Горечь звёздной пыли

«И я срываюсь с петель, я загнанный зверь,

Боясь свою тень, бегу оголтело,

Бегу в темноте, не справиться мне, но

Когда ты меня обнимаешь, то вся

Эта тьма вокруг превращается в свет».

      Ноябрь в этом году выдаётся невыносимо холодным и ветреным: ледяные порывы ударяют по впалым щекам, пробираются под одежду, поверхностно пробегают по коже тысячами иголок и предупреждений. Вода пугает и манит своей неизвестностью и необъятностью, сделай лишь шаг, присоединись к ней, стань одним целом, завершив единственную правильную за всю жизнь миссию. Возле пещеры холод нарастает, а от ветра закладывает уши — плохо, Регулус совсем не хочет слышать себя громче, чем окружающий мир. Хотя остались ли громкие мысли в его голове, осталось ли хоть что-то, кроме вины, сожаления и гулкого раздражения, цепляется ли что-то по-настоящему живое за него, или он растерял абсолютно всё?       Регулус долго бродит около пещеры, трогая камни, тревожными движениями сдирая мох, отчего пальцы непривычно грязнятся и немеют. Регулусу должно быть всё равно, он же смирился, не так ли? Он смирился и согласился с тем, что придётся сделать и какую цену за это придётся заплатить. Не то чтобы его вообще волновала его собственная жизнь в той мере, в которой, возможно, стоило бы.       А может, он просто слишком склонен к драме. Сириус часто так говорил, очень часто, хотя не ему быть арбитром, не ему решать.       Сириус. Сириус, Сириус, Сириус.       Это имя вертится почти что на кончике языка, жжёт слизистую, ноет зубной болью и напряжённым обручем вокруг головы. Что-то Регулусу ужасно не нравится, и это странно — что-то чувствовать сейчас. Ещë страннее думать о брате не в грубых выражениях, а на задумчивом, почти что нежном наречии. Думать о нём и не сжимать кулаки, не желать взмахнуть этим кулаком около его лица, около этого извечно насмешливого и снисходительного выражения. К нему хочется просто прийти и смотреть. Глядеть в глаза, впитывать знакомую по себе белизну кожи, серость радужек, черноту непослушных кудрей. Глядеть, впитывать, запоминать.       Хоть нет, Регулус точно не хочет умирать и видеть Сириуса в последние секунды. Слишком много чести для этого придурка, слишком много драмы для него самого.       Увидел бы кто его сейчас — засмеялся бы, ударил по плечу, но остался ли хоть кто-то рядом, кто мог бы ему улыбнуться с искренностью, без лжи, расчёта и горя? Остался ли хоть кто-то, кому Регулус мог бы ответить улыбкой сам? Отец в гробу, мама в скорби по сыну и мужу, Барти и Эван сходят с ума, вместе, как и всегда. Сириус отрёкся, отрёкся от дома и семьи, пообещал в ту жуткую до раздражения ночь, что между ними всё в порядке, что он будет рядом. И через два года перестал быть хоть где-то — не рядом, не далеко, просто нигде. Потому что Сириус отрёкся, а слова и общения ничего не стоят, не так ли? Слова старшего брата всегда были громкими и долгими, и раньше исправно исполнялись, так что Регулуса нельзя винить за ту детскую наивность, за доверчивость глаз и мыслей. Но Регулус вырос. И наконец-то узнал истинную ценность звуков и молчания, их сущность.       Время идёт, секунда за секундой стучат кровью в висках, отмеряются дрожащими вдохами и выдохами, а Регулус трусливо и стыдливо мнётся. Его уверенность сдувается порывами ветра, сдирает маску драмы и благородства, потому что в Регулусе этого нет, а было ли? В нëм было много гордости, но где она сейчас, раз в голове такие несвойственные ему мысли? Он крутит в руках подделку медальона, перебивает цепочку, с силой оглаживает змею, за которой прячется маленькое чернильное откровение — такое глупое, такое самоуверенное. Регулус заранее знал, что должен умереть вот так, сам, в одиночку. Регулус не знал, что просто по-человечески не сможет шагнуть в пещеру с пониманием, что шага назад не предусмотрено.       К чёрту.       Регулус раскручивается на месте, прежде чем его вырывает в небытие между мгновением и материей, между воздухом и вдохом, между мыслью и давящей силой. Хлопок трансгрессии выдаёт его, конечно, выдаёт. Но, возможно, это и к лучшему. Регулус хотел бы, чтобы его заметили, чтобы увидели, поняли с полуслова и полувзгляда. Хоть, желательно, чтобы это были не глупые птички из этого пафосного Ордена, которые совершенно точно не станут его слушать, а он не станет и говорить: нет никого смысла, кроме необъятных рисков. Как и лучше, чтобы это не были Пожиратели, потому что Регулус слишком измотан, слишком потерян, чтобы надевать извечную маску и поднимать каждую линию обороны окклюменции, чтобы наружу не просочился ни один взгляд, ни одно намерение, ни одно малейшее сомнение.       Забавно понимать, что Регулуса нигде не поймут и не примут, ни на одной стороне, потому что он чужой для каждой из них. И осознаёт он это, в первую очередь, сам. Его везде ждёт смерть: духовая или физическая, короткая или мучительная, но точно смерть. Даже если он прямо сейчас передумает и развернётся, вернётся к пещере, так и оставшихся где-то между сторонами войны, разорванный и расколотый надвое, натрое, на бесконечное число частиц и мгновений. Регулус — никто. Как бы ему не хотелось стать значимым и сделать хоть что-то правильно в своей жизни.       И вот он здесь, в надежде, что его заметит и поймёт Сириус, потому что он тоже разделён между сторонами войны, как бы не громко не кричал об обратном, как бы не рвал всё, что связывало его с семьёй, потому что тем самым он рвёт себя и свою сущность, свою любовь — по крайней мере, Регулусу хотелось бы верить, что любовь у Сириуса была и есть, такая же яркая, пламенная и безусловная. Они же были братьями когда-то.       