За бессмертие надлежит платить

      «Павильон Сладких Ночей» невозможно не заметить.       Мин Шэнлин отыскал его без особого труда: в какой-то момент он просто пошёл на звук, и тот сам вывел его к цели.       Самое большое, богатое и яркое здание во всём городе, трёхэтажная башня из тёмного дерева возвышалась над соседними заведениями, как журавль над курами. Её изящно изогнутая крыша, покрытая глазурованной красной черепицей, в свете вечернего солнца отливала насыщенно-алым. Соседние дома, вполне приличные сами по себе, рядом с ней казались серыми и блёклыми. Десятки уже зажжённых больших шарообразных фонарей, расписанных пионами и фениксами, свисали с карнизов и балконов, покачиваясь на лёгком ветру и заливая вход мягким манящим светом. Лакированные двери, украшенные ажурной резьбой, распахнуты настежь, приглашая войти.       По бокам от входа застыли двое крепких мужчин в шёлковых, но не стесняющих движений одеяниях. Они лениво оглядывали прохожих и провожали взглядами всех входящих и выходящих. Изнутри доносилась изысканная музыка: нежные переливы пипы, глубокие вздохи гучжэна и звонкий смех флейты; приятная, если честно.       Остановившись перед входом, Мин Шэнлин поочерёдно заглянул в глаза каждому из стражей, уже цепко изучающих его.       Он глубоко вздохнул, ибо терпеть не мог подобные места, однако ему требовались сведения, а старуха сказала, что найти их можно именно здесь. Пусть всё остальное, сказанное ею, походило на бред, у Мин Шэнлина нет причин не доверять словам бабки. Он шагнул внутрь, не встретив сопротивления со стороны переглянувшихся стражников.       Внутренний зал поражал богатством. Стоило переступить порог, и Мин Шэнлин окунулся в мир, разительно отличавшийся от грязных рыночных улиц. Пол устилали дорогие толстые ковры, воздух пропитал тонкий цветочный аромат, а не удушливый дым дешёвых благовоний. По залу расставлены низкие столики из резного дерева. За ними восседали богато одетые мужчины: купцы со сверкающими перстнями на пальцах, чиновники и, разумеется, заскучавшие молодые сыновья знатных семей, выросшие с убеждением, что весь мир создан лишь для их развлечения.       Все пили из нефритовых пиал, ведя неспешные беседы с красавицами в шёлковых нарядах, сидевших рядом, подливающих вино, подающих фрукты и слушающих своих господ с притворным восхищением. Всё здесь кричало о роскоши и утончённости. Но Мин Шэнлин видел истинную суть, и та оставалась лишь дорогой и искусно сработанной золотой клеткой для золотых птиц.       Здесь мужчины покупали иллюзию любви и собственной значимости, а женщины с грамотным мастерством ту иллюзию для них выстраивали. Жалкое зрелище. Быть может, да, красивое. Со стороны. Но жалкое.       Едва Мин Шэнлин сделал несколько шагов вглубь зала, как его тут же заметили. Словно бабочки, слетевшиеся на редкий цветок, к нему со всех сторон заскользили красавицы. Молодые, прекрасные, каждая — истинное воплощение искусства; они двигались плавно и изящно, как в танце. Тончайший шёлк их нарядов пестрел всеми цветами, волосы уложены в сложные причёски, украшенные золотыми шпильками и жемчугом, а лица скрывались под безупречными масками из белил, румян и заученных улыбок на алых губах.       Дорогой товар.       — О, какой прекрасный господин почтил нас своим визитом! — пропела одна, приблизившись к Мин Шэнлину почти вплотную. Красавица запрокинула голову, одарив его взглядом снизу вверх и улыбкой, которую, судя по всему, считала неотразимой. — Такой высокий! Госпожа Шу будет в восторге!       — Господин, должно быть, устал с дороги? Позвольте проводить Вас к столику и принести лучшего вина, — проворковала другая. Её глаза-полумесяцы лукаво блеснули.       — Ваше лицо так серьёзно, — прошептала третья, касаясь его рукава кончиками пальцев. — Такому красивому мужчине не пристало хмуриться. Позвольте этой Мэй-Мэй развеять Вашу печаль? Она умеет играть на пипе или, если господин пожелает, может просто посидеть рядом и помолчать…       Они окружили его плотным благоухающим кольцом, их голоса сливались в сладкий назойливый хор, обещающий всё, что только можно купить за серебро. Руки тянулись к нему со всех сторон: касались рукавов, плеч, пытались взять под локоть, повести к столику. Девушки действовали искусно, не грубо, но Мин Шэнлин стоял неподвижно, не отводя взгляда от дальней части зала. Он не смотрел на красавиц, не отвечал им, не реагировал на их прикосновения. Пальцы, касавшиеся его тела, с таким же успехом могли касаться камня.       Для него их не существовало.       Как ни странно, полное безразличие поразило красавиц куда сильнее грубости. К грубости они привыкли. Они знали, как обращаться с такими гостями, знали, как укротить их, как приручить, как превратить тигра в домашнего кота и обратить нежелание в страсть. Теперь же их улыбки дрогнули, а в глазах промелькнуло замешательство.       Из-за ширмы, расписанной летящими аистами, вышла женщина. На вид она была старше окружавших Мин Шэнлина красавиц, но ничуть не уступала им в красоте: её точёную фигуру облегало шэньи из тёмно-изумрудного шёлка, а высокую сложную причёску, собранную из длинных тёмных волос, скрепляла одна-единственная, но крупная изумрудная шпилька. В отличие от прочих, её лицо украшала не заискивающая, а властная, чуть насмешливая улыбка. В руке она держала веер, мерно постукивая им по ладони.       — Девочки, девочки, оставьте господина в покое, — её голос, мягкий, как бархат, не скрывал властных ноток. — Разве не видите, что напугали его своей назойливостью? Бедный господин совсем растерялся от такого внимания.       Красавицы тут же почтительно отступили под её пристальным взглядом, склонив головы.       — Госпожа Шу, мы просто хотели…       — Я знаю, чего вы хотели, — госпожа Шу коротко взмахнула веером. — Ступайте. Этим гостем я займусь сама.       Девушки рассыпались по залу. Одна из них шепнула что-то на ухо другой, и обе тихо засмеялись, прикрывая низ лица ладонями.       Госпожа Шу плавно подошла к Мин Шэнлину. Полы шэньи бесшумно струились по ковру, и казалось, будто она не идёт, а плывёт по воде. Мин Шэнлин едва приподнял бровь: не исключено, что ног у неё и вовсе нет, а под одеяниями сокрыто нечто совершенно иное. Впрочем, он тут же отбросил ту мысль как нелепую.       Женщина застыла перед ним, окинув его долгим взглядом сверху до низу. Мин Шэнлин позволил ей смотреть. Ему было всё равно.       Она цепко отметила всё: дорогой, но строгий крой одежд, и благородство черт лица; меч у пояса — настоящее оружие, не для украшения или хвастовства, что являлось знаком высокого положения и мастерства; и, что важнее всего, — ледяное безразличие в глазах. Большинство мужчин, ступив за порог Павильона, либо теряли голову от обилия красоты, либо нервничали. Этот же, казалось, пришёл в… библиотеку, а не в самый дорогой зелёный терем города.       — Приветствую достопочтенного господина в «Павильоне Сладких Ночей», — прозвенела она, слегка склонив голову и раскрывая веер. — Меня зовут Шу Фуинь. Я здесь главная распорядительница. Чем могу служить столь выдающемуся гостю?       Медленным жестом руки с зажатым в ней веером госпожа Шу обвела зал, словно предлагая мужчине полюбоваться главным творением своей жизни.       — Желаете уединённую комнату? У нас есть покои с видом на сад, благоухающий ночным жасмином. Или, быть может, предпочитаете сперва созерцать всех моих красавиц разом? Среди них есть те, кто искусен в музыке, и те, кто поддержит учёную беседу о поэзии и философии… И, разумеется… есть те, кто может подарить воистину незабываемую ночь, после которой рассвет покажется несправедливо ранним…       С неудовольствием Мин Шэнлин удостоил её взглядом.       — Мне нужен хозяин, — произнёс он.       