Подарок себе

Музей криминалистики «Алькатрас Восток» Пиджен-Фордж, штат Теннесси Я веду экскурсию по своей гостевой экспозиции в туристическом городке у подножия Грейт-Смоки-Маунтинс. Мой основной выставочный зал в Нью-Йорке, а эта вылазка в провинцию один из способов профинансировать новые приобретения. Четыре зала, посвящённых психопатам, которых я изучал годами. Моя коллекция — не просто собрание артефактов. Это проверка на тривиальность зла. Всегда любопытно, что вызовет больший ужас у бухгалтера из Айовы: топор мясника-неудачника или безупречная трость джентльмена-отравителя? Сделав паузу перед витриной с той самой тростью, я поворачиваюсь к помощнице. — Кэти, проведи нашу группу в последний зал. Я присоединюсь через минуту. Мой голос прозвучал ровно с той самой расчётливой теплотой, которую я отрабатывал перед зеркалом часами. Улыбка должна быть неширокой, но и не холодной. Достаточно тёплой, чтобы размягчить недоверие, но сохраняющей профессиональную дистанцию. Я знаю, как это работает. Знаю, как выглядеть нормальным. Дождавшись её кивка, я отхожу в сторону, где в узком переходе между экспозициями, висит зеркало во весь рост с идеальным, холодным светом. Останавливаюсь перед ним. Теперь нужен визуальный контроль. Костюм Tom Ford сидит как вторая кожа: тёмно-синий, итальянская шерсть, рукава заканчиваются ровно на косточке запястья. Рубашка из тончайшего хлопка, прохладная на ощупь. Галстук переливается в свете: шёлк, геометрический узор. Часы Patek Philippe Nautilus показывают 17:52. Туфли отполированы до зеркального блеска. В них я вижу искажённое отражение потолочных светильников музея. Всё на своих местах, как и должно быть. Группа сегодня небольшая — всего семь человек. Я мгновенно раскладываю их по категориям в своей голове: пара студентов в джинсах и толстовках (H&M, судя по крою); мужчина в костюме среднего сегмента, вероятно менеджер, который хочет выглядеть успешнее, чем есть на самом деле; женщина с ребёнком, и я не понимаю, зачем, чёрт возьми, приводить ребёнка в музей психопатов, где за стеклом витрин лежат вещественные доказательства чужих кошмаров. И ещё двое — женщины, стоящие поодаль. Первая — шатенка в помятом бежевом тренче, с пресс-бейджем местной газеты. Волосы в небрежном хвосте, выбившиеся пряди, которые она отбрасывает нетерпеливым жестом. Вопросы сыплются без остановки, перебивает, её голос визгливый и резкий, режет слух. Прямо сейчас я бы с удовольствием подобрал петлю для этой шеи. Каштанка. Имя прилипло мгновенно, вертится и тявкает, как болонка. Вторая женщина совсем другая. Тёмные волосы собраны в низкий, идеально гладкий пучок, без единой выбившейся пряди. Пальто — Max Mara, кашемир, безупречный крой, который ложится по фигуре так, словно его шили специально для неё. Под пальто вижу блузку приглушённого оттенка слоновой кости, шёлк мягко отражает свет. Юбка-карандаш, классические лодочки на высоком каблуке. Сумка из качественной кожи, без лишних деталей и кричащих логотипов. Она одета так, точно только что сошла с рейса из Нью-Йорка и не удосужилась переодеться под местный колорит: джинсы, кроссовки, толстовки с логотипами Dollywood. Здесь, в Пиджен-Фордж, среди туристов в футболках и бейсболках, она выглядит как чужеродный элемент. Как кто-то, не вписывающийся в картину намеренно. Хороший вкус — редкость в наше время, и я это ценю. Особенно, когда он демонстрируется с таким пренебрежением к окружающей обстановке. Она стоит чуть позади Каштанки, молча слушает мой рассказ, не задаёт вопросов, не ёрзает, не достаёт телефон, чтобы сделать фотографию для социальных сетей, как делают все остальные. Просто смотрит, внимательно, сосредоточенно, изучая не экспонаты, а меня