Хоть способен ли Сириус правда заметить его, если предыдущие годы намеренно не обращал внимания, уходил, молчал, отворачивался показательно и окончательно, доказывая, что он выше, правильнее, и что младшего брата у него не стало в то мгновение, когда Регулус вступил в ряды Пожирателей. Это не правда, конечно, они перестали быть братьями намного раньше и намного глупее: Сириус сбежал из дома, оборвав все связи по глупой инерции отречения. Нет, Регулус в силах понять его и его чувства, правда, он в силах понять и сознать их, принять, возможно. Но не простить. Может, потому что после всего произошедшего не последовало извинений. Может, потому что такое предательство нельзя простить целиком, но Регулус бы правда попытался, если бы Сириус сделал хоть один шаг навстречу, а не десять назад.       Но Регулус, наверное, заслужил это. Сириус мог быть импульсивным и глупым, эмоциональным и безрассудным, но и Регулус — далеко не сахар, а Сириус действительно умел понимать и прощать, а если он бросил его раз и навсегда, то, значит, Регулус был действительно плохим младшим братом — плохим человеком? Он слишком много думает об этом, жуёт эту жвачку, тянет, размазывает где-то внутри, пытаясь найти различия и параллели, промахи и объяснения. Но всё слишком туманно, слезливо и эмоционально, чтобы что-либо можно было взять и проанализировать, понять в конце концов. Регулус плохо понимает себя, и не стоит делать вид, что понимает других. Он думал, что знает Сириуса, но какой был у этого итог? Жизнь умеет разочаровывать, а Регулус привык разочаровываться, но трогать старшего брата и наступать на одни и те же грабли не намерен — хоть кто бы дал ему второй шанс?       На самом деле Регулус плохо понимает, что здесь делает, и проще было бы сказать, что нет иного выбора, что любой другой человек убьёт Регулуса на месте — но к чему эта ложь? Сириус также способен на убийство, как минимум. Как максимум, Регулуса самого тянет к брату, как бы ужасно это не звучало, как бы его гордость не билась в истерике. Потому что они с Сириусом всегда были не разлей вода, всегда вместе, всегда на расстоянии вытянутой руки или внимательного взгляда, потому что иначе было нельзя, потому что... Потому что они братья, и всё тут, к чему другие аргументы и красивые слова, когда одна лишь кровь ставит чёткую точку в рассуждениях. Сириус всегда мог его, Регулуса, понять, пока не пришла пора побега, Волдеморта и всего прочего, но даже здесь Сириус был прав.       Хотя признавать это совершенно не хочется. Но Сириус был прав. Он кричал, он уродливо плакал, пытаясь внушить Регулусу, что Волдеморт — ужасный человек, что это совершенно точно неверная, лживая и страшная сторона войны, он пытался защитить его в конце концов. Но он не давал ему выбора, возможности думать самостоятельно — и это душило. А Регулус ненавидит задыхаться.       Возможно, они оба не хотели понять друг друга. И вот итог. И вот он здесь.       Но всего предыдущего доверия и любви, накопившихся за целую жизнь рука об руку, хватает, чтобы сейчас желать увидеть старшего брата и надеяться, что тот не прогонит, а выслушает его. А какие уж будут выводы и последствия — не важно. Хуже не будет, не так ли? Хоть Регулус слишком хочет верить в лучшее, слишком хочет снова уметь доверять и полагаться на старшего брата.       Стук в чужую дверь слишком громкий в тишине позднего вечера, в темноте перегоревших фонарей и тусклых звёзд. Лицо Сириуса слишком суровое, хотя и привычное, обыкновенное для него в последние годы. Боль в груди слишком сильная, чтобы Регулус мог это выдержать, но он держит: держит оборону, держит лицо, держит слова при себе — надолго ли его хватит? Его выдержка, в общем, может равняться с выдержкой Сириуса, раз тот всё ещё не послал его всеми грубыми словами, которые, Регулус знает точно, у него всегда найдутся для брата, причём в избытке:       — Что случилось?              Это даже не «что ты здесь делаешь?», и точно не попытка задушить его при первой же возможности, и Регулусу почти хочется проверить, точно ли перед ним стоит Сириус, не ловушка ли это. Но он сдерживается, пока проходит к чужую квартиру, тихо ступая по полу, быстро оглядывая обстановку тускло освещённой камином комнаты, стараясь игнорировать, как чужая рука в якобы незаметном жесте сжимает волшебную палочку в кармане. Да, Сириус определённо теряет хватку — только кто арбитры? Уж точно не Регулус, который давно упал на самое дно и с отчаянием скребëт по потолку, надеясь выбраться, но с каждым разом падая только ниже и ниже.       Регулус ошибался огромное множество раз, и ошибки тянутся за ним шлейфом, разочарованием, ненавистью и стыдом — не отмыться и не сбежать, как бы того не хотелось. Горечью на языке остаётся не ошибка, а её признание, презрение, последствия, исправление которых отдаётся болью и ужасом безвыходности. Он больше никогда не сможет откопать свою затоптанную гордость.       Регулус знает, как исправить свою ошибку. Но у него нет сил и мужества, чтобы сделать это одному.       — Волдеморт создал крестражи. И я знаю, где находится один из них.       Жутковато осознавать: вот их первые слова после двух лет неловкого молчания, после двух лет абсолютного непонимания с привкусом, что они оба понимают друг друга слишком хорошо, после двух лет, когда эхом у обоих с нарастающей громкостью на повторе крутился один-единственный разговор — можно ли назвать те крики и матные монологи настоящим разговором? Но вот теперь они здесь. Два брата, один из которых клялся в ненависти и отречении, а второй плевал в его спину, утверждая, что так будет лучше, и потом уродливо рыдал в те ночи, когда накрывало осознание, когда становилось слишком тяжело, когда рушилось всё и осколки настоящего сыпались на осколки прошлого и не оставалось ничего своего, ничего святого, ничего родного. Раньше Сириус всегда был рядом, а потом его не было намного больше, чем два года молчания. И вот они здесь. И снова речь о Волдеморте, и снова о войне, и снова тревога стягивает позвоночник и дышит в затылок.       