Госпожа Шу на мгновение замерла, ошеломлённая такой прямотой. Она явно ожидала просьбы о девушке, вопросах о ценах и торга; но тут же вернула себе самообладание, и её улыбка стала шире и язвительнее.       Хозяин, мягко говоря, не жалует заклинателей. А человек перед ней — без сомнения, один из них. Она не глупа, поняла всё сразу. Стало быть, пускать такого к хозяину нельзя.       — Хозяин? — госпожа Шу с щелчком сложила веер и постучала им по ладони. — Господин, все удовольствия этого дома находятся в моём полном ведении. Наш хозяин — человек занятой, он не встречается с гостями. Уверяю, любое Ваше желание, даже самое сокровенное и причудливое, я исполню ничуть не хуже. Возможно, даже лучше — у меня куда больше опыта в подобных делах.       — Моё единственное желание — поговорить с вашим хозяином, — отрезал Мин Шэнлин. — Немедля.       Госпожа Шу не привыкла отступать. Вся её работа состояла в том, чтобы очаровывать, обезоруживать и подчинять своей воле мужчин, особенно богатых и влиятельных. Опасных.       — Ох, какой нетерпеливый господин, — сделав шаг ближе, она понизила голос. Мин Шэнлин поморщился от окутавшего его душного аромата женских масел и притираний. — Вы так холодны и неприступны, будто пришли не в зелёный терем, а на военный совет. Прямо ледяная статуя, а не живой мужчина. Неужели ни одна из моих прекрасных орхидей не тронула струн Вашего сердца? Ни одна не заставила его забиться чуть быстрее?       Она вновь обвела веером зал, где красавицы с любопытством наблюдали за ними. Некоторые даже отважились покинуть своих покровителей, чтобы лучше видеть происходящее. За столиком у стены откормленный торговец вскинул голову.       — Взгляните же на них, — не унималась госпожа Шу, пока Мин Шэнлин продолжал смотреть ей в глаза, не моргая. — Нежные лепестки, раскрывшиеся в ожидании утренней росы. Благоуханные бутоны, готовые расцвести в руках умелого садовника. Неужто орхидеи Вас не привлекают? Ни одна не сумела пробудить хотя бы отдалённого желания, господин?       Мин Шэнлин молчал.       — Быть может… — госпожа Шу хитро прищурилась и с насмешкой протянула: — Достопочтенному господину не по нраву нежные цветы? Возможно, он ищет в нашем саду нечто иное? Гибкий бамбук, крепкий и упругий? Или деревце покрепче, со стволом… весьма внушительным?       Несколько красавиц по близости захихикали. Одна из них густо покраснела. Вслед за ними по залу прокатилась волна смешков. Молодой отпрыск знатного рода, сидевший у окна, поперхнулся вином, и девушка рядом тут же принялась заботливо хлопать его по спине.       — Увы, должна разочаровать, — с притворным сожалением вздохнула госпожа Шу. — Мы взращиваем исключительно женскую красоту, господин. Наш сад полон цветов, но в нём не растут деревья. Хотя для столь важного и, без сомнения, состоятельного гостя я, возможно, и могла бы поспрашивать — вдруг отыщется пара крепких юношей с умелыми руками… чьи таланты не ограничиваются лишь игрой на флейте…       Откровенная провокация, публичное унижение под маской игривой шутки. Любой другой на его месте либо смутился бы, либо вспылил. Но Мин Шэнлин лишь едва приподнял бровь. На губах проступила презрительная усмешка.       — Твои попытки уязвить меня так же примитивны, как и твоё ремесло, — произнёс он тихо, чтобы слышала только женщина. — И ты полагаешь, что я стану краснеть и оправдываться?       Он сделал широкий шаг вперёд. Госпожа Шу невольно отступила, перестав улыбаться.       — Твои домыслы о моих предпочтениях лишь показывают, насколько узок твой мирок, всецело поглощённый торговлей плотью, — продолжал Мин Шэнлин, слегка склонившись к женщине ближе. — Неужели ты не можешь вообразить, что мужчина способен прийти сюда за чем-то иным, кроме «игры на его флейте»? Что ж, это говорит о твоей ограниченности, а не о моей. А теперь прекрати тратить моё время и зови своего хозяина. Или мне придётся найти его самому.       