондоне. Она вернулась за несколько месяцев до этого — мать разболелась ещё сильнее, и она не могла больше оставаться вдали. Она жила в маленькой квартире в районе, где никто не задавал вопросов, и работала в аптеке на Косой аллее. Сова прилетела утром. Газета выпала из рук, рассыпалась по полу, но Аманда не заметила. Она смотрела на заголовок и не верила своим глазам. «СИРИУС БЛЭК СОВЕРШИЛ ПОБЕГ ИЗ АЗКАБАНА» Она перечитала статью. И ещё раз. И ещё. Он был жив. Он был на свободе. Он — жив. Она бросила всё. Не закрыла лавку, не собрала вещи, не предупредила соседей. Она выбежала на улицу и аппарировала в Хогсмид, даже не получив разрешения. Она знала, где его искать. Он не пойдёт в Лондон, не пойдёт в места, где его знают. Он будет там, где когда-то был счастлив. Он будет рядом с Хогвартсом. Он будет рядом с Гарри. Она поселилась в Хогсмиде, в маленькой комнате над пабом «Три метлы». Миссис Розмерта, которая помнила её ещё школьницей, не задавала лишних вопросов, только взглянула с сочувствием и сказала: «Комната свободна». Каждую ночь Аманда стояла у окна и смотрела на Запретный лес. Чёрная стена деревьев тянулась к небу, и где-то там, в пещерах, среди скал, он прятался. Живой. Свободный. Она ждала, когда он придет к ней. Но он не приходил. Дни тянулись в недели. Она узнала от Хагрида, который иногда заходил в паб, что Сириус скрывается в пещере, что он питается всем чем придётся, что он стал худым, как скелет, и полным ненависти. Что он видел Гарри, что он пытался пробраться в замок. — Он не в себе, — сказал Хагрид, качая головой. — Двенадцать лет в Азкабане… это не проходит бесследно. — Он в себе, — ответила Аманда. — Он просто не знает, что я здесь. Она ждала. Ждала, когда закончится третий курс, когда улягутся страсти, когда он перестанет быть беглецом, за которым охотится вся магическая Британия. Она ждала, когда он сам захочет её найти. Она верила, что он придёт. Потому что если он не придёт, если он забыл, если он решил, что так будет лучше… тогда у неё не останется ничего. Лето 1994 года. Площадь Гриммо, 12 Она узнала, что он там, через Орден. Минерва МакГонагалл, которая всегда подозревала, что с делом Сириуса что-то не так, нашла её и сказала: «Он в доме своей матери. Дамблдор разрешил ему там прятаться. Иди к нему. Он нуждается в тебе». Дом номер двенадцать по площади Гриммо был таким, каким она его помнила из рассказов Сириуса. Мрачный, величественный, пропитанный тьмой. Гобелены с родовым древом, чьи лица смотрели с презрением. Серебряные канделябры, покрытые пылью. Запах старости и застоя. Аманда поднялась по ступеням, постучала. Дверь открылась сама. Внутри было темно. Гобелены шевелились от сквозняка, где-то наверху скрипели половицы. Она прошла в прихожую, и сердце её колотилось так сильно, что, казалось, готово выскочить из груди. Он стоял в темноте, у лестницы, и она увидела его не сразу. Он изменился до неузнаваемости. Исхудавший, с глубоко запавшими глазами, с впалыми щеками, обросший, с длинными спутанными волосами, которые висели грязными прядями. Его одежда висела на нём, как на вешалке, и вся его фигура была такой чужой, такой сломанной, что у Аманды перехватило дыхание. Но глаза… его глаза были теми же. Серыми, глубокими, полными боли и тоски. В них мелькнуло узнавание, потом ужас, потом надежда — такая яркая, такая невыносимая, что Аманда почувствовала, как лед внутри неё начинает трескаться. — Аманда, — выдохнул он. Его голос был хриплым, сорванным — то ли от долгого молчания, то ли от криков, которые он, возможно, издавал в Азкабане. В этом голосе было двенадцать лет боли, двенадцать лет тишины, двенадцать лет, когда он, возможно, запрещал себе даже думать о ней. — Ты… ты здесь. — Я всегда была здесь, идиот, — сказала она, и её голос дрогнул. Она чувствовала, как дрожат губы, как защипало в носу, как глаза наполняются тем, что она сдерживала двенадцать лет. Но она не плакала. Не сейчас. — Двенадцать лет, — добавила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я ждала тебя двенадцать лет. Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. И она почувствовала запах — не тот, который помнила. Теперь от него пахло пылью, сыростью, старым деревом и тоской. Тоской такой глубокой, что, казалось, её можно было резать ножом. — Я думал, ты забыла, — прошептал он, и его руки — такие тонкие, с выступающими венами, с длинными пальцами, которые когда-то гладили её лицо — протянулись к ней, но замерли в дюйме от её плеч, как будто он боялся дотронуться. — Я думал, так будет лучше. — Не смей, — прошептала она, и её голос превратился в рык. — Никогда больше не решай за меня, что для меня лучше. Она вцепилась в его мантию. Пальцы сжали ткань так сильно, что побелели костяшки. Она боялась, что если отпустит, он исчезнет. Растворится в воздухе, как призрак, который был ей. — Двенадцать лет, Сириус, — повторила она, глядя ему в глаза. — Двенадцать лет я ждала. Я не спала ночами. Я сходила с ума от мысли, что ты забыл меня. Я писала в Министерство, пыталась доказать твою невиновность. Меня чуть не посадили из-за тебя. Я уехала из страны, чтобы выжить ради тебя. И если ты сейчас скажешь, что я должна была забыть, я клянусь Мерлином, я сама отправлю тебя обратно в Азкабан. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то менялось. Боль отступала, уступая место чему-то другому — чему-то тёплому, живому, такому, чего она не видела двенадцать лет. Его руки наконец опустились ей на плечи, и она почувствовала, как они дрожат. — Я тоже ждал, — сказал он хрипло, и его голос сорвался на шёпот. — В Азкабане… чтобы не сойти с ума, я думал о тебе. Он притянул её к себе, и она уткнулась лицом ему в плечо. Он был худым, как скелет, острые кости впивались в её щёку, но его объятия были такими же крепкими, как в их шестой курс. Даже после всего. Даже после двенадцати лет ада. — Твой голос, — продолжал он, и его пальцы гладили её волосы, такие же рыжеватые, как прежде, только теперь с сединой, которую она прятала зельями. — Твои слова. Я повторял их, когда дементоры приходили. «Блэк, ты идиот». «Куда тебе в память лезть». «Мне жалко жаб». Она всхлипнула. Первый всхлип за двенадцать лет. — Ты была единственным светом, — прошептал он. — Единственным, что они не могли забрать. Потому что я прятал тебя так глубоко, что даже дементоры не могли найти. Она подняла голову и посмотрела на него. Слёзы текли по её щекам, и она даже не пыталась их вытирать. Её лицо было мокрым, нос распух, губы дрожали, но она улыбалась. Впервые за двенадцать лет — настоящей, живой улыбкой. — Ты всё ещё идиот, — сказала она сквозь слёзы. — Но я люблю тебя. Я всегда любила. Даже когда ты был невыносимым задирой, который унижал меня перед всем Хогвартсом. Он улыбнулся в ответ. Его улыбка была кривой, измождённой, но в ней было столько тепла, что Аманде показалось, будто внутри неё зажгли свечу. — А я люблю тебя, — сказал он. — Кажется, с того самого момента, как пятилетняя девчонка сказала, что ей жалко жаб. Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь двенадцать лет ожидания. И он засмеялся вместе с ней. Их смех разнёсся по мрачному дому, нарушая вековую тишину, отгоняя тени, которые так долго здесь жили. Она тогда поверила, что кошмар кончился. Что они смогут наверстать эти двенадцать лет. Что у них будет время — на Корнуолл, на дом у моря, на утро, когда она проснётся рядом с ним и увидит его лицо, спокойное, без тени боли. Она поверила, что самое страшное позади. Она не знала, что впереди у них только два года. 18 июня 1996 года. Штаб Ордена Феникса. Площадь Гриммо, 12 Дом на площади Гриммо никогда не был уютным. Даже после того, как Орден обжил его, даже после того, как Сириус, вырвавшись из Азкабана, попытался сделать его хоть немного похожим на дом — в стенах всё равно жила тьма. Гобелен с родовым древом, который так и не сняли, серебряные канделябры в форме змей, портрет Вальбурги Блэк, который визжал при каждом удобном случае. Но сегодня даже эта привычная мрачность казалась Аманде невыносимой. Она сидела в кухне, перед нетронутой чашкой чая, и смотрела на пламя в камине. Молли