Иногда Регулус забывает, что Сириуса лучше подготавливать к серьёзным заявлениям, особенно таким громким и жутким, но сейчас у него не осталось ни памяти, ни сил, ни выдержки, чтобы терпеть хотя бы лишнюю секунду, чтобы выверять слова и интонации. У Сириуса на мгновение сбивается дыхание — от изумления ли, или от злости? И у Регулуса оно сбивается вместе с ним, в унисон, подбирая громкость и набирая внутренний ужас, потому что ему, проклятая Моргана, страшно почти до дрожи, до слëз, до кома в горле и скованности в теле. И дело ли в том, что он чуть не умер, или в том, что до сих пор не может целиком осознать глубину разочарования в Волдеморте, или в том, что Сириус стоит на расстоянии двух шагов и всё ещё не набросился с горячими и горькими обвинениями? Регулус не знает.       Ведь он никогда не был готов к войне. Не готов был разочаровываться в вере. Не готов был признавать поражение, а потом днями смиряться с тем, что единственный способ замолить грехи — это погибнуть в жалкой попытке что-то изменить. И он почти смирился, почти нашёл слова для письма, почти шагнул в сторону вечного озера, чтобы, скорее всего, остаться там и в памяти немногих близких, как человек, который ошибся, запутался, струсил. Как бы обыграли его смерть, обратил ли кто внимание, расстроился ли Сириус?       Регулусу всего восемнадцать, и это так ничтожно мало, что почти хочется растянуться в глупой усмешке. Он не должен был думать о таком. Но он думает и делает, вываливая на Сириуса всю историю последних недель: от подозрений до прозрения, от идеи к подготовке. Он жалок и несчастен, но такова его участь, раз не смог хоть что-то сделать правильно.       Он говорит, говорит, говорит, и слова льются бесконечным выверенным потоком, словно Регулус на досуге репетировал складный рассказ, а не мысленно прощался с матерью и запоминал до деталей, как ощущаются её руки на его плечах. Но Сириусу стоит отдать должное, ведь он не перебивает, хоть явно хочет, явно пытается, но, кажется, впервые за всю жизнь не может сформулировать мысль или хотя бы вербально выразить свои чувства: он лишь изредка открывает рот, впивается взглядом в чужую переносицу, ищет те детали, которые Регулус не озвучил вслух — и находит, ищет ложь, обман или провокацию — и остаётся ни с чем. Потому что Регулус честен и откровенен, ведь мог ли он когда-то всерьёз врать старшему брату, который и так видел его насквозь, чувствовал кожей, читал по десятой жеста.       Когда Регулус, наконец, замолкает, Сириус всё ещё смотрит пристально, прожигает взглядом, достаёт его сердце и безжалостно жмёт в руках, пока Регулус выворачивается наизнанку. Старший брат потерян не меньше его — в какой-то момент мелькает осознанная мысль, прежде чем раствориться в общем размытом гуле, и это ужасает не меньше, хотя казалось, что сил не эмоции совсем не осталось. Сириус наконец-то подбирает с пола своё умение строить слова в предложения вместе с упавшей челюстью, и это приносит облегчение, потому что под его голос, не пропитанный обидой, жалостью и презрением Регулус способен сделать ещё несколько вдохов, прежде чем развалиться на месте.              Они говорят грубо, разрозненно, собирая буквы и звуки во что-то оформленное, наполненное хоть каким-то смыслом, хоть чем-то человеческим, чего в последние годы между ними было мало, мало, мало — не было вовсе. Они говорят о Кричере, о Волдеморте, о крестражах: что это и зачем созданы, сколько их может быть, как их искать, как уничтожать. Разговор почти безэмоционален, официален, потому что они говорят слишком ядовитые и страшные слова, чтобы поддаваться панике и чувствам. Они берутся за слишком страшное и ответственное дело, чтобы разбираться с жжением в глазах. Чувства могут подождать, когда на кону жизнь магической Британии — на плечах парней, которые совсем недавно отпраздновали своё совершеннолетие, не ирония ли?       Но Регулус всё равно напуган. А Сириус всë равно в ужасе.       И, возможно, дело не только в самом Волдеморте и сущности крестражей, хотя Регулус не думал шире до слов Сириуса, не может подумать и несколько секунд после них, потому что голова отказывается анализировать, отказывается слышать интонации и мотивы:       — Ты собирался достать его в одиночку? — Сириус в моменте теряет любые остатки гордости и обиды, которые мелькали в нём всё это время, и теперь в его глазах читается то, что вызывает у Регулуса большую боль, чем ожидаемая злость и ненависть, неважно даже, направленные на него, на другую сторону войны или на мир в целом. Это хотя бы было бы оправдано, почти взаимно, но что делать с той долей страха, которая пробирается в чужой голос, с той безошибочно узнаваемой интонацией, которую Сириус использовал всегда, когда в нём просыпалось что-то, что считало своим долгом опекать Регулуса до самой смерти.       — Очевидно, — Регулус произносит тихо, прижимаясь сильнее к стене около камина, стараясь забрать как можно больше тепла, впитать в себя окружение, хоть когда это он снова стал столь жадным до брата? — И да, я бы умер. Но, извини, ты был прав, я трус. И мне нужна помощь, Сириус, если ты тоже хочешь стереть Волдеморта с земли к кровавой Моргане.       Где же его знаменитая гордость, уверенность и самостоятельность? Стоило бы найти ответ до того, как этим язвительно может поинтересоваться Сириус.       — Ты собирался туда? Никому не сказав?       Но разве о том диалог? Хоть слова эти, это странное необъяснимое беспокойство, тревога даже, согревает онемевшие от влажного холода кончики пальцев. Или то злость кипит в Регулусе?       — Возможно, мне стоило развесить везде объявления с приглашениями, так ты считаешь?       Ему всегда нравилось заставлять Сириуса давиться воздухом от возмущения. Что ж, несмотря на то, что грудь сжимается от резкой сдавливающей боли при следующей попытке вдоха, на него накатывает странное чувство облегчения, привычности, дежавю — они вернулись на твёрдую землю, они спорят, они язвят, и, кажется, это останется неизменным, даже если мир перевернётся несколько раз. Осталось только перейти на французский, чтобы Регулус почти поверил, что это обычный вечер на Гриммо или в Хогвартсе, а не вечер посреди войны и лет молчания.       — Я считаю, что ты самоубийца, Регулус, и мне это не нравится, что бы мы друг другу не говорили! — Сириус поднимает голос ещё сильнее, и это ломает в Регулусе что-то, что хрустит костями, болит нервами, сводит мышцами и бесконечно кровоточит.       Сириус говорит неправильные вещи, они же неправильные, не так ли? Почему его волнует это, когда они обсуждают крестражи, чёртовы кусочки души, которые являются табу даже для самых мерзких тёмных магов? И почему Регулусу становится всё сложнее и больнее дышать с каждой секундой, которая бьёт в висках набатом? Каждое слово Сириуса, каждый его полутон и интонация словно режут по живому, вскрывают гнойники, а Регулус никогда этого не ожидал, не думал, не хотел — точно ли не хотел? В груди сталкивается то, что никогда при жизни сталкиваться не должно, потому что слишком противоречиво, слишком запутанно, слишком непонятно, чтобы искать причины и следствия. Но Сириус явно открыто переживает за жизнь брата, хотя не он ли кричал ему раньше, что лучше бы ему сдохнуть среди Пожирателей?       Это слишком много, чтобы Регулус мог вынести. Слишком много мотивов, слишком много мыслей, слишком много чувств в конце концов.       — Дело не в этом.       Сириусу лучше замолчать и забрать свои слова назад, иначе надежда потопит Регулуса быстрее, чем могло бы потопить ледяное озеро, иначе эти чувства, эта вера, эта любовь накроет его с головой, а он так не хочет терять самообладание.       — В том числе и в этом! — напор усиливается, усиливается, и Регулус уже совсем не уверен, что действительно сможет сдержаться, потому что изнутри всё рвётся и падает в пропасть. Хотя ничего не происходит, не так ли? Он здесь, он передаёт свою миссию более взрослым и компетентным людям, он даже не умер ещё — хотя это вопрос времени на самом деле. Он не до конца придумал, что будет делать со своим телом, которое наверняка в ближайшее время будет помечено, как главного предателя и врага Тёмного лорда.       Регугус не знает, чего он ожидал на самом деле, когда решил идти к брату. Он хотел поддержки, хотел передать ответственность, хотел убедиться, что кто-то справится лучше, чем он сам. Он надеялся, что Сириус его не прогонит, выслушает и они вместе придумают, что с этим делать, абстрагируясь от любых чувств и связей. Потому что просто не мог надеяться на большее, Регулус вообще в последние годы разучился по-настоящему надеяться и верить, когда все вокруг предавали или планировали предать, бросали или предполагали, что бросят. Но вот Регулус стоит в шаге от Сириуса и не может перевести взгляд от чужого плеча к лицу, потому что вдруг ощущает, что вся защита, все убеждения, которые строились на пепле старых убеждений и старых защит рушатся. Снова всё идёт крахом, и он снова остаётся совсем один, а единственный человек, который когда-то был рядом, настолько близко, что почти что залезал под кожу, который потом отрёкся от него, как будто между ними не было ничего, ни общей крови, ни общей жизни, вдруг говорит так, как будто ему есть хоть какое-то дело, когда дела наверняка никого нет и быть не может.       Регулус знает цену слов. Он обжигался слишком много раз. И он знает цену интонациям и молчанию между этими словами, потому что тоже обжигался, но намного-намного реже — и это даёт надежду. Это выворачивает его наизнанку, достаёт из-под рёбер веру и детский мальчишеский взгляд восхищения, каким Регулус смотрел на Сириуса раньше, потому что старший брат был для него всем, был опорой, был примером, был другом и такой семьёй, какой не смог стать никто из многочисленных Блэков, чистокровных, слизеринцев и пожирателей.       И Регулусу больно, почти невыносимо, стоять здесь, глядеть в чужие глаза и не видеть той лютой ненависти. Он не слепой и не глухой, он видит злость, он видит обиду, он видит годы презрения, но он видит и сомнения. А сомнения губительны.       Кто же знал, что губительны они в первую очередь для дыхания Регулуса. Потому что Регулус правда не может дышать, а всё наваливается на него: от страха перед смертью и Волдемортом до взгляда брата и где-то между этим чувством слишком тяжёлой ноши — ответственности перед всем миром за то, что он узнал тайну и всё ещё не сделал ничего, чтобы спасти мир и исправить собственные ошибки.       Он лишь наводит драмы, хотя это всегда было последнее, чего он мог желать. Это прерогатива Сириуса. Но вот они здесь, да.       — Я не знаю.       Регулус выдыхает эти слова еле слышно, и звук частично теряется где-то в зажатом горле, выходя невыносимо жалким. Потому что он не знает, не знает, правда не знает, и не знает совершенно ничего, ни про крестражи, ни про Волдеморта, ни про себя. Он думал, что всё понял, когда гениальное озарение накрыло его несколько недель назад, но вот он здесь, и ещё утром он рассчитывал, что будет лежать мёртвым где-то на дне озера, истерзанный тёмными существами. Но вот он здесь. В квартире брата, в которой успел побывать лишь дважды, ещё меньше трёх лет назад, до того, как их пути окончательно разошлись и измазались в ненависти и ярости. Хотя на самом деле просто слишком любили друг друга, чтобы понять и принять.       