Лицо госпожи Шу застыло. Никто и никогда не говорил с ней так. За столько лет через её руки прошли тысячи мужчин — богатые и бедные, грубые и учтивые, пьяные и трезвые… Те, кто кричал, и те, кто молчал. Она находила управу на каждого! А здесь…       Её унизили.       Её острейшее оружие — женское обаяние и едкий язык — оказалось бессильным против этого человека. Он отразил её удар и нанёс свой, не повысив голоса и не изменившись в лице. Из коварной лисицы она в один миг превратилась в простую женщину, которую только что прилюдно отхлестали по щекам, и оттого унижение жгло особенно сильно. Густая краска стыда залила её лицо, проступив даже сквозь плотный слой белил.       — Ах ты… — прошипела она — от былой бархатистости голоса не осталось и следа. Унижение сменилось слепым гневом. — Да как ты смеешь! Стража!       Двое стражей у входа тут же выпрямились и прошли с улицы в зал. К ним присоединились ещё двое, вышедшие из бокового коридора, — крупные, широкоплечие, с грубыми и неказистыми лицами мужчины, привыкшие решать большинство проблем одним своим видом. Они взяли Мин Шэнлина в плотное полукольцо.       — Госпожа Шу? — спросил один из них, самый здоровенный, с сединой на висках и шрамом через бровь.       — Этот «господин» оскорбил меня и наш Павильон, — холодно произнесла она, вновь обретая власть. — Он отказывается платить за наши услуги и ведёт себя неподобающе. Вышвырните его на улицу. И проследите, чтобы он как следует изведал лицом уличную грязь.       Стражи ухмыльнулись, предвкушая лёгкую забаву. Они начали медленно сжимать кольцо вокруг Мин Шэнлина. Прочие гости в зале с интересом и лёгким испугом наблюдали за зрелищем. По Павильону прокатился шёпот. Музыка оборвалась — даже девушки-музыкантши, игравшие за ширмой, высунули любопытные носики, привлечённые шумом.       Мин Шэнлин не шелохнулся. Он не обнажал меча и не принимал боевой стойки; просто стоял, со скучающим видом глядя поверх голов стражников на разъярённую распорядительницу.       — Не советую, — произнёс он.       — Хватайте его! — взвизгнула госпожа Шу, не желая больше терпеть его присутствия и уже не заботясь о сохранении лица.       Крупный мужчина с седыми висками шагнул вперёд и потянулся огромной ручищей, чтобы схватить Мин Шэнлина за плечо. Но рука застыла в воздухе, не долетев всего лишь цуня. Он не мог сдвинуть её с места. На грубом лице отразилось крайнее недоумение. Тщетно пытался он надавить, напрягая тело: упирался, тужился, кряхтел, давил всей своей немалой массой — та не сдвинулась ни на фэнь.       — Что за… — прохрипел он, тараща глаза.       Остальные стражи озадаченно замерли. Госпожа Шу побледнела. Шёпот в зале мгновенно смолк.       — Я ведь говорил, — негромко произнёс Мин Шэнлин и раздражённо дёрнул плечом.       Вдруг с лестницы, ведущей на второй этаж, грянул оглушающий разъярённый крик:       — Что здесь происходит?! Вы что творите, скоты?! Всех гостей мне распугаете!       По широкой лестнице, застеленной алым ковром с золотой вышивкой, бегом спускался молодой мужчина, на вид, быть может, на год-два старше самого Мин Шэнлина. Одет он в строгое, но элегантное ханьфу из тёмно-синего шёлка без украшений, а длинные волосы стягивала пара лент в тон к одеянию. Лицо с правильными чертами и выразительными глазами прекрасно, но сейчас ярость исказила его, полностью затмив красоту.       — Ли Сицэн! Лично вышел! — прошептал кто-то из гостей.       — Сам хозяин! — с трепетом ахнула одна из красавиц.       — Ох, что сейчас будет… — пробормотал толстый торговец и на всякий случай… отодвинулся подальше вместе со своим столиком, предусмотрительно убирая себя с пути назревающей бури.       — Хозяин! — разом и с облегчением, и с обидой воскликнула госпожа Шу. — Этот человек…       — Я всё видел! — оборвал её Ли Сицэн, не желая слушать.       