самого. Это… интересно. Большинство людей избегают прямого взгляда, особенно в таком месте, где каждая витрина напоминает о том, насколько хрупка граница между нормой и безумием. Я останавливаюсь у одной из центральных витрин, и группа послушно собирается вокруг меня, как школьники на экскурсии, жаждущие услышать очередную жуткую историю. — А вот этот экспонат, — говорю я, делая паузу для эффекта и жестом указывая на витрину, — особенный. Он не просто убивал своих жертв. Он создавал… композиции. Произведения искусства, если можно так выразиться. Внутри витрины, под направленным светом прожектора, лежит алая лента: шёлк-сатин, переливающийся в свете всеми оттенками красного, от багрового до почти розового. Рядом — фотографии с мест преступлений, чёрно-белые, зернистые. Силуэты и детали, которые я не буду описывать вслух. Некоторые вещи должны оставаться за гранью слов. Я не смотрю на фотографии. Я их уже видел тысячу раз, изучал каждый миллиметр, каждую тень и деталь. — После того, как он завершал… близость со своими жертвами, — продолжаю я, выбирая слова осторожно, потому что здесь есть ребёнок, и я не хочу проблем с его матерью, — он повязывал им на шею алую ленту. Hermès. Классическая модель, шириной ровно два с половиной дюйма. Алый цвет — это одновременно цвет страсти и цвет крови, и он, по-видимому, понимал эту двойственность, эту эстетику смерти и желания, слитых воедино. Делаю паузу. Все застыли, ждут, завороженные. Я чуть улыбаюсь, восхищённо. — И знаете, что самое интересное? Его так и не поймали. Восемь жертв за три года — и он … исчез. Либо умер, либо просто решил, что достиг того, чего хотел, и остановился. Я замолкаю, осознавая, что немного увлёкся. Смотрю на группу. Студенты переглядываются, не понимая, шутка это или нет. Менеджер поджимает губы, явно не одобряя такой лёгкости. Мать что-то шепчет ребенку на ухо, пока парень смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Думается мне, что этот взгляд выражает как страх, так и восхищение. Каштанка строчит в блокноте, быстро, судорожно, как будто боится упустить каждое моё слово. Брюнетка смотрит на меня без смущения. Я прочищаю горло, возвращая себе профессиональный тон. — Но в целом, знаете, неплохой парень был. Делаю паузу. Понимаю, что забыл улыбнуться вовремя. Нужно было сделать это одновременно с фразой, а не после. Исправляюсь — улыбаюсь шире, добавляю лёгкий прищур глаз, чтобы улыбка выглядела искреннее. Каштанка даже не моргает, продолжает смотреть на ленту с выражением плохо скрываемого отвращения и болезненного любопытства. Раздражает. — А как вы думаете, что именно движет такими людьми? Это генетика? Воспитание? Или это просто выбор, сознательное решение причинять боль? Пачка вопросов, выпаленная одним выдохом. На какой из них, интересно, она ждёт ответа? В голове чётко, почти успокаивающе, возникает образ: шарф с соседнего манекена, её шея, мои пальцы, затягивающие узел. Медленно, чтобы она наконец перестала задавать свои идиотские вопросы, как будто психопатию можно объяснить парой абзацев из учебника психологии. Я слышу такой набор вопросов минимум три раза в неделю, и каждый раз мне приходится давать один и тот же ответ, слегка варьируя формулировки, чтобы не звучать как заученная запись. — Вы задали сразу три сложных вопроса, — мой голос звучит ровно, с лёгкой, утомлённой снисходительностью. — Однозначного ответа не существует. Психопатия — это результат сочетания множества факторов. Генетическая предрасположенность, безусловно, играет свою роль — есть исследования, указывающие на определенные аномалии в структуре мозга, снижение активности в зонах, отвечающих за эмпатию и эмоциональную регуляцию. Но и