Но вот они здесь.       И это страшно, по-детски почти невыносимо стоять перед Сириусом и искать нужные слова, которые всё равно в конце концов сведутся к глупым оправданиям, а Регулус даже не знает, за что оправдывается. За ошибку, когда он присоединился к Пожирателям, или за все последующие ошибки, или за то, что струсил и не умер сегодня, чем облегчил бы очень многим жизнь — себе в первую очередь, по крайней мере.       Регулус ненавидит войну и то, что она сделала с ним и со всеми, кого он держал рядом.       Сириус смотрит на него с нарастающей жалостью, каким-то рефлекторным пониманием, словно ему хватает взгляда, жеста и двух слов, чтобы понять абсолютно всё, что творится в голове Регулуса, до последней мысли и крошки. Понять и не отвергнуть в первую же секунду, и это точно совсем не то, на что рассчитывал Регулус. Он вообще ни на что не рассчитывал — только мечтал совсем уж абсурдными и детскими терминами и картинами. Стыдно признаваться, что здесь и сейчас ему хочется не только решить саму проблему, даже если на самом деле никакого абсолютного решения нет и быть её может, но и хочется поверить, что Сириус правда переживает, что Сириус его не ненавидит, что Сириус готов слушать и что-то делать не только потому, что дело касается исхода войны напрямую, но и потому что к нему пришёл младший брат.       Регулусу хочется получить подтверждение, что между ними не всё потеряно, что они всё ещё могут слышать — слушать — друг друга и понимать, давать то утешение, которое не мог дать ни один другой человек на земле. Да только вот как утешить Регулуса, когда он приходит такой взрослый, особенно в сравнении с собой шестнадцатилетним, с такой взрослой проблемой, которую не решить разговором или единичным простым действием? Как утешить Регулуса, если они не разговаривали долгие месяцы, годы, если они так много боялись, обижались, ненавидили или делали вид, что ненавидят, если в действительности Сириус не утешал Регулуса с момента побега из дома, потому что то, что сказал ему тогда Сириус, что он пообещал и предложил, никак нельзя назвать утешением, особенно когда под конец всё равно вылезли наружу оскорбления и крики.       Регулус смотрит на Сириуса, наконец-то смотрит в упор, потому что просто не может вынести столько мыслей в голове, когда кислорода совсем не хватает, когда грудную клетку сдавливает таким ужасом и напором, что почти теряется контроль над телом. Регулус смотрит и очень хочет видеть, что Сириус чувствует то же самое. Что Сириус то же хотел бы сделать этот один шаг, который разделяет их, протянуть руку и наконец-то по-настоящему прикоснуться, согреть, утешить. Хоть Регулус, наверное, слишком взрослый для этого. Хоть Сириус с Регулусом совершенно точно слишком долго были порознь, чтобы сокращать расстояние так быстро и так резко. И это их общая вина на самом деле, их общий выбор.       — Ладно, — выдыхает Сириус, сдвигаясь на жалкие полшага, они давно не стояли так близко без желания ударить друг друга или сбежать, — ладно, Реджи, хорошо, в смысле это вообще не хорошо, но потихоньку разберёмся. Ты здесь, в безопасности, Орден поможет, и... — Сириус тянет руку, и это такой неуверенный жест, такое слабое движение, которое совсем ему, обычно бездумному и импульсивному, не идёт. Не идут ему и сказанные слова, потому что не может он после этих лет говорить так заботливо, если ещё вчера они готовы были бы перегрызть друг другу глотки при встрече. — Ты только дыши, окей?       У Сириуса удивительно мягкие и жалкие интонации, которые в первую очередь вызывают привычную и ожидаемую злость, потому что не нужно воспринимать Регулуса, который всё понял, который раскрыл секрет, который готов был умереть ради этого, не нужно воспринимать его, как беспомощного котёнка, который не в силах самостоятельно дышать. Ему не нужна жалость. Не нужна же? Хоть разве это самое утешение не предполагает под собой, что Регулуса признают несчастным и заслуживающим поддержки? Но Регулус просто сам не знает, чего именно он хочет, что он думает, что чувствует в конце концов. Он отлично владеет окклюменцией, так где же его хвалёные навыки, когда так нужно держать лицо, держать оборону и контролировать дыхание?       Регулус заставляет себя кивнуть, хотя внутри всё воет от напряжения, а грудь горит от недостатка воздуха — он правда не может делать глубокие вдохи, что-то перехватывает его где-то посередине острой болью и заставляет задыхаться, задыхаться, задыхаться.       Регулусу так чертовски страшно. И он так устал за этот день, за недели, за годы, если честно, но последние несколько суток он совсем не спал, и это точно не идёт ему на пользу, совсем не идёт. И в голове слишком много всего, и в груди тоже, и так ужасно что-то чувствовать, когда ещё недавно он ощущал себя камнем, скалой, куклой без лица и эмоций, просто делающей своё единственно верное дело.       И на самом деле Регулус больше всего на свете боялся остаться один, но всю жизнь рядом был Сириус, который клялся, что они всегда будут вместе, и страх отступал. А потом Сириус сбежал из дома, отрекаясь от всего, что когда-то было его жизнью, отрекаясь от Регулуса, не уходя от него полностью, но уже не будучи действительно рядом. А потом Сириус бросил его окончательно, и Регулус бросил его в ответ, но это не сняло боли, не сделало её легче, не избавило его от детского страха одиночества. После этого Регулус остался один и уже без оговорок, потому что друзья к тому моменту тоже затерялись, пусть и на той же стороне войны, что и сам Регулус, потому что родители никогда не были близки достаточно сильно. Потому что Сириус ушёл, а Регулус совсем неправильно всё продолжал измерять мир мнением Сириуса — это его проклятие младшего брата, выжившего в жестокой семье, что тут с него взять? И сейчас Регулус снова смотрит на Сириуса и впервые за долгое время больше не ощущает той бесповоротной беспомощности одиночества, потому что вот они здесь, вот старший брат на расстоянии выдоха, который опять вырывается из груди излишне рваным и горьким.       — Ты правда думаешь, что их может быть несколько? — спрашивает он потерянно, и это странный вопрос на самом деле, но он может выдавить только его, потому что в нём заключено так много всего, кроме, может, самого главного.       И Сириус, кажется, этой потерянностью заражается, потому что он удивительным образом не улавливает, как перескакивают мысли Регулуса, хотя, казалось бы, только что понимал его совершенно без слов. И почему-то это тоже причиняет боль, а Регулус так устал ощущать себя оголëнным нервом, которому хватит дуновения ветра, чтобы вспыхнуть белой болью, пятнами перед глазами и выбивающимся из лёгких воздухом. Лучше бы Сириус правда понял всё, прочитал бы Регулуса открытой книгой, как бы не было страшно так уязвлять свою гордость, свою сущность. Главное только, чтобы Сириус потом рассказал ему, что же прочитал, что же понял — Регулус не понимает сам себя, и это проблема. А ещё лучше, чтобы Сириус молча принял всю бурю, которая бушует внутри и сбивает дыхание, как принимал его раньше, когда они были совсем глупыми малышами или совсем уж острыми подростками.       — Чего несколько?       Глубокий выверенный вдох. Задержка. Выдох. Регулус не понимает, почему ему никак не удаётся совладать со своим дыханием, с грохотом сердца, с болью, которая разрастается от грудной клетки до каждой клетки его существа.       — Крестражей. Я знаю об одном, — он громко и грубо выдыхает, но это не мешает внутренностям сжиматься, а кому в горле бесконтрольно расти и душить. — А если их правда больше? Это безумие какое-то. И я не знаю. А если мы не найдём, не уничтожим? А если даже медальон не достанем? Он убьёт меня, Сири, он точно меня убьёт, а я ничего не сделаю, я ничего не знаю, я даже в пещеру не зашёл, что я вообще могу сделать, если... Только зареветь не хватало. Возможно, он все-таки склонен к драме, как бы не хотелось это отрицать. Но вот он здесь. И это совершенно бессмысленно. И совершенно провально.       Регулус не улавливает момента, когда дыхание сбивается окончательно и вместо выверенного и контролируемого вдоха на несколько счётов он всхлипывает. Так жалко, так по-детски, и нос, который затапливает на следующее же мгновение совершенно не помогает. Регулус от накатившего ужаса сам отшатывается, чтобы прижаться к стене и прижать пальцы к переносице. Вдох, задержка выдох — так должен звучать контроль, так должно успокоиться тело и сознание, потому что Регулус никак не планировал становиться настолько беззащитным и явно раздражающим перед Сириусом. Он вообще не любил перед ним плакать, никогда не любил, потому что слезы всегда выводили Сириуса из себя. И самое ужасное, что он, как старший брат, переступал через себя, не кричал на него, как мог накричать отец, не отворачивался, как могла отвернуться мать — Сириус всегда оказывался рядом и утешал. Он обнимал его, прижимал к себе, говорил всякие мягкие глупости или наоборот пытался заставить Регулуса подумать рационально. Но Регулус всегда знал, что Сириус ненавидит это, и, может, причина крылась в их воспитании, может, в том, что он просто был старшим в семье. Это не имело значения на самом деле, потому что Сириус в любом случае переступал через себя, по крайней мере, в детстве и на первых курсах Хогвартса. Потом всё стало катиться ко дну, и никто не пытался скрыть своих чувств и мыслей ради какого-то общего блага или долга. В общем, плакать лучше не стоит, но вот он здесь.       Ах да. Вдох, задержка, выдох — это идеал, к которому Регулус должен стремиться, но никак не может достичь, как и всегда в своей жизни на самом деле. И с каждой секундой всё становится ещё хуже, и, может, лучше просто трусливо сбежать прямо сейчас куда-нибудь? Он не вынесет оставаться дальше в одной комнате с Сириусом, который отвратительно глупо молчит, хлопает глазами и не знает, куда податься. И вот Сириус уже отводит взгляд в сторону камина, чтобы не смотреть, не видеть, и Регулус совсем не знает, помогает это или наоборот топит его ещё сильнее. Ему точно стоит уйти, но он не хочет, не хочет, не хочет. Он не может так быстро избавиться от лживого чувства, что у него всё ещё есть старший брат, пусть и с такими изъянами, как у Сириуса.       Вдох, всхлип, ещё один вдох, задержка, которую пытается пробить поднявшийся кашель, свистящий выдох — и вот она, жизнь Регулуса, когда он так стремится к идеалу.       Грудь болит почти невыносимо, и Регулус честно уже устал от этой боли, такой навязчивой, тупой, постоянной. Возможно, ему стоило выпить какое-нибудь успокоительное перед выходом, может, тогда и не струсил бы он возле пещеры. Может, всё было бы куда проще сейчас, подумай он заранее, просчитай он наперёд. Но вот Регулус здесь. Плачет уже в открытую, потому что слëзы эти никак не получается сдержать, и они льются потоком, размазываются по щекам рукавом мантии и тыльными сторонами ладоней.       Глаза за плотно закрытыми веками жжёт, горло саднит от сдерживаемых спазмов, а чëртов нос абсолютно отказывается работать. От этого плакать хочется ещё сильнее, и это как-то порочный круг, честное слово! Регулус мог бы быть очень зол на мир и на себя в частности за такую слабость, если бы не тотальное ощущение беспомощности, которое накрывает его с головой и не даёт ему абсолютно ничего, кроме очередного громкого всхлипа.       