Он сбежал по последним ступеням и застыл в центре переполоха, тяжело дыша от гнева. Смерил яростным взглядом Мин Шэнлина и обступивших его стражей. Судя по лицу, развернувшееся зрелище не вызвало восторга.       — Опять! — взвился хозяин, всплеснув руками. — Снова заклинатель! Да что вам всем от меня нужно?! Что?! У меня тут источник ци из-под земли бьёт?! Или, может, над входом висит незримая для всех, кроме вашей породы, вывеска? «Достопочтенные совершенствующиеся, добро пожаловать! Проходите, располагайтесь, мы только вас и ждали»?!       Ли Сицэн принялся метаться взад-вперёд, яростно размахивая руками. Троица стражей осторожно подалась в стороны, освобождая ему пространство — не столько из страха, сколько оттого, что хозяин в гневе занимал непредсказуемо много места.       — Каждый раз одно и то же! Приходят, требуют, смотрят на всех, как на грязь, и думают, что им всё позволено, ибо у них есть меч и капля духовной силы! «Я великий мастер такой-то школы! Я последователь сякого-то ордена! А я прошёл девять ступеней очищения и три великих посвящения»! Да что мне-то с того?! Какое мне дело до ваших ступеней?! У меня здесь зелёный терем, а не даосская обитель! У меня доброе имя, которое я создавал годами!       Он ткнул пальцем в сторону Мин Шэнлина, но предусмотрительно держался на расстоянии вытянутой руки. Потом нахмурился, счёл, что на всякий случай лучше держаться на расстоянии двух рук, и на несколько шагов отступил подальше.       — И все вы думаете, что вам всё дозволено! «Ах, я могу метать молнии взглядом, стало быть, мне можно не платить за вино! А ещё я хочу двух красавиц разом»! Да что вы себе вообще позволяете?!       — Хозяин… — попыталась вставить слово госпожа Шу.       — Помолчи! — отмахнулся от неё Ли Сицэн, не сбавляя пыла. — Я не закончил!       Он шумно втянул воздух через нос, набрав в грудь побольше, и продолжил:       — Я не знаю, кто ты и чего хочешь! И знать не желаю! У меня одно правило: с совершенствующимися дел не иметь! Никогда!       Ли Сицэн выставил руку вперёд и принялся загибать пальцы.       — Вы считаете себя выше законов и простых смертных! Не платите! Пугаете гостей! Устраиваете драки! Ломаете мебель! У меня до сих пор в кладовой столик из красного дерева на подпорке стоит после того, как один такой «великий мастер» решил явить свою силу без спросу!       Хозяин потряс кулаком с пятью загнутыми пальцами перед носом Мин Шэнлина. Точнее, перед тем местом, где мог бы оказаться нос Мин Шэнлина, если бы Ли Сицэн осмелился подойти ближе. А он не осмеливался.       — Так что будь любезен, развернись и покинь моё заведение, пока я не позвал городскую стражу! Губернатора уезда! Да хоть Драконью гвардию, если придётся! Хотя… с гвардией, пожалуй, могут возникнуть сложности… Но городскую стражу — непременно позову!       Тяжело задышав, хозяин, исчерпав основной запас слов, с чувством выполненного долга взмахнул рукой в сторону выхода.       — И забери с собой свою «великую» ауру! От неё у моих дев голова болит! У госпожи Шу испортилось настроение! У стражи свело мышцы! — он указал взглядом на того охранника, который пытался схватить Мин Шэнлина за плечо, но потерпел неудачу — рука его так и продолжала беспомощно висеть в воздухе. — А у меня желчь к горлу подступила! Ненавижу заклинателей!       Одна из красавиц не выдержала гнева хозяина и рассмеялась, поспешно одёрнув себя и юркнув за ширму. Госпожа Шу, несмотря на пережитое унижение, едва сдерживала злорадную ухмылку. Толстый торговец захлопал ладонями по столу.       — Воистину, хозяин Ли! — громко объявил он с нескрываемым восхищением. — Вот это, я понимаю, хозяйский приём! От души!       — Заткнись, Чун Е! — гаркнул Ли Сицэн, не оборачиваясь. — Сперва заплати, что должен, а потом рот открывай!       