среда, воспитание, социальные условия тоже важны. Хотя, знаете… Делаю паузу, а затем улыбаюсь шире (классический приём для создания иллюзии откровенности). — Иногда им просто нравится. Без особых причин. Просто потому, что могут. Раздается неуверенный смех. Люди смеются над шуткой, которую не до конца понимают, но чувствуют, что смеяться нужно. Экскурсия заканчивается ещё через двадцать минут. Кивком подзываю Кэти и перекладываю на неё рутину: ответы про график работы, раздачу визиток. Каштанка пытается задать ещё один вопрос, что-то про статистику рецидивов среди осуждённых серийных убийц, но я уже повернулся спиной. Мой взгляд ищет и находит другую. — Мисс…? — начинаю я, приподняв бровь. — Пэнси Паркинсон. Я журналистка, работаю над материалом о вашем музее для одного из крупных изданий. — Как интересно, — говорю я, и это не просто вежливая фраза. Она действительно интересна. И не только потому, что хорошо одета. — Я буду рад помочь вам с материалом. Если у вас есть какие-то вопросы, я с удовольствием… — Я бы хотела взять у вас интервью, — перебивает она. В её голосе нет извинения за прерывание, только прямое, деловое утверждение. — Более подробное, развёрнутое. Если, конечно, у вас найдётся время. — Конечно, — киваю я, и улыбка на моём лице становится теплее, чуть более искренней. Я действительно заинтересован. — Но только вам, мисс Паркинсон. Без вашей… — делаю паузу, бросаю взгляд на Каштанку, — любознательной коллеги. — Договорились. Пэнси Паркинсон оборачивается к своей коллеге, делает едва заметный жест рукой — всё в порядке, иди. Та колеблется секунду, потом кивает и исчезает за дверью. Дверь музея закрывается за ней с тихим звуком. Мы остаёмся вдвоём.

***

Я запираю дверь зала на ключ. Привилегия куратора: после закрытия основного музея пространство принадлежит мне. Охрана ушла на ужин в ближайший ресторан, я сам предложил им уйти пораньше, сказав, что закончу интервью и сам закрою свой зал. Щелчок замка звучит громко и чётко в наступившей тишине. Этот звук всегда даёт мне ощущение окончательности, контроля, власти над пространством. Мисс Паркинсон оборачивается на звук, смотрит на меня. В её взгляде не вижу тревоги и поза не выдаёт напряжения, которое обычно возникает у людей, когда они остаются наедине с незнакомцем в закрытом помещении. Она просто стоит и ждёт, точно это самая естественная ситуация в мире. Я не люблю слишком загадочных девиц, но чутьё подсказывает мне, что тут другой экземпляр. Зал вокруг нас мой любимый. Я спроектировал его сам, до мельчайших деталей. Зеркала покрывают все стены от пола до потолка, создавая бесконечные отражения и иллюзию пространства, которое уходит в бесконечность. Стеклянные витрины с экспонатами расставлены так, чтобы свет падал под нужным углом, создавая игру теней и бликов. Освещение приглушённое, направленное — точечные светильники, которые я подбирал несколько месяцев. Атмосфера интимности и лёгкой угрозы одновременно. Отражения множатся в зеркалах, создавая ощущение, что нас здесь не двое, а десятки, сотни копий, наблюдающих друг за другом. — Присаживайтесь, пожалуйста, — говорю я, жестом указывая на кожаное кресло у центральной витрины. Она садится, скрещивает ноги. Кладёт сумку себе на колени, расстёгивает её и достаёт блокнот в кожаной обложке и ручку Montblanc — я узнаю характерную белую звезду на колпачке. Хороший вкус подтверждается с каждой деталью. Смотрю в отражение витрины, словно случайно, и поправляю запонку на левой руке, хотя она и так сидит безупречно. Проверяю волосы, ни одна прядь не выбилась из общей композиции, галстук лежит ровно по центру, без малейшего смещения, осанка прямая, плечи расправлены. Я был другим: неуклюжим, застенчивым, тем, над