Уизли хлопотала у плиты, что-то говорила, но Аманда не слышала слов. В ушах стоял странный звон — тот самый, который всегда появлялся перед чем-то ужасным. Она чувствовала это нутром, каждой клеткой своего тела. Тошнотворное предчувствие сжимало внутренности, скручивало их в тугой, болезненный узел. Сириус ушёл в Министерство несколько часов назад. Он сказал: «Я скоро вернусь». Он сказал это так легко, так буднично, будто отправлялся на прогулку, а не на войну. Он поцеловал её в висок, и она помнит, как его губы коснулись её кожи. Помнит запах — тот самый, который она ждала двенадцать лет. Теперь он вернулся, этот запах. Не пыль и тоска, как тогда, при первой встрече после Азкабана. А настоящий, его — дождь, старое дерево и что-то неуловимо собачье, тёплое, живое. — Не делай глупостей, — сказала она тогда, глядя ему в глаза. — Я? — он улыбнулся своей мальчишеской улыбкой, той самой, из их шестого курса, и в его глазах, таких серых, таких глубоких, мелькнуло что-то, что она не могла прочитать. — Никогда. Он соврал. Она знала это уже тогда. Знала, но позволила ему уйти. Потому что не могла держать его в клетке. Потому что он всегда был свободным псом, который сам выбирал, куда бежать. Теперь она сидела и ждала. Смотрела на часы, которые показывали время, тянувшееся медленнее, чем когда-либо. Её пальцы гладили подвеску на шее — маленькую собачью фигурку из чёрного дерева. Он подарил её на её семнадцатилетие. «Чтобы ты всегда помнила, кто я есть на самом деле», — сказал он тогда. Она носила её двенадцать лет в изгнании. И не снимала даже сейчас. Камин вспыхнул зелёным пламенем в тот момент, когда стрелки часов замерли на цифре, которую она запомнит на всю жизнь. Они выходили из камина по одному — грязные, оборванные, израненные. Люпин, поддерживающий Гарри. Тонкс, бледная как смерть. Рон, Гермиона, Невилл, Джина — все они были здесь, все, кроме… Аманда встала. Чашка упала на пол и разбилась, но она не услышала звона. В ушах всё ещё стоял тот проклятый звон, и сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Где Сириус? — спросила она. Голос прозвучал чужим — тонким, ломким, как лед под ногами весной. Она шагнула вперёд и схватила Гарри за плечи. Его мантия была порвана, на лице — копоть, под глазом — синяк. Но это было неважно. Важно было только то, что он смотрел на неё. Что он был здесь. А Сириуса не было. — Гарри, — сказала она, встряхнув его, может быть, слишком сильно, но не могла остановиться. — Где он? Где Сириус? Гарри был белым, как мел. Нет, белее. Таким белым она видела только снег в Хогсмиде зимой, только простыни в больничном крыле, только лица мертвых, которых приносили в Орден в первую войну. Его глаза были сухими — слишком сухими, будто он выплакал всё внутри себя, и теперь там была только пустота. Но в этой пустоте была такая бездна горя, такая невыносимая, всепоглощающая тьма, что Аманда всё поняла раньше, чем он открыл рот. — Беллатриса, — прошептал Гарри, и его голос сломался на первом же слоге. — Её заклинание… Он… Он замолчал. Его плечи дрогнули, но слёз не было. Только этот сухой, беззвучный спазм, который разрывал его изнутри. — Он упал в арку, — выдохнул Гарри. — За завесу. Она слышала каждое слово. Каждое слово вонзалось в неё, как иглы, как проклятия, которые она не могла отразить. Она слышала, как за спиной кто-то ахнул. Как Молли начала рыдать. Как Люпин тихо, безнадежно опустил голову. Но для неё всё это было далёким, приглушённым, будто кто-то накрыл её стеклянным куполом, через который не проникает звук. Она отпустила Гарри. Пальцы разжались сами собой, и она почувствовала, как её руки падают вдоль тела, тяжелые, чужие, как будто они никогда ей не принадлежали. — Аманда… — начал Гарри, протягивая к ней руку. Она покачала головой. Один раз. Медленно. И вышла из кухни. Она села на ступеньках крыльца. Каменные ступени были холодными, даже сквозь мантию этот холод пробирал до костей, но она не чувствовала его. Она смотрела в серое лондонское небо — низкое, тяжёлое, готовое разразиться дождём, но всё ещё