Торговец поперхнулся воздухом и уткнулся в свою пиалу.       Мин Шэнлин проигнорировал всю тираду, неподвижно дожидаясь, пока иссякнет поток брани. Он знал: человека, впавшего в ярость, бессмысленно прерывать, всё равно не станет слушать, потому лучше дать ему выплеснуть всё до капли. К тому же, Мин Шэнлин наконец увидел того, кого искал. Перед ним, едва сдерживаясь от рвущегося наружу гнева, дабы не ляпнуть ещё чего, стоял человек, который собирал истории. Тот, кто мог знать о Цю Иньжэньсяне. Злой, шумный, очевидно, неглупый и при этом достаточно осторожный, чтобы держаться на расстоянии. Годы работы с самыми разными людьми выработали в нём чутьё на опасность, пусть он и пытался скрыть то за показной вспыльчивостью. Оставалось лишь убедить его заговорить.       — Ты хозяин? — спокойно спросил Мин Шэнлин, приподняв бровь.       — Я хозяин! — огрызнулся тот. — И я говорю тебе: прочь отсюда!       — Мне нужно с тобой поговорить, — продолжил Мин Шэнлин, словно не слыша его слов. — Наедине.       — Я не разговариваю с такими, как ты! — яростно выкрикнул Ли Сицэн. — Совсем разум потерял?! Ты только что мне половину зала распугал, моего стража в истукана превратил! Посмотри на него, он до сих пор в себя прийти не может! И после этого ты хочешь поговорить? Наедине? Да ты хоть понимаешь, что несёшь?!       Его неприязнь к заклинателям была безгранична. За годы он навидался всякого: молодые ученики из знатных семейств напивались до бесчувствия, крушили убранство, а наутро отказывались платить, щеголяя именами своих школ и орденов. «Мой наставник — великий мастер! Он твой Павильон с землёй сровняет»! И что прикажете делать? Подавать жалобу на орден в ямэнь? Жаловаться наместнику или сразу во Драконий Дворец? Смешно.       Приходили и бродячие мастера, требовали лучших девушек и лучшего вина в качестве «подношения» за свои «великие дела» во имя мира и справедливости. «Я очистил вашу провинцию от злых духов, а вы мне отказываете в чаше вина?!», — да ему бы и чан целый налили, заплати тот хоть один жалкий медяк!       Все они, совершенствующиеся, одинаковы — высокомерные, себялюбивые и уверенные в своей безнаказанности. А этот, казалось, был худшим из всех, ибо для него, судя по всему, разница между «да» и «нет» из чужих уст попросту не существовала.       — Закончил? — спросил Мин Шэнлин.       — Я достаточно ясно выразился?! — посыпалось в ответ. — Убирайся! Вон! Прочь! Исчезни! Испарись! Сгинь!       Ли Сицэн на миг умолк, задумавшись, и, видимо, сочтя свой список неполным, яростно добавил:       — И больше не приходи!       Мин Шэнлин молчал, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он пришёл сюда за сведениями, ради которых полдня плутал по рынку, а вместо них был вынужден сперва выслушивать вульгарные намёки от скудоумной женщины о собственных пристрастиях, а теперь — истерику крикуна в шелках, который, судя по всему, ценил звук собственного голоса куда больше здравого смысла. Терпение иссякало.       — Хорошо, — произнёс он очень тихо, поняв, что иного ответа или хотя бы предложения поговорить в спокойной обстановке не дождётся. — Раз не хочешь говорить со мной здесь, при свете, в окружении своих стражей и дев…       Мин Шэнлин впился взглядом в лицо Ли Сицэна. Хозяина внезапно прошиб холод; он крупно вздрогнул и непроизвольно выпрямился, широко распахнув глаза.       — То я приду к тебе позже ещё раз, — вкрадчиво продолжал заклинатель. — Ночью. Когда ты будешь один в своей постели. Когда не будет ни стражи, ни запертых дверей, способных меня остановить. И уверяю: ты ответишь на все мои вопросы. До единого.       Ли Сицэн понял, что ему не бросали вызов. Вызов — это для равных, для тех, кто меряется силой на земле. Этот же говорил о силе, которой подвластно являться в чужих снах и стоять тенью в тишине спальных покоев.       