кем смеялись или вовсе не замечали. Про меня сказали бы тихий, если было бы кому говорить. Но сейчас изменения трудно не заметить. Я создал себя заново. Явно не та жизнь, что могла бы у меня быть, если бы выбрал другой путь. Бабушка мечтала увидеть меня в рядах сообщества Ботанического сада Нью-Йорка, не всем мечтам суждено сбыться. Она умерла, так и не увидев. Контроль над собственной судьбой — единственное, что имеет значение. — Итак, мисс Паркинсон, — начинаю я, не отводя взгляда от своего отражения. — Что именно вас интересует? Концепция экспозиции? История создания? Или, может быть, что-то более… личное? — Вы, — отвечает она просто. Слышу как открывает блокнот, перелистывает страницу. — Ваша мотивация. Ваши причины. Зачем успешный, образованный человек открывает музей, посвящённый психопатам? — А зачем умная, образованная журналистка пишет статью о музее психопатов? — парирую я с иронией. Она не отвечает сразу, изучает меня несколько секунд, взвешивает, стоит ли быть откровенной. Потом медленно произносит: — Потому что люди боятся того, чего не понимают. А страх, мистер Лонгботтом, отлично продаёт статьи, книги, фильмы. Это одна из самых сильных эмоций, и если научиться работать с ней правильно, можно построить успешную карьеру. Циничная, прагматичная честность. Мне нравится. — Тогда, мисс Паркинсон, у нас с вами гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд, — говорю я, подходя ближе и скрещивая руки на груди. — Я тоже работаю со страхом. Только превращаю его в товар, в опыт, который люди готовы покупать. Они приходят сюда, чтобы почувствовать себя в безопасности, посмотреть на монстров из-за стекла и уйти домой, думая: «Слава Богу, я не такой. Я нормальный.» — А вы? — спрашивает она, и в её голосе появляется нотка настоящего любопытства. — Вы смотрите на эти экспонаты, на истории этих людей, и думаете то же самое? «Слава Богу, я не такой»? Провоцирует меня. Я наклоняюсь чуть вперёд, сокращая дистанцию между нами, и смотрю ей прямо в глаза. — А как вы думаете, мисс Паркинсон? — делаю паузу, позволяя вопросу повиснуть в воздухе. — Ведь именно это вы хотите спросить в своей статье, не так ли? «Не психопат ли сам владелец музея?» Это же идеальный крючок для читателя, интрига, которая заставит их дочитать до конца. Она не отводит взгляда. Уголок её губ чуть приподнимается в почти незаметной улыбке. — А вы? — повторяет она свой вопрос, не давая мне уйти от ответа. — Психопатия, мисс Паркинсон, — это клинический диагноз, — отвечаю я спокойно. — Отсутствие эмпатии, поверхностное обаяние, склонность к манипуляциям, грандиозное чувство собственной важности, неспособность испытывать вину или сожаление. Я улыбаюсь шире, прежде чем добавить. — Но разве это не описывает добрую половину успешных людей в мире? Банкиров, политиков, врачей, журналистов? — Уклончиво, — замечает она, записывая что-то в блокнот. — Честно, — поправляю я. Она продолжает писать, а я наблюдаю за движением её руки: уверенные, твёрдые штрихи, без лишних завитушек. Всё ещё интересно. — Позвольте задать вам встречный вопрос, — говорю я, медленно обходя её кресло. — Вы боитесь их? Тех людей, чьи истории хранятся здесь? — Должна? — не оборачиваясь, продолжая писать. — Большинство людей чувствуют дискомфорт в таких местах, — продолжаю я, останавливаясь у неё за спиной. — Особенно женщины. Особенно когда остаются наедине с незнакомым мужчиной в закрытом помещении, полном напоминаний о том, на что способны люди, когда сбрасывают маску цивилизованности. Она наконец поднимает взгляд от блокнота, поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. — Я не большинство, мистер Лонгботтом. — Вижу. Интересно, насколько далеко она