the bend

Школа встретила Хонджуна привычным шумом, но в этом шуме сегодня чувствовалась какая-то странная, натянутая вибрация, будто воздух перед грозой, когда еще нет ни молний, ни грома, но каждый волосок на коже уже встает дыбом, предчувствуя разряд. Коридоры гудели, как потревоженный улей — топот ног, хлопанье дверей, обрывки разговоров, смех, крики. Воздух пах дешёвым освежителем, которым уборщицы каждое утро опрыскивали вестибюль, и еще чем-то сладковато-приторным — то ли чьими-то духами, то ли дымом от электронных сигарет, которые курили в туалетах на переменах. Но сегодня к этим запахам примешивалось что-то еще... Запах сплетни. Тот особенный, кисловатый дух, который поднимается над школой, когда у кого-то появляется новая тема для разговоров, а у кого-то — новая мишень. Хонджун шел по коридору, и привычная картина разворачивалась перед ним, как старая пленка, которую прокручивают в сотый раз. У стены — кучка первогодок, которые еще не научились делать равнодушные лица и поэтому смотрят на всех огромными глазами, полными восхищения и страха. У окна — старшеклассники, развалившиеся на подоконниках, с вечно сонными лицами и наушниками в ушах. У расписания — вечные опоздавшие, которые пытаются понять, в какой кабинет идти, и только мешают тем, кто действительно торопится. Они не обернулись, но когда Хонджун проходил мимо, разговор за его спиной резко оборвался. Взглядов стало слишком много. Слишком пристальных. Слишком долгих. Компания ребят из параллели, что всегда относились к нему нейтрально, теперь склонялись друг к другу, шептались, прикрывая рты ладонями, будто боялись, что он прочтет по губам. Кто-то присвистнул ему вслед — негромко, но так, чтобы он услышал. Кто-то хмыкнул. Кто-то, наоборот, замер, провожая его взглядом, в котором читалась не насмешка или равнодушие, а что-то вроде любопытства, смешанного с уважением. — Это он? — донеслось откуда-то слева, и следом — приглушенное: — Да, тот самый, с которым видели... Договорить не успели — заметили, что он услышал, и смолкли. Но Хонджун и так понял. «Тот самый, с которым видели...» Кого? Речь о Сонхва? Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, тяжелыми, неровными толчками. Он не остановился, не обернулся, продолжал идти, стараясь, чтобы шаг оставался ровным, а спина — прямой. Но внутри все сжалось, замерло в ожидании. Слухи. Они всегда появляются там, где не хватает правды. И расползаются быстрее, чем пожар в сухую погоду. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Не потому что он боялся — бояться он почти перестал за эти два месяца. Сонхва вытравил из него страх, выжег его каленым железом своего терпения, своей веры, своими руками, которые поправляли ткань на его плечах и задерживались чуть дольше, чем нужно. Но чувствовать себя экспонатом в музее, под стеклом, под чужими взглядами — это было все еще неприятно. Липкое, противное ощущение ползло по спине, оседало на плечах, заставляло кожу под воротником футболки гореть, будто на нее лили горячий воск. Оно не было страхом, страх он узнал бы сразу, он был знаком с ним слишком хорошо. Это было отвращение. Тошнота. Желание отряхнуться, как после того, как на тебя упало что-то мокрое и липкое. В коридоре на втором этаже его ждала новая волна. Чхве Сан стоял у окна в окружении своей привычной свиты — двое парней, которые всегда были рядом, всегда поддакивали, всегда смеялись над его шутками, даже когда было не смешно. Сам Сан сегодня выглядел иначе. Он не развалился на подоконнике в своей обычной ленивой позе, не засунул руки в карманы с видом человека, которому на всё плевать. Он стоял прямо, напряженно, как хищник, почуявший добычу, и смотрел на Хонджуна с выражением, которое тот научился распознавать за эти годы: смесь любопытства и злорадства, приправленная желанием причинить боль. — О, принцесса пожаловала, — протянул Сан, и в голосе его прозвучало то же самое, что Хонджун уловил и в его взгляде. Зависть. Голая, неприкрытая, почти неприличная в своей откровенности. Один из