В зале стало очень тихо. Торговец Чун Е застыл с приоткрытым ртом, забыв про свою пиалу. Слова, готовые сорваться с языка, благоразумно остались непроизнесёнными.       Ли Сицэн смотрел на Мин Шэнлина. Гнев начал уступать место страху. Прежде он имел дело со знакомым видом неприятностей: драка, сломанный стол — почти всё решали стража и серебро. Но совершенствующийся воистину мог обойти и стражу, и сами стены его заведения, потому в словах мужчины в чёрном таилась угроза иного вида: не сломанной кости в честном бою, а нарушенного покоя посреди ночи, подкреплённое силой, против которой мирские уловки бессильны. Хозяин живо представил, как лежит в своих покоях, и из теней у изголовья кровати бесшумно возникает незнакомец. Сердце неприятно заколотилось. Нет, такого он точно не желал. Он из тех людей, кто умел считать прибыль и убытки, бросаться на меч — не в его правилах. И он знал, когда пора уступать.       Проклятье. Ну почему всегда так? Опять проклятый совершенствующийся. Отчего они все такие? Почему нельзя просто прийти, заказать вина, послушать музыку и уйти в покои на верхних ярусах в обществе красавицы, как всякий благовоспитанный муж? Почему непременно нужно угрожать ночными визитами?       И непременно в спальню.       Почему именно в спальню?!       Ли Сицэн сглотнул. Горло вдруг стало очень сухим.       Он бросил взгляд на стражей Павильона, всё ещё стоящих в растерянности, не понимая, что им делать. Один, тот самый, что первым сунулся, так и стоял с протянутой рукой, как осёл: смотрел на свою руку, рука смотрела на него в ответ, взаимопонимания между ними, судя по всему, так и не было достигнуто. Затем Ли Сицэн глянул на госпожу Шу. Та едва заметно качнула головой, и в её глазах он прочёл ясное предостережение: «Не стоит, господин. Пожалеете».       Он проиграл. Можно сколько угодно кричать, размахивать руками и топать ногами, но против силы того, кто способен беспрепятственно войти в твои покои посреди ночи и потребовать ответов, гнев бессилен.       — Хорошо, — выплюнул Ли Сицэн, переведя неприязненный взгляд обратно на Мин Шэнлина. — Ты победил. Поговорим. Но только один разговор! После этого ты уходишь и никогда больше не появляешься в моём заведении! Договорились?!       Мин Шэнлин не ответил. Тот решил истолковать его молчание как согласие, ибо так проще для собственного душевного спокойствия.       Круто развернувшись к госпоже Шу, Ли Сицэн с трудом выдавил:       — Сестрица, — он замялся, но гордость хозяина взяла верх, ибо требовала соблюсти хотя бы видимость гостеприимства. — Принеси вина. Лучшего, из личных запасов. Для меня и для… гостя.       — Того самого вина? — уточнила госпожа Шу, приходя в себя.       — Да! Того самого! — Ли Сицэн взмахнул рукой. — Раз уж мне приходится терпеть это безобразие, то хотя бы напьюсь чем-то приличным!       Торговец Чун поднял пиалу и подал голос:       — А мне?       — Тебе? Заплати сначала! — огрызнулся Ли Сицэн, коротко обернувшись через плечо.       Затем, не глядя больше на Мин Шэнлина, он резко развернулся и гордо зашагал к лестнице. Со стороны казалось, что это он ведёт гостя, а не гость вынудил его вести.       Но никого в зале та показушная гордость не обманула. И по мере того, как оба мужчины поднимались второй этаж, вновь вспыхнул затихший было шёпот:       — Ты видела, как он господина нашего осадил?       — О, Небеса! А ведь хозяин Ли никого не боится!       — Интересно, что тому господину нужно?       — Может, он пришёл послушать истории?       — Или рассказать свою…       Госпожа Шу не сводила с обоих мужчин глаз, пока те не скрылись на верхнем ярусе, после чего перевела взгляд на одного из стражников. Тот, таки совладав со своей рукой, теперь тупо пялился на женщину, словно ждал объяснений.       Объяснений у неё не имелось.       Она раскрыла веер и принялась обмахиваться с таким видом, будто в зале внезапно стало нестерпимо жарко.