готова зайти в этой игре. В том, что это игра, я уже не сомневаюсь. Но кем она меня считает? Очередным тщеславным куратором, заигрывающим с посетительницами? Или она видит что-то ещё? Отхожу от неё, иду к большому зеркалу на противоположной стене. Останавливаюсь перед ним, смотрю на своё отражение и поправляю галстук, хотя он и так завязан безупречно. Но мне нравится это делать. Видеть, как мои пальцы скользят по шёлку, как ткань чуть смещается и снова ложится ровно по центру, каждое движение послушно воле. — Психопаты любят зеркала, — говорю я, не оборачиваясь, продолжая смотреть на своё отражение. — Это один из стереотипов, который почему-то закрепился в массовом сознании. Люди думают, дело в нарциссизме. На самом деле — в контроле. Зеркало позволяет видеть себя именно таким, каким хочешь быть. И казаться. Безупречным. Без изъянов. Слышу, как она встаёт с кресла. Каблуки едва стучат по полированному полу. Она подходит ближе, встаёт рядом со мной перед зеркалом. Наши отражения сливаются в стекле — её тёмная фигура в чёрном и слоновой кости рядом с моей в тёмно-синем. Она смотрит на своё отражение, медленно поправляет прядь волос, которая даже не выбилась из гладкости пучка. Потом переводит взгляд на моё отражение в зеркале. — А вы видите себя идеальным, мистер Лонгботтом? Поворачиваюсь к ней лицом. Мы стоим близко. Слишком близко для формального, делового разговора. Но она не отступает ни на шаг, не делает попытки восстановить дистанцию. — Я вижу себя таким, какой я есть на самом деле, — отвечаю я наклоняясь еще ближе. — Впечатляющим. — Скромно, — усмехается она. Я смотрю на её черты, безупречный овал лица, на взгляд, который она не отводит. На совместное отражение и то, как она подпускает меня ближе. Хочу захватить всё её личное пространство. Эта мысль ударяет волной ниже пояса. В трусах становится тесно. Заставляю себя успокоиться и спокойно спрашиваю: — Вы больше не записываете? — Пока нет. — Почему? — Потому что это уже не интервью, мистер Лонгботтом. Точно. Абсолютно точно. Я беру её за руку и веду в центр зала, туда, где зеркала со всех сторон создают бесконечный коридор отражений. Мы останавливаемся в самом центре, и я вижу нас в десятках, сотнях копий — наши силуэты, повторяющиеся до бесконечности, как в калейдоскопе. — Этот зал, — говорю я, обводя рукой пространство вокруг, — самый интерактивный во всей экспозиции. Хотите узнать его преимущества? — Хочу, — отвечает она просто. В нише у дальней стены стоит витрина: верёвки, жгуты, шнуры разной толщины и текстуры. Каждый образец из реального дела, со своей историей, жертвой и деталями. Для меня это важно. Открываю витрину. Стекло отъезжает бесшумно, потому что я лично следил за установкой механизма. Пеньковый канат — дело таксиста из Кливленда, восьмидесятые. Нейлоновая стропа — дело архитектора из Чикаго, нулевые. Мне нужен плетёный шнур с металлическими альпинистскими карабинами с муфтами на концах и регулируемыми стяжками. Профессиональное оборудование, не самодельное. Тот серийник был перфекционистом, человеком, который уделял внимание деталям и не хотел оставлять ничего на волю случая. Как и я. Возвращаюсь к мисс Паркинсон, держа верёвку в руках, и показываю ей. Даю рассмотреть текстуру, толщину, карабины. — Он использовал систему частичного подвеса, — я начинаю объяснять — Жертва оставалась на ногах, но руки поднимались над головой. Тело вытягивалось так, что пола касались лишь кончики пальцев. Постоянное напряжение в каждой мышце и дискомфорт, но не боль. Адреналин начинал вырабатываться автоматически. Организм воспринимал ситуацию как угрозу, хотя реальной физической опасности не было. Затем чувство беспомощности, полной зависимости от другого человека… Смотрю ей прямо в глаза. — И абсолютный контроль. Она смотрит на верёвку в моих руках, потом на меня. — Покажете?