его подхалимов хихикнул, но как-то неуверенно, будто не понял, над чем смеяться, но решил поддержать компанию. Второй — долговязый, с телефоном, который он никогда не выпускал из рук, — навел объектив на Хонджуна. Но на этот раз не прячась, не делая вид, что смотрит в экран, а открыто, нагло, будто имел на это право. Свечение вспышки осветило лицо Хонджуна, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Сейчас это улетит в общий чат, и у меня не будет покоя». Но мысль пришла и ушла, не задержавшись, растворилась, как дым. Потому что он уже не тот, кем был два месяца назад. — Слышь, Хонджун, — Сан отлепился от подоконника, сделал шаг вперед, сокращая расстояние. В его движениях появилась какая-то новая, хищная плавность. — А ты, оказывается, звезда. Вон куда поднялся. Слова падали медленно, с расстановкой, каждое — как камешек в воду, раз за разом, будто он проверял глубину. Сан играл на публику — знал, что их разговор слышат, знал, что на них смотрят, знал, что каждое его слово разлетится по школе быстрее, чем он успеет договорить. Он всегда это знал. Он жил этим. — В модельное агентство, значит? — продолжал Сан, и голос его стал громче, рассчитанным на то, чтобы его слышали все, кто находится в радиусе двадцати метров. — К самому Пак Сонхва? Не хило устроился. Хонджун замер. Не от страха — от неожиданности. Они знали. Знали про агентство. Знали про Сонхва. Знали, с кем его видели. Внутри все похолодело, потом вспыхнула злость — глухая, горячая, обжигающая изнутри. Кровь прилила к лицу, щеки запылали огнем, но это было не смущение. Это было отвращение. Гадливое, тошнотворное чувство к человеку, стоящему напротив, который лез туда, куда не имел права. К его мерзкой улыбке, к его голосу. Он смотрел на Сана, и каждая клетка его тела кричала о том, как этот человек ему противен. Как он смеет... Как он смеет произносить имя Сонхва своими грязными губами, как смеет прикасаться к тому, что Хонджун считал священным, словами, в которых не было ничего, кроме грязи и зависти. Внутри нарастало что-то горячее, колючее, болезненное, готовое выплеснуться наружу. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли, которую он даже не замечал. Но он молчал. Стоял, глядя на Сана в упор, и чувствовал, как злость оседает где-то под ребрами, становится тяжелой, как камень. Он не знал, что скажет, если откроет рот. Боялся, что слова вырвутся сами — грубые, злые, те, которые потом нельзя будет забрать обратно. — Видели его у входа, — Сан обращался уже не к Хонджуну, а ко всем, кто мог слышать. Он обвел взглядом коридор, собирая аудиторию, как собирают урожай. — Стоит, такой весь из себя, а рядом — сам Пак Сонхва. До такси его провожал, смотрел так, как будто они... Он замолчал на мгновение, давая паузе повиснуть в воздухе, наполниться смыслом, который он не произнес вслух, но который все и так услышали. Взгляд его скользнул по лицам зевак, проверяя, какое впечатление произвели его слова. Потом он снова повернулся к Хонджуну, и на его губах заиграла та особенная улыбка — кривая, злая, предвкушающая. — Слушай, Ким, — протянул он, и голос его стал вкрадчивым, маслянистым, будто он смазывал каждое слово ядом перед тем, как выпустить его в воздух. — А что это у тебя за внезапный интерес к взрослым дядям? Родной отец, видимо, внимания не дал, вот и решил найти себе нового «папочку»? Побогаче? Поизвестнее? Эти слова ударили куда-то под дых. Прямо в то место, которое он считал защищенным. Прямо в ту боль, которая никогда не заживала до конца, сколько бы он ни пытался ее спрятать. Отец. Тот самый голос, полный разочарования. Слова, которые он старался забыть, но они въелись в память навсегда. «Сын должен быть мужчиной. А ты... ты какой-то не такой». И взгляд — тяжелый, осуждающий, отворачивающийся. Тот взгляд, который Хонджун носил в себе долгие годы, прятал под одеждой, в балахоны, в попытки стать меньше, незаметнее, чтобы никто не смотрел на него так же. В груди стало трудно дышать. Воздух будто загустел, превратился в сироп, который