Я останусь, когда тебя не станет

Мондштадт дремал под мягким послеполуденным солнцем, и только лёгкий ветерок иногда шелестел страницами книг, словно перелистывая их сам. В библиотеке Ордо Фавониус было тихо, как всегда в этот час: редкие посетители давно разошлись, оставив после себя лишь слабый запах старой бумаги, чернил и чуть-чуть — озона, который всегда витал вокруг Лизы. Она сидела за своим любимым столом у окна, где солнечные лучи золотили её длинные светлые волосы, заплетённые в привычную косу. На носу — тонкие очки, которые она надевала, когда действительно хотела сосредоточиться, а не просто выглядеть загадочно. Перед ней лежал тяжёлый фолиант в потрёпанном кожаном переплёте — древний трактат по элементальной теории, испещрённый заметками на полях её аккуратным, чуть наклонным почерком. Рядом, почти касаясь её плеча своим, сидел Путешественник. Итэр не читал. Вернее, делал вид, что читает. Его взгляд то и дело соскальзывал с пожелтевших страниц на профиль Лизы: на лёгкую морщинку между бровей, когда она задумывалась, на то, как она иногда прикусывала нижнюю губу, проговаривая про себя особенно сложный абзац. В такие моменты он ловил себя на мысли, что готов сидеть здесь вечно — просто рядом, в этой тишине, пропитанной её присутствием. Он осторожно перевернул страницу, хотя уже давно потерял нить повествования. Пальцы коснулись её руки — случайно, будто невзначай. Лиза не отстранилась. Напротив, её мизинец слегка зацепился за его, словно это было самым естественным движением на свете. Тепло её кожи, чуть отдающее электрическим покалыванием, было таким знакомым, таким родным, что у Итэра на миг перехватило дыхание. В голове, как всегда в такие тихие минуты, всплыло воспоминание. Тот самый первый день. Он только-только прибыл в Мондштадт, ещё растерянный, ещё полный вопросов о сестре, о мире, который встретил его ветром и свободой. Библиотека тогда показалась ему просто очередным местом, где можно было найти ответы. А вместо этого он нашёл её. Лиза стояла у полок, лениво перебирая книги, и когда он туда, она повернулась, приподняла бровь и улыбнулась той самой улыбкой — чуть сонной, чуть насмешливой, но такой тёплой, что у него мгновенно потеплело в груди. «О, новый личико в нашем тихом городке? Как мило. Не бойся, я не кусаюсь... Меня зовут Лиза. А тебя, милашка?» Слово «милашка» тогда прозвучало так легко, так игриво, что он покраснел до самых ушей. Он, странник, переживший миры и бури, вдруг почувствовал себя обыкновенным парнем, которого впервые в жизни назвали ласково. Неловкость накатила волной — он пробормотал своё имя, отвёл взгляд, попытался сосредоточиться на книге, которую она ему протянула. Но внутри что-то дрогнуло. И когда она потом, уже при следующих встречах, продолжала иногда бросать это слово — то с лёгкой улыбкой, то с притворной усталостью, — он уже не пытался спорить. Только улыбался в ответ, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее. С того дня всё изменилось. Неловкость осталась, но она стала сладкой, почти желанной. А взаимность… она пришла не сразу, но когда пришла, то накрыла их обоих, как тихая гроза: внезапная, тёплая, пронизывающая до костей. Лиза, словно почувствовав его взгляд, оторвалась от книги и повернула голову. Её зелёные глаза встретились с его, и в них мелькнула та самая искорка — нежная, чуть лукавая. — Что-то не так, милашка? — тихо спросила она, и голос её был мягче обычного, почти шёпотом, чтобы не нарушить тишину библиотеки. — Опять задумался? Итэр улыбнулся, не отводя глаз. Пальцы их рук всё ещё были переплетены под столом, и он слегка сжал её ладонь, чувствуя слабое, но живое покалывание электро. — Просто… вспоминаю, — ответил он так же тихо. — Как всё начиналось. Как ты меня тогда назвала. Лиза тихо рассмеялась — тот самый смех, от которого у него всегда теплеело внутри, даже сейчас, когда в её голосе иногда проскальзывала усталость, которую она старалась скрыть. — Ах, тот день… Ты был такой забавный. Краснел, как помидор, а глаза — огромные, полные удивления. Я тогда подумала: «Какой милый мальчик. Надо бы его оставить себе». И, кажется, не прогадала. Она наклонилась чуть ближе, и её волосы слегка коснулись его плеча. Запах лаванды и озона стал сильнее. — А ты? Тебе было приятно? Или я слишком быстро тебя смутила? Итэр не ответил сразу. Он просто смотрел на неё, запоминая каждую черточку: лёгкие тени под глазами, которые появлялись всё чаще в последнее время, мягкую линию губ, которые он так любил целовать, когда никто не видел. — Было неловко, — честно признался он наконец, голос чуть ниже. — Но… очень приятно. И до сих пор приятно. Каждый раз, когда ты так говоришь, я чувствую… что я дома. Здесь. С тобой. Лиза не ответила словами. Вместо этого она просто прижалась виском к его плечу, закрыв глаза на мгновение, словно впитывая тепло его близости. Её пальцы ответно сжали его ладонь — слабее, чем раньше, но всё так же нежно.