— произносит тихо. Хорошо. Чертовски хорошо. Беру её за плечи, разворачивая к себе спиной. Снимаю с неё пальто. Медленно, наслаждаясь процессом, ощущая, как кашемир скользит по её плечам. Ткань мягкая, но тяжеловесная. Вешаю пальто на спинку кресла, аккуратно расправляя складки, чтобы не помялось. Возвращаюсь к ней. Расстёгиваю пуговицы блузки. Одну. Вторую. Третью. Четвёртую. Стягиваю блузку с плеч, и она падает к её ногам. В зеркале моё отражение: лицо сосредоточенное, без лишних эмоций. Не хочу спешить. Я сегодня художник, работающий над своим произведением. Целую её шею. Чувствую, как пульс нарастает. Кожа солоноватая от лёгкого пота. Веду губами вниз — ключицы, плечо. Моя рука скользит по её спине, расстёгивает юбку. Она падает, ложится у её ног чёрной лужицей ткани. Бельё — чёрное кружево. Разумеется. Я не ожидал меньшего от женщины с таким вкусом. Очередь бюстгальтера — медленно, наслаждаясь тем, как лямки соскальзывают с её плеч, как кружево отпускает кожу. Затем трусики. Стягиваю их вниз по бёдрам, по щиколоткам, и она слегка приподнимает одну ногу, потом другую, помогая мне. Она обнажена. Податливо протягивает запястья, на которых креплю карабины. Металл щёлкает с чётким, окончательным звуком. Пэнси смотрит на карабины, изучает механизм быстросъемной муфты. Взгляд задерживается на нём дольше, чем нужно, потом возвращается ко мне. Любопытство — это нормально. Естественно. Стремянка, крюк, два движения и верёвка закреплена. Владелец прошлой инсталляции явно не предполагал как будет использована его конструкция в будущем. Начинаю медленно тянуть верёвку, и её руки поднимаются вверх, всё выше и выше, пока не оказываются над головой. Тело вытягивается, спина выпрямляется, и Пэнси встаёт на носки, потом на самые кончики туфель, едва касаясь пола. Фиксирую верёвку на втором крюке, проверяю натяжение — не слишком сильное, но достаточное. Отхожу на шаг, осматриваю. Напряжение в плечах, лёгкий изгиб спины, линия шеи вытянута и обнажена, дыхание учащается совсем немного. Зрачки слегка расширяются. Пальцы чуть дрожат, микродвижение, едва заметное, но я его ловлю. Адреналин. Страх? Нет. Скорее возбуждение. Предвкушение. — Неудобно? — спрашиваю я тихо, наклоняясь к ней. — Терпимо Не паникует. Сегодня меня это радует. Целую. Без предупреждения. Одна рука на её талии, другая сжимает волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову. Сопротивления нет. Губы мягко отвечают на поцелуй. Но я смотрю не на неё. Мой взгляд направлен в зеркало сбоку от нас. Вижу наши отражения и моё внимание фокусируется на себе: на линии моей челюсти, на угле наклона головы, на том, как мои пальцы сжимают её талию, как моя спина сохраняет безупречную осанку даже в этот момент. Отстраняюсь, смотрю ей в глаза. Они тёмные, зрачки расширены. В них нет вопроса или мольбы. Только ожидание следующего шага как у ассистента, внимательно следящего за действиями хирурга. Это… восхитительно. И необычно. Она висит передо мной, обнажённая, на кончиках пальцев, руки над головой, и не может сделать ничего, кроме как принимать то, что я делаю. Контроль абсолютный. Моё тело откликается на эту мысль упругим стояком. Отражения в зеркалах множатся: её тело, мои руки на её коже, игра света и тени, бесконечные копии одной и той же сцены. Мне нужно больше. Начинаю раздеваться сам. Снимаю пиджак, вешаю на край кресла, аккуратно расправляя. Расстёгиваю запонки, кладу их рядом с пиджаком. Снимаю галстук — медленно, наслаждаясь ощущением шёлка, скользящего между пальцами. Расстёгиваю рубашку, пуговица за пуговицей, и