Недетские сказки

1. Кикимора и отравленный гребень

Здесь не пели птицы, и звери обходили это болото стороной. Лишь сухой треск ломавшихся под невидимой тяжестью веток раздавался над водой, затянутой плотной, ядовито-зелёной ряской.  Проклятое это было место, страшное, гибельное. Идеальное – для упокоения злой королевы. Двое, что везли тело, завёрнутое в холщевину, поминутно оглядывались, внимательно следя за тем, куда ступает тревожно всхрапывавшая лошадь. От тела, перекинутого через круп, пахло горелым жиром, ржавым металлом и – едва-едва – сладкими духами. - А в замке вовсю праздник, - буркнул первый тихо. – Видел сиятельную принцессу Белоснежку? - Королеву Белоснежку, - хмуро поправил его второй. – Не видел. Зато слышал, что она уже освободила из темницы всех заключённых. Глядишь, и налоги скоро снизят. - Хорошо бы, - вздохнул первый, но тут же злобно оскалился: – А слышал, как это ведьма кричала? Её огнём истязали? А то пахнет… - Танцевать заставили в башмаках из раскалённого железа, - сухо усмехнулся второй. – Всё-таки у единственной падчерицы свадьба. Первый хохотнул, но тут же прервался: в тяжёлом белесом тумане послышалось то ли стрекотание, то ли чьё-то тоненькое хихиканье. Мужчины сглотнули, тревожно переглянулись. И тут вдруг лошадь завалилась набок: кочка, поросшая жёсткой осокой и казавшаяся такой надёжной, провалилась под её копытом. В панике животное вырвалось из рук, сбросило с себя груз и, кое-как высвободив копыто, пустилось прочь. - Стой! Дура! – закричал второй, пока первый, потирая ушибленный лошадью бок, поднимался на ноги. – Да и к лешему её, - сплюнул он и в сомнении уставился на труп некогда самой прекрасной женщины в королевстве. Холщевина при падении размоталась, открыв обезображенное тело с отрезанными ступнями. Оно лежало на самом краю болота, остановленное от падения в воду случайной корягой. В рот королевы некто вставил крупное ярко-красное яблоко. Чтобы оно поместилось, челюсть несчастной сломали, разорвав губы. Талию стягивал дорогой корсет, но неправильный. Он смял роскошную фигуру до толщины руки, переломав рёбра и изувечив органы. Все открытые участки кожи покрывали волдыри и порезы, и лишь волосы – прекрасные, длинные, чёрные как ночь – были нетронуты. Простую причёску крепил искусной резьбы гребень. Первый позарился было на него и даже потянулся рукой, чтобы снять с покойницы, но второй его остановил. - Отравлен, - предупредил он сурово. - Да и к лешему её, - повторил его слова первый и ногой сбросил труп в болото. Обратный путь их, да без лошади, грозил растянуться до поздних сумерек. Мужчины шли верной, проторенной тропой, но отчего-то трясина никак не заканчивалась. Всюду, куда ни глянь, по-прежнему висел стылый туман, отзвук солнечного света казался болезненным и тусклым, он едва пробивался сквозь густые кроны старых елей. Торчали скрюченными пальцами мертвеца остовы утонувших деревьев, облепленных лишайником и мхом. И везде оно – болото. Душное, илистое, беззвучное. Мёртвое. - Не нравится мне… - открыл было рот первый и замолчал, споткнувшись, прерванный всплеском воды. - Ты слышал… - вновь попытался заговорить он, но отчётливый треск сухого дерева забил глотку комком нарастающего страха. А потом они услышали это. Шёпот не шёпот, голос не голос, смех не смех, плач не плач. И слова не слова: «…м-мой… -кальце… -ажи… п…ду… ожи… кто… н… све-те… м-ми…» - Чур меня, чур меня, чур, - забормотал первый, пригнувшись, словно так его не увидит злая королева. Это ведь был её голос? Её? «…всех…п-… сней… и ми…-е…» - Замолчи! – шикнул на первого второй, безуспешно озираясь по сторонам. Но кругом туман, кругом деревья и трясина. Кругом… Хруст. Оба подскочили на месте, оглянувшись на ударивший по нервам звук. Там, в белёсом мороке, среди теней коряг, что-то двигалось. Двигалось в безветрии, в безжизнии. Изломанное голое дерево посреди болота, мало отличимое от других, шевелилось, повторяя одно и то же движение. Оно словно… - Словно волосы расчёсывает, - сипло выдохнул второй, и стоило ему это сказать, как образ дерева в глазах обоих обрёл очертания женщины с длинными волосами. - Ч-чур… меня, - едва произнесли онемевшие губы. Словно услышав, фигура женщины застыла на одну томительную вечность, пока вдруг резко не вскинула голову. С воплем мужчины шарахнулись назад. Почва под подошвами сапог разжижалась, обратилась в голодную пасть, и холодная зловонная слизь рывком заглотила их по самую грудь. «…зерк…це… -жи… всю… пр…-ду… до…-ожи…» Трясина – тяжёлая, как сырой свинец, и липкая, как застарелый грех – сдавливала их, присваивая по частям тела. Щиколотки, ноги, бёдра, поясница – ничего этого уже не было. Мужчины в панике колотили руками, тщетно стараясь ухватиться хоть за что-то, но ни коряг, ни твёрдой почвы их пальцы не находили. Всюду, всюду – было одно лишь бескрайнее болото. Когда жижа подступила к лицам, мужчины вновь увидели её – одеревеневшую, со свисающими на лицо волосами, обезображенную пытками. Она приблизилась к ним рваными, ломаными шагами и на каждого возложила ладонь. «Королева!» - К… ко-ро… - попытался произнести первый, но в горло хлынула гнилостная жижа. Беззвучно рыдая и захлёбываясь, он таращил глаза на ту, что когда-то была прекраснейшей в королевстве. - К… ки… ки… - сломанная челюсть искажала, коверкала её звуки, пока глаза с мутной поволокой взирали на трясущиеся ещё над водой руки. - К-ки… ки… - …мор… - …ра! Последний пузырёк воздуха вырвался на поверхность, и чавкающая бездна сомкнулась, возвращаясь в свою идеальную, мёртвую гладь.