сдерживающееся, будто сама природа замерла в ожидании. Внутри неё была тишина. Не та, которая приносит покой. А та, которая приходит после взрыва, когда уши заложило, а в голове — только белый шум. Тишина, в которой нет места мыслям, потому что мысли — это боль. Тишина, в которой нет места чувствам, потому что чувства убьют. Она ждала его двенадцать лет. Двенадцать лет она молилась всем богам, в которых не верила. Двенадцать лет она надеялась, когда надежды не было. Двенадцать лет она верила, когда весь мир говорил ей, что она сумасшедшая. Она пережила Азкабан без решёток. Она прошла через аресты, допросы, изгнание. Она работала в чужих городах, спала в чужих постелях, смотрела на чужие закаты и каждую ночь шептала в темноту: «Я здесь, Сириус. Я всё ещё здесь». А взамен ей дали всего два года. Два коротких, обожжённых войной года. Два года, наполненных страхом за его жизнь, бессонными ночами, когда он уходил на задания, и долгими часами ожидания у камина. Два года, в которые она пыталась вместить всю любовь, которую копила двенадцать лет. Но они были сладкими. О, Мерлин, как же они были сладкими. Его улыбка, когда он видел её на пороге. Его руки, которые снова стали сильными, снова могли держать её так крепко, как в их шестой курс. Его смех, когда она рассказывала что-то из своей жизни во Франции. Его серые глаза, в которых больше не было той безумной тоски, с которой он вышел из Азкабана. Они зажили. Они почти зажили. Она сжала пальцами подвеску на шее. Чёрное дерево было тёплым от её тела, гладким от прикосновений. — Ты обещал, — прошептала она в пустоту. Голос её был ровным, спокойным, будто она всё ещё разговаривала с живым. — Ты сказал, что у нас будет время. Ты сказал, что мы поедем в Корнуолл, когда всё закончится. Что я увижу твою собачью морду на пляже. Она помнила тот разговор. Это было зимой, в их комнате, когда за окном выл ветер, а они лежали в кровати, переплетясь руками и ногами, и строили планы, которые казались такими далёкими, такими недостижимыми. — Я куплю тебе дом у моря, — сказал он, и его пальцы гладили её волосы. — Белые стены, синие ставни. И каждое утро ты будешь выходить на крыльцо и смотреть на океан. — А ты? — спросила она, улыбаясь. — Что будешь делать ты? — Я буду бегать по пляжу в собачьем обличье и пугать чаек. А ты будешь кричать: «Сириус, прекрати немедленно!», а я не буду слушаться. — Как всегда, — вздохнула она. Теперь этот дом у моря остался только в её голове. Белые стены, которые никто никогда не построит. Синие ставни, которые никто никогда не откроет. И собачья морда на пляже, которую она никогда не увидит. Всё внутри неё кричало. Это был не голос — это была сирена, которая разрывала её изнутри, заставляя пальцы впиваться в каменные ступени, заставляя зубы скрежетать, а дыхание сбиваться. Она хотела выть — по-волчьи, по-собачьи, как выл он в Азкабане, когда дементоры приходили. Она хотела рвать на себе волосы, биться головой о стену, кричать так громко, чтобы весь Лондон услышал, как ей больно. Она хотела аппарировать в Министерство, найти эту проклятую арку и броситься в неё. Вслед за ним. Туда, где, возможно, он всё ещё ждёт её. Туда, где, возможно, они смогут быть вместе, если за завесой вообще есть что-то, кроме вечной тьмы. Она даже привстала. Ноги сами подняли её со ступеней, и она сделала шаг вниз, к улице, к свободе, к смерти. Но что-то остановило её. Гарри. Гарри остался там, в доме. Мальчик, которого Сириус любил как сына. Мальчик, который только что потерял единственного родного человека. Мальчик, который смотрел на неё такими глазами, в которых была не только его боль, но и её. Она не могла оставить его. Сириус бы не простил ей этого. Она опустилась обратно на ступеньки. Сил не было. Всё тело было ватным, тяжёлым, будто к каждой её конечности привязали по камню. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать то, что внутри неё разваливалось на части. Она прождала его двенадцать лет. И теперь она осталась ждать его навсегда. Потому что надежда умерла не тогда, когда он упал за завесу. Надежда умрёт только тогда, когда умрёт она. И она будет ждать. Всю жизнь. И после. Потому что он обещал, что они будут вместе. А Сириус Блэк, при всех своих недостатках, всегда держал слово. В последующие дни и недели Аманда не плакала при людях. Она двигалась по дому как тень — бесшумная, бледная, почти невидимая. Она помогала Молли готовить, резала овощи, месила тесто, расставляла тарелки. Её руки делали всё, что нужно, механически, бездумно, пока сознание витало где-то далеко, в том месте, куда она не позволяла себе заглядывать. Она сидела с Гарри, не задавая лишних вопросов. Они молчали вместе, и в этом молчании было что-то общее — общая потеря, общая боль, которая не нуждалась в словах. Иногда она брала его за руку, и он сжимал её пальцы так сильно, что у неё белели костяшки. Она не отнимала руку. Никогда. Она не плакала. Слёзы были там, где-то глубоко, за той ледяной стеной, которую она выстроила за двенадцать лет ожидания. Та стена научилась держать удар. Но по ночам всё было иначе. Ночью она поднималась в их комнату. Ту, которую они делили в штабе. Ту, где до сих пор пахло им — старым деревом, дождём и той особенной, собачьей теплотой, которая была только у него. Она ложилась на его сторону кровати. Не на свою — на его. Туда, где его тело оставило вмятину в матрасе. Туда, где подушка хранила запах его волос. Она прижималась лицом к этой подушке, вдыхала этот запах, и стена внутри неё начинала трескаться. Сначала слёзы приходили медленно. По одной, по две, по три. Они текли по щекам, пропитывали подушку, и она не вытирала их. Она позволяла им течь — беззвучно, без рыданий, без того страшного воя, который рвался наружу в первый день. Только тихие, судорожные всхлипы, которые она прятала в подушку, чтобы никто не услышал. Она вспоминала его лицо. Не то, из последних дней, измождённое и усталое. А то — из их шестого курса, когда он впервые посмотрел на неё без ненависти, когда он сказал: «Я думал о тебе всё лето». Его мальчишеская улыбка, его смех, его руки, которые дрожали, когда он впервые взял её за руку. Она вспоминала Азкабан. Не тот, в котором сидел он. А свой собственный — двенадцать лет ожидания, двенадцать лет надежды, двенадцать лет, когда она шептала в темноту: «Я здесь, Сириус. Я всё ещё здесь». А теперь она шептала другое: — Я всё ещё здесь. Но тебя нет. Она не знала, слышит ли он её. Не знала, есть ли что-то за той проклятой завесой. Но она верила. Она всегда верила. Жизнь после. Она не вышла замуж. Никогда. Были предложения. Были мужчины, которые смотрели на неё с интересом, с уважением, с той осторожной надеждой, которая появляется у одиноких людей, когда они встречают кого-то, кто может заполнить пустоту. Она вежливо отказывала. Всегда. — Ты не можешь ждать вечность, — говорили ей друзья. — Он бы не хотел, чтобы ты была одна. — Он бы хотел, чтобы я была счастлива, — отвечала она. — И я счастлива. Я была счастлива с ним. Этого достаточно. У неё не было детей. Иногда она думала о том, какими были бы их дети. С его чёрными волосами и её светло-карими глазами. С его упрямством и её спокойствием. С его любовью к свободе и её терпением. Но эти мысли приходили редко. Слишком больно было о них думать. Она стала целительницей в больнице Святого Мунго. Работала в отделении магических болезней и травм, помогала всем без разбора — гриффиндорцам и слизеринцам, старым и молодым, тем, кто верил в свет, и тем, кто когда-то служил тьме. Она не делила пациентов на своих и чужих. Она научилась не делить. Коллеги уважали её. Пациенты любили. Говорили, что её руки — самые лёгкие в больнице, а её голос — самый спокойный. Никто не знал, что по ночам она всё так же сидит у окна, смотрит на звёзды и шепчет в темноту. Она часто навещала Гарри. Видела, как он растёт, как женится, как у него появляются дети. Она была на его свадьбе, держала на руках его первенца, сидела с малышом Альбусом, когда родители отлучались по делам. — Тётя Аманда, — спрашивали дети, — а почему у тебя всегда эта собачка? Она гладила подвеску на шее, улыбалась и говорила: — Потому что один очень глупый пёс подарил мне её много-много лет назад. И я обещала, что никогда не сниму. Дети не понимали, но кивали. Они любили тётю Аманду. Она пахла мятой и чем-то далёким, как море. Она прожила долгую жизнь. Несмотря на всё — на войну, на потери, на двенадцать лет ожидания и годы после, она прожила долго. Её глаза сохранили тот светло-карий оттенок, который Сириус когда-то назвал «цветом осеннего леса». Её волосы стали седыми, но всё так же собирались в низкий хвост. Её руки, исцелившие тысячи людей, дрожали только в самые последние дни. Она умерла в своей кровати, в маленьком домике, который купила на побережье Корнуолла. Белые стены. Синие ставни. Из окна открывался вид на океан — серый, суровый, но прекрасный. Она поселилась там через пять лет после его смерти, когда смогла наконец сделать это без него. В последний день она попросила принести его фотографию. Ту, самую старую, с их шестого курса — он обнимает её за плечи, они смеются, и ветер треплет их волосы. Она смотрела на эту фотографию долго, очень долго. А потом улыбнулась. — Я иду, — прошептала она. — Я ждала тебя. Я всегда ждала. Она закрыла глаза, и её пальцы сжали подвеску на шее. Собачью фигурку из чёрного дерева, которую он подарил ей на семнадцатилетие. Которую она не снимала шестьдесят лет. Когда её не стало, на надгробном камне написали всего несколько слов. Гарри выбирал их сам, долго думал, вспоминал её слова, её жизнь, её удивительную способность ждать и верить. «Аманда Брэнс. 19.06.1960 - 15.03.2038. Она ждала. Она верила. Она любила». Рядом, через пару лет, появилась вторая плита. С именем Сириуса Блэка. Того, кто наконец перестал сбегать. Того, кто наконец остался. Две могилы. Две плиты. Рядом, навеки. Она не знала, что её ждёт. Никто не знает. Но когда последний вздох покинул её тело, когда свет померк, а потом зажёгся снова — она увидела его. Он стоял в тишине между мирами. Там, где нет времени, нет боли, нет той проклятой войны, которая отняла у них столько лет. Там было только пространство, наполненное мягким, золотистым светом, и он — в центре этого света. Он был молодым. Не тем измождённым скелетом, который вышел из Азкабана. Не тем уставшим, постаревшим человеком, который упал за завесу. А тем — из их шестого курса. С блестящими чёрными волосами, с мальчишеской улыбкой, с серыми глазами, полными жизни и тепла. Он протянул ей руку. Ту самую, которой держал её в лабиринте, когда им было пять. Ту самую, которая гладила её лицо на Астрономической башне. Ту самую, которая сжимала её пальцы в их последнее утро. — Прости, — сказал он, и его голос был таким же, как тогда — немного хриплым, немного насмешливым, но таким родным, таким любимым. — Что заставил ждать. Она смотрела на него. В её глазах были слёзы — те, которые она сдерживала шестьдесят лет. Но теперь она могла позволить им течь. Теперь не нужно было быть сильной. Теперь можно было просто быть с ним. — Ты всегда заставлял меня ждать, — сказала она, и её голос дрогнул. — С первого дня. Он улыбнулся шире. И в этой улыбке было всё — все их пять лет ненависти, которые на самом деле были любовью. Все их двенадцать лет ожидания, которые она выдержала. Все их два года счастья, которые они украли у войны. Она шагнула к нему. Протянула руку. Их пальцы встретились. Его рука была тёплой. Не холодной, как в лабиринте. А тёплой, живой, настоящей. Она сжала его пальцы, и он сжал в ответ. — Ну что, — сказал он, и в его глазах заплясали те самые искры, которые она увидела впервые, когда пятилетняя девочка сказала, что ей жалко жаб. — Пойдём? Корнуолл подождёт. Но у нас теперь есть вечность. Она рассмеялась. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь шестьдесят лет разлуки. И пошла за ним. Туда, где не было войны, не было боли, не было разлуки. Туда, где они наконец были вместе. И там, в тишине между мирами, в золотистом свете, который не знает заката, две тени слились в одну. Мальчик, который сбежал от своей семьи, и девочка, которая ждала его всю жизнь. Наконец-то вместе. Наконец-то дома.