***

Мондштадт встречал их мягким светом закатного солнца, когда они вышли из библиотеки рука об руку. Лиза шла чуть медленнее обычного, опираясь на его локоть, и Итэр невольно подстраивался под её шаг, словно боялся, что даже малейшая спешка может нарушить эту хрупкую гармонию. Ветер лениво играл её волосами, и она иногда поднимала свободную руку, чтобы поправить выбившуюся прядь, но каждый раз улыбалась, когда его пальцы опережали её и осторожно убирали локон за ухо. С каждым днём их привязанность становилась всё глубже, словно корни старого дерева, что пробиваются сквозь камень. Они уже не могли провести и дня порознь: если Итэр уходил на задание, Лиза ждала его возвращения с книгой в руках и чашкой остывшего чая, а когда она чувствовала себя слишком уставшей, чтобы встать из-за стола, он оставался рядом, читая ей вслух или просто молча держа за руку. Но особенно дорогими стали прогулки — те редкие часы, когда город оставался позади, а впереди открывались зелёные холмы или тихие тропинки у озера. Сегодня они направились к небольшому лугу за стенами Мондштадта, где трава ещё хранила тепло дня, а в воздухе витал сладковатый запах полевых цветов. Итэр заранее подготовился: в небольшой корзинке лежали её любимые пирожные из «Доброго охотника», свежие яблоки из сада и тонкий плед, который он выпросил у Кэйи с лёгкой усмешкой «для важного дела». Когда они добрались до места, он расстелил плед под раскидистым деревом, помог Лизе сесть, а потом опустился рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. — Смотри, — тихо сказал он, доставая из корзинки маленькую гроздь фиолетовых цветов, собранных по дороге. — Я подумал, что тебе понравится. Они напоминают мне тебя. Лиза взяла цветы, поднесла их к лицу и вдохнула аромат. Её губы тронула мягкая, чуть сонная улыбка — та самая, от которой у Итэра внутри всё замирало. — Какой ты заботливый, милашка… — протянула она, и в голосе прозвучала искренняя нежность. — Раньше я думала, что такие прогулки — это слишком хлопотно. А теперь… теперь я жду их, как ребёнок ждёт праздника. Она наклонилась и легко поцеловала его в щёку. Поцелуй был тёплым, с лёгким электрическим покалыванием, которое пробежало по его коже, словно напоминание о её силе. Итэр почувствовал, как грудь наполняется гордостью — тихой, глубокой, почти болезненной. Он смог заставить её улыбнуться по-настоящему, а не той привычной ленивой полуулыбкой, за которой она прятала усталость. Они лежали рядом на пледе, глядя, как небо постепенно окрашивается в розовые и золотые тона. Итэр рассказывал ей истории из своих путешествий — не те героические, что он делил с Паймон или другими, а маленькие, почти незначительные: как однажды в Ли Юэ он нашёл цветок, который светился в темноте, или как в Инадзуме старый самурай научил его складывать бумажных журавликов. Лиза слушала, положив голову ему на плечо, и иногда задавала вопросы — а потом сама делилась воспоминаниями из библиотеки: о забавных посетителях, о книгах, которые она читала ночами, когда сон не шёл. В такие моменты он старался запомнить всё: и то, как она смеётся, запрокидывая голову, и то, как её пальцы переплетаются с его, и то, как она иногда замирает, прислушиваясь к собственному дыханию, словно проверяя, сколько ещё сил осталось. А когда она уставала, он просто обнимал её крепче, укутывая пледом, и шептал на ухо всякие глупости — что она красивее любого заката, что её голос звучит лучше любой мелодии.

***

Когда поздний вечер опустился на Мондштадт, и библиотека Ордо Фавониус погрузилась в полумрак. Остались только они двое. Лиза сидела на краю своего стола, книги отодвинуты в сторону, очки небрежно брошены на стопку фолиантов. Её коса слегка растрепалась, несколько прядей упали на лицо. Итэр стоял между её коленей, обхватив ладонями её талию, и их губы уже не могли оторваться друг от друга. Поцелуй начался невинно — лёгкое прикосновение, когда она потянулась к нему, чтобы «просто поблагодарить за сегодняшний день». Но благодарность быстро превратилась в жажду. Лиза обвила руками его шею, притягивая ближе, и поцеловала так, словно боялась, что если отпустит хоть на секунду, он исчезнет. Её губы были горячими, требовательными, язык скользнул по его нижней губе, прося входа. Итэр ответил немедленно, с той же страстью, впиваясь в неё, словно хотел запомнить вкус на всю вечность. Она была жадной. О, Архонты, как же она была жадной. Пальцы Лизы запутались в его волосах, слегка потянули, заставляя его наклониться ниже. Из её горла вырвался тихий, приглушённый стон, когда он прижал её сильнее к себе, и она ответила, выгнувшись навстречу, прижимаясь грудью к его груди. Электро лёгкой искрой пробежало по её коже, заставив его тело отозваться сладкой дрожью. Итэр не отстранился — наоборот, углубил поцелуй, одной рукой поддерживая её за затылок, другой скользя по её спине вниз, к бёдрам, притягивая ещё ближе. — Итэр… — выдохнула она ему в губы, когда им пришлось прерваться, чтобы вдохнуть. Голос был хриплым, низким, полным желания. — Не останавливайся… Он не собирался. Он хотел её так же сильно, как она его. Итэр снова завладел её ртом, целуя глубоко, настойчиво, почти грубо — но только так, как она сама просила. Его язык танцевал с её, зубы слегка прикусывали нижнюю губу, и каждый раз, когда она тихо всхлипывала от удовольствия, в его груди разливалось жаркое, пьянящее счастье. Он чувствовал себя самым счастливым человеком во всём