не проходил в легкие. Горло сжалось, и Хонджун на секунду почувствовал, как начинает проваливаться — туда, где нет воздуха, где есть только темнота, насмешки и неуверенность. Но в тот самый миг, когда он уже почти начал тонуть, откуда-то из глубины, из самой темноты, всплыло другое воспоминание. Студия, Сонхва и его эскизы в альбоме с пожелтевшей бумагой. Он видел это так ясно, будто стоял там прямо сейчас. На столе раскрыт альбом в потертом кожаном переплете, и Сонхва переворачивает страницы медленно, осторожно, как священную книгу. «Это я для себя. Никому не показывал». И его лицо — открытое, доверчивое, беззащитное, какого Хонджун никогда не видел до этого момента. Хонджун затаил дыхание, рассматривая рисунки. На бумаге жили люди — мужчины, женщины, андрогинные фигуры, в которых не было ни стыда, ни страха. Они были красивыми. Не потому что идеальными — а потому что настоящими. Каждая линия, каждая тень, каждый изгиб были выверены до миллиметра, но при этом казались живыми, дышащими, такими, к которым хочется прикоснуться. Свет перетекал с плеча на грудь, с груди на живот, с живота на бедро, и кожа под карандашом становилась почти теплой, почти настоящей. И Сонхва смотрел на него, ждал его мнения, боялся, что не поймут. А он сказал: «Красиво». От чего мужчина улыбнулся той редкой, почти детской улыбкой, которая появлялась у него только здесь, только с ним.  А потом — самое важное. То, что отпечаталось в памяти огненными буквами. После слов Хонджуна: «Не уверен, могу ли я это говорить, но думаю, вот здесь лучше немного повернуть фигуру вправо», Сонхва взял карандаш и прямо при нем начал править эскиз, сказав: «Ты прав. Так лучше». Сказав это ему, Хонджуну, который еще пару месяцев назад не верил, что имеет право на собственное мнение. Ему, который всегда прятался, сжимался, пытался стать невидимым. Ему, которому никто никогда не говорил, что он прав. И в этом воспоминании была сила. Та, о которой Сан не знал. Та, которую никто не мог отнять. Хонджун стоял, и где-то глубоко внутри, под слоем гнева и боли, начало разгораться что-то еще. Теплое. Светлое. Упрямое. Он вспомнил, как впервые встретился с Сонхва, как тот научил его видеть в своем теле не изъяны, а фактуру. Не то, что нужно прятать, а то, чем нужно гордиться. Сан все еще стоял напротив, все еще улыбался своей злой улыбкой, ожидая, что Хонджун сломается. Что он заплачет, или убежит, или хотя бы опустит глаза. Но Хонджун не опустил. — Не смей, — сказал он тихо. И в этом шепоте было столько холода, что даже Сан на мгновение замер. — Не смей говорить о нем. Ты ничего о нем не знаешь. Слова вышли ровными, но под ними чувствовалась сталь. Та, которую он не знал в себе до встречи с Сонхва. Та, которую Сонхва выковал из его страха, превратив его в нечто иное. И в груди, там, где только что была пустота и боль, теперь разгоралось что-то твердое, негнущееся, как стержень, который держит позвоночник прямым, когда хочется согнуться. Сан моргнул. Его свита, стоящая за спиной, неуверенно переглянулась. Долговязый опустил телефон, в котором все еще записывалось видео со вспышкой. На мгновение в коридоре повисла тишина — та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед тем, как что-то изменится навсегда. А потом Сан усмехнулся, будто пытаясь сохранить свой покачнувшийся авторитет. Он хотел что-то сказать, но, кажется, не нашел слов, потому что его взгляд вдруг стал неуверенным, почти растерянным. Впервые за все время. — Да ладно, — бросил он, отворачиваясь. — Шуток не понимаешь. Хонджун развернулся и пошел дальше, ничего не отвечая ему и игнорируя шепот сзади. Спина прямая, плечи расправлены. Он чувствовал на себе несколько десятков глаз, но они больше не жгли. Они были просто взглядами — неважными, ничего не значащими. Где-то в глубине сознания, как фон, звучали слова Сонхва из того вечера: «Если они обсуждают тебя за спиной, значит, ты производишь впечатление и чем-то задеваешь их. Но ты продолжишь двигаться вперед, а они навсегда застрянут там, позади».