стягиваю её с плеч. В зеркале отражение обнаженного торса, линии мышц чёткие, рельефные: результат пяти тренировок в неделю, строгой диеты и конечно же, ухода за кожей. Снимаю брюки, складываю их, кладу на спинку рядом с пиджаком. Боксеры чёрные, минималистичные. Снимаю и их. Я смотрю на себя и вижу то, что хочу: контроль, безупречность, власть. Возвращаюсь к ней и целую снова, жёстче и требовательнее. Рука скользит по её телу вниз: шея, грудь, живот, ещё ниже. Веду пальцами между ног. Она влажная, горячая, и её тело реагирует на прикосновение, хотя она пытается сохранить контроль над дыханием. Провожу подушечками пальцев вверх, нахожу клитор, описываю пару медленных, точных кругов, наблюдая за тем, как её веки непроизвольно смыкаются. Затем ввожу палец внутрь, чувствуя, как мышцы сжимают в ответ. А я хорош. Ослабляю верёвку. Её ноги, обутые в лодочки, всей стопой встают на каблуки. Натяжение спадает, но руки по-прежнему зафиксированы в вытянутой арке над головой. Приподнимаю её за одно бедро, заставляю обвить меня ногами. Её вес на мне, тело выгнуто, а каблуки упёрлись мне в спину. Вхожу медленно, раздвигая плотные, обжигающие складки плоти. Её тело не уступает. Оно обволакивает, сжимается, впускает с точным, влажным сопротивлением. Она выдыхает резко и начинает тихо постанывать. Не тот звук, что обычно сопровождает мой секс. Жалею, что не прихватил шарф, что так мозолил глаза. И вот он, мой любимый кадр: зеркало за её плечом. Я в центре композиции. Вижу свои мощные движения. Чувствую, как каблуки царапают кожу на спине. Ещё один штрих к портрету. Мои руки сжимают её бёдра, удерживая на весу, управляя каждым толчком. Контакт превращён в демонстрацию. Её ноги сжаты вокруг меня. Немного меняю угол и ускоряюсь. Её стоны теперь не отдельные звуки, а прерывистый, влажный ритм, вырывающийся на выдохе. Прекрасный контрапункт к моему безмолвию. Я не могу оторвать глаз от своего отражения. Слежу за игрой мышц, за тем, как свет лепит форму. Это гипнотизирует. Я совершенен в этом моменте... Что происходит?! Она сжимается вокруг меня. Невыносимо интенсивно. Выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Ощущение... на грани. Её бёдра двигаются навстречу, подхватывая и перехватывая ритм. Контролирует. Нет. Сжимаю её бёдра сильнее, меняю угол, пытаюсь замедлить и удержаться, вернуть контроль. Краем глаза ловлю своё напряжённое лицо в отражении, челюсть сжата. Ощущаю, как её тело работает против меня. Или — на свою, чужую цель. Она снова сжимает изнутри. И снова. Волна за волной, каждая сильнее прошлой. Чёрт. Дыхание сбивается. Сердце колотится в висках. Пытаюсь удержаться, но… Она выгибается — дугой, красивой и безжалостной. Последний барьер рушится. И я срываюсь. Горячая, всепоглощающая волна. Не сейчас. Не так. Должен контролировать, должен, но её тело… Пэнси с безумным наслаждением сжимает мой член, насаживаясь снова и снова, и я теряю последние остатки контроля. Кончаю. Вопреки всему. Судорожно, с хриплым выдохом, который не я, а моё преданное тело выталкивает наружу. На несколько секунд не вижу своего отражения в зеркале, не вижу вообще ничего, кроме белого шума, пульсирующего за веками. И в этот момент чувствую давление на шее. Петля. Рывок. Хватаюсь за петлю, пытаюсь засунуть под неё пальцы, ослабить хватку. Но тело всё ещё в судорогах оргазма, силы утекли вместе с волной. Пальцы соскальзывают. Пробую ударить её, рука промахивается мимо цели, движение размазанное, не скоординированное. Рука падает. Зрение сползает к центру, в чёрный туннель. Звон в ушах глушит всё. Пытаюсь вдохнуть, но сознание несётся в чёрную яму с пугающей скоростью. Мозг задыхается без кислорода. Темнота поглощает меня полностью.