Разбиться бы и разорваться на кусочки, остаться на полу, пятнами на ковре и разводами на окнах, которые не смыть, не скрыть, не привыкнуть. Может, так он останется с братом навсегда, и их отношения действительно не изменятся: они продолжат друг друга взаимно раздражать до тремора и слишком громких вздохов. Но пока что он здесь, и всё ещё жив, и, возможно, это приносит больший покой, чем смерть, хотя ему ли судить?       — Редж, — Сириус делает ещё шаг, стирая то расстояние, которое Регулус образовал, сам того не желая. Чужие руки тянутся к плечам, медленно, но уверенно. Словно и правда ничего между ними не изменилось. Регулусу почти хочется вздрогнуть, почти хочется отпрянуть, он ведь помнит о спрятанной волшебной палочке, но позади него только твёрдая стена, а внутри всё слишком разрушено, чтобы добивать то немногое, что успело там возродиться за эти несчастные минуты. — Тебе стоит присесть.       Регулус ненавидит подчиняться, и обычно он не склонен к этому, хоть со стороны и может показаться иначе, но просто у некоторых — в том числе у Сириуса — слишком ограничены умственные возможности, чтобы увидеть не глупое и безвольное следование за другим, а осознанный выбор следовать. По крайней мере, так хотел считать сам Регулус, и он же подтвердил свою эту силу тем, что предал Волдеморта, не так ли? Но он предал не до конца и ничего до сих пор не сделал, зато точно заработал себе мучительную смерть в случае чего. Регулус ненавидит подчиняться в любом случае, но позволяет себе быть ведомым, потому что ладони старшего брата тёплые, как и всегда, твёрдые, уверенные, они всегда знают, что делать, куда направить, как исправить всё, абсолютно всё, даже их поломанные отношения, даже неизбежную смерть, даже самые страшные ошибки — свои и чужие.       Теплота чужих рук слегка успокаивает бешено колотящееся сердце своим медленным, но неизбежным давлением на спине, около самых лопаток. Излюбленное место Сириуса с самого детства. Регулуса всегда восхищало, как брат может быть таким тёплым, не фигурально даже, а физически. Они почти одна плоть и кровь, но руки Регулуса всегда были ледяными, как и он сам целиком на самом деле. Сириус постоянно ворчал, когда Регулус прижимался к нему в зимние вечера или специально касался голой и вечно тёплой кожи, чтобы просто по-братски и по любви доставить каплю дискомфорта. А ещё Сириус жался к Регулусу летом. Потому что согревающих или охлаждающих чар им не хватало, было мало, было слишком искуственно, когда совсем рядом есть живой и дышащий человек.       И Регулус по привычке льнëт к Сириусу, хоть и пытается держать спину прямо, а себя — в руках. Но стоит только ему оказаться на краю стоящего рядом кресла что-то в нём ломается окончательно — сколько раз за вечер он чувствовал этот разлом, думая, что вот оно, дно, но грудь продолжала болеть сильнее, а дышать становилось ещё тяжелее. Регулус хочет верить, что это точно конец, потому что больно не выдержит этой пытки чувствами, он не хотел, не думал, не готовился к тому, что его размажет здесь по полу и стенам собственными слезами и чувством поломанности и слабости.       Ему должно стать легче, не так ли? Но почему-то гул внутри только нарастает, и совсем не видно конца и облегчения, и он плачет, плачет, плачет, как будто у него достаточно причин для таких рыданий, как будто он имеет право. И самое жуткое — реакция Сириуса. Потому что он ещё с самого начала должен был выгнать его, а не смотреть с этой странной смесью жалости и нежности. Правда тогда бы Регулус рассыпался, наверное. Но Сириус мог бы сказать ему заткнуться и взять себя в руки, или уйти, или отвернуться в конце концов к противоположной стене, чтобы внимательно изучить узор на обоях и уязвимость младшего брата, когда-то принявшему Метку и теперь сожалеющему об этом. Интересно, а если он сможет выжить, и Волдеморт умрёт, Метка уйдёт, станет бледнее? Или так и останется вечным следом и напоминанием о том, что было сделано не так.       Регулус силой заставляет себя не думать о Метке дальше, сильнее натягивает левый рукав мантии, чтобы утереть слезы с подбородка и вытеснить из головы всё, что продолжает его добивать. Ужасно, как хорошо у Регулуса развит навык накручивания самого себя.       И Сириус продолжает стоять рядом, продолжает согревать место между дрожащих лопаток, хотя мог бы уйти. Он же искренен, да? Или просто играет роль заботливого старшего брата, прежде чем выйти из комнаты за стаканом воды и вызвать авроров, или друзей, или Орден — хотя есть ли разница между этими понятиями? У Сириуса в рукаве всё ещё спрятана волшебная палочка, и Регулус почти что чувствует это магическое напряжение, это нечеловеческое тепло, направленное в его спину. При желании Сириус мог бы убить его. И, возможно, был бы прав. Ещё недавно он думал, что умирать и видеть лицо Сириуса в последние мгновения — это слишком. Сейчас это кажется почти приемлемым. В руках старшего брата он мог бы умереть почти без сожаления. Только всё с той же братской злостью, которая никогда не отпустит их обоих — это уже их общее проклятие.       Сириус не уходит. И Регулус не в силах оторвать ладони от лица, поднять глаза, чтобы не смотреть на чужое лицо, не видеть там ни злости, ни разочарования, ни жалости, ни нежности, потому что это продолжает бить даже воспоминанием, даже одной лишь мыслью. Да, Регулус излишне драматичен, и ему стоит это признать.       Сириус не уходит. Сириус совершает совсем незаметное движение, и через мгновение напряжённое тело Регулуса склоняется набок, пока не падает в чужие объятия, пока голова не прижимается к груди, в которой сердце разрывается бешеным стуком. Регулусу требуется достаточное количество этих ударов, чтобы осознать, что Сириус рядом, обнимает его, крепко прижимает к себе, а не гонит к Мерлину и Моргане. Сириус держит его, как держал раньше, как держал на протяжении всей жизни, пока Регулус учился ходить, они вместе падали каждые несколько шагов, пока Регулус боялся темноты, и они боялись вместе, потому что на Гриммо объективно было, чего боятся, пока кричали родители, и они вместе болтали в одной из спален, чтобы отвлечься и не слышать, пока Регулус переживал из-за друзей и учёбы, а Сириус готов был поддержать и помочь, даже если уделял младшему брату куда меньше внимания, чем раньше. Сириус его держит. И не планирует отпускать.       Ответом на объятия становится очередная волна плача и мокрое пятно на чужой мантии. Если любимое место Сириуса было между лопаток, то любимое место Регулуса — грудь. Где-то под ключицей, где-то рядом с сердцем, под чей стук удавалось успокоиться и подстроиться самому. Сейчас грудь Сириуса к тому же поднимается и опускается в чëтком и выверенном ритме, почти неестественном, демонстративном. Вдох, задержка, выдох. Регулус безумно благодарен, что под ухом появляется пример для подражания, потому что уже через несколько циклов дышать становится чуть менее больно, чем раньше. Хотя это облегчение вдоволь компенсирует что-то острое и режущее в собственном сердце.       Рука Сириуса отрывается от спины, и Регулус на мгновение пугается, теряется, вдруг осознавая, что совсем не делает прекращать, уходить, отрываться, он чуть не цепляется за брата, прежде чем с усилием не позволить себе двигаться — только вновь напрягается всем телом, готовясь к отвержению. Но Сириус успокаивает его совсем тихим мычанием, ощущая эту тревогу кончиками пальцев на каком-то рефлекторном уровне. Лёгкое ëрзание, еле слышный вздох — и объятия смыкаются вновь, ещё крепче, ещё сильнее, ещё теплее. Ладонь ложится на затылок, и Регулус почти готов или заплакать ещё сильнее, хотя куда уж там, или наконец-то уснуть спокойным сном. Но он не позволяет себе ни того, ни другого, только тоже устроиться поудобнее, прежде чем позволить себе окончательно упасть и развалиться, утонуть в этих руках, тепле и безопасности.       Он так давно не чувствовал себя в безопасности. И так давно не слышал, как бьётся сердце Сириуса под щекой. А эти действия действительно взаимосвязаны, неразрывны — разве возможно одно без другого? Регулус зарывается носом глубже, по телесной памяти и инерции находятся положение, в котором они застывали и засыпали так часто, что уже и не сосчитать. Сириус тёплый, твёрдый и пахнет всё тем же Сириусом, что и раньше, и пульс медленно замедляется, замедляется вместе с пульсом Регулуса, на пару. Покой накатывает приливом, неизбежно, но мягко, медленно, почти ожидаемо. Покой почти что можно осязать и слышать: он тëплый, шершавый, тихий, необъятный, но не пугающий, потому что покой предназначен утешению, а утешение — безопасности.       Вдох, задержка, выдох. Регулус наконец-то начинает дышать без ощущения, что следующий вдох окажется слишком болезненным — окажется последним. И в этом только заслуга Сириуса. И сейчас уже почти не стыдно, не неловко, не странно. Желанно и трепетно, потому что Регулус просто не мог такое даже вообразить, но где-то на подсознании точно хотел. Он скучал по своему брату и смирение с его утратой было режущим, невыносимым и от того совершенно невозможным, сколько бы не было лжи, сколько бы он не убеждал сам себя, что всё в порядке. В порядке можно быть только со знанием, что старший брат всё ещё рядом, всё ещё принимает его целиком, пусть и на это мгновение, пусть и с оружием в рукаве, пусть и с сомнениями. Сомнения лучше уверенности в ненависти.       — Вот так, — Сириус прижимается подбородком к чужой макушке, защищая Регулуса со всех сторон на том же рефлекторном уровне, словно и правда между ними совсем ничего не изменилось, словно Регулус этого заслуживает, словно всё в порядке. Регулус сжимает в кулаке мантию на чужой спине, прижимаясь сильнее, отбрасывая любые понятия о гордости. — Ты молодец. Идиот редкостный, но молодец. Ты правильно сделал, что пришёл. И мы придумаем что-нибудь, слышишь меня? — Регулус хочет верить, он очень хочет начать верить заново, верить заново словам старшего брата. — Ты будешь в безопасности. Я никому не расскажу, хорошо? Я не собираюсь тебя сдавать, мы просто разберёмся с этим вместе. Сначала достанем медальон, а потом будем думать. Но вместе.       Звучит почти как сказка, как очередные глупые и слащавые утешения, но Регулус цепляется за них, потому что на подкорке слышит искренность и подлинное намерение. Так всегда звучал Сириус раньше, когда отбрасывал шутки или злость в сторону, становясь вдруг непривычно серьёзным. Сириусу не идёт серьёзность. Но это всегда был гарант правды, исполнения, сродни клятве или обету. И Регулус цепляется и льнëт, запоминает и верит каждому слову, потому что это хоть какая-то опора, хоть какой-то план, и, по крайней мере, сейчас это не звучит как что-то, обречённое на провал с самого начала. С середины — вполне может быть. Но Регулус не хочет об этом думать, да и не может.       Ведь он наконец-то может дышать. Он наконец-то может плакать, а вместо отвержения получить лишь более крепкие объятия. У него наконец-то снова появляется старший брат, который, может, и не уходил никуда, по крайней мере, не окончательно. Сириус рядом, и ещё утром это бы принесло тревогу, злость и непонимание. Сейчас это приносит безопасность, и Регулус не собирается жаловаться. Пусть он склонен к драме. Главное, что они здесь.       Что бы не случилось, в конце концов, они навсегда останутся братьями, навсегда запомнят свои роли, чтобы раздражать, мешать, утешать, поддерживать и любить. В конце концов, теперь они здесь, не так ли?