***

Его тело оседает, тяжелое и безвольное, мышцы полностью расслаблены. Я ослабляю натяжение шнура, давая его шее освободиться, и ловлю его до падения. Вес его тела переносится на меня. Опускаю на пол плавно, бережно, укладываю на спину. Голова сама запрокидывается набок. Глаза закрыты. Грудь поднимается и опускается медленно и ровно, дыхание восстанавливается. Жив. Отлично! Мне не нужна его смерть. Смерть проста и окончательна. А вот память о том, как он потерял контроль, как его переиграли, как он лежал беспомощно — эта память будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Это лучше, чем смерть. Встаю, и ноги слегка дрожат. Адреналин всё ещё циркулирует в крови, тело напряжено после всего, что произошло. Но это пройдёт через минуту-две. Я собою довольна. Одеваюсь быстро, почти автоматически. Трусы. Бюстгальтер. Ему так понравилось моё бельё. Снимаю низ. Запихиваю в карман его пиджака. Юбка. Блузка. Разглаживаю ткань. Пальто ложится на плечи. Беру сумку с кресла, открываю и достаю аккуратный свёрток из внутреннего кармана. Разворачиваю медленно. Лента. Алая. Шёлк-сатин. Классическая модель, шириной ровно два с половиной дюйма. Не та, что лежит за стеклом витрины в том зале. Эта из моей коллекции инструментов. Опускаюсь на колени рядом с ним. Беру его голову, осторожно приподнимаю, подкладываю ладонь под затылок. Обматываю ленту вокруг его шеи: медленно, аккуратно, наслаждаясь ощущением шёлка под пальцами, тем, как ткань ложится на бледную кожу, как алый цвет контрастирует с его бледностью. Завязываю бант. Как на подарке. Лента переливается в свете направленных прожекторов, и на секунду я просто смотрю на нее, любуясь композицией. Карабины с быстросъёмным механизмом. Простая муфта, которую можно расстегнуть одним движением, если знать как. Я изучила их, пока он смотрел на себя в зеркало и поправлял галстук. Расстегнуть, когда он полностью потерял концентрацию, было проще простого. Он думал, что контролирует ситуацию. Ошибался. Встаю, иду к креслу, где лежит мой блокнот. Беру его, убираю в сумку вместе с ручкой. Иду к двери, останавливаюсь на пороге, оборачиваюсь в последний раз. Он всё ещё лежит на полу, без сознания, с алой лентой на шее, концы которой направлены ровно на середину грудной клетки. Через несколько минут он придёт в себя. Увидит ленту. И тогда, может быть, до него дойдёт. Я пришла сюда не для интервью. Я знала, кто он такой, ещё до того, как переступила порог музея. Изучала его месяцами: его интервью, выставки, манеру говорить, его одержимость контролем. Он так старался стереть из себя застенчивого мальчика-ботаника, что превратился в ходячую витрину. Безупречный костюм, идеальная осанка и отработанная маска за которой спрятаны всё те же трещины. Я была уверена: он не устоит перед женщиной, которая будет играть по его правилам. — С Днём Святого Валентина, мистер Лонгботтом, — шепчу я тихо, зная, что он меня не слышит. Снаружи прохладно. Пиджен-Фордж окутан вечерним туманом, фонари создают размытые ореолы света в серой мгле. Вдали виднеются силуэты Грейт-Смоки-Маунтинс. Я иду по улице, сунув руки в карманы пальто, а на губах лёгкая улыбка. Что поделать. Даже у таких, как мы, бывает день, когда хочется «страсти» и хорошего подарка. Особенно на День Святого Валентина. Лучший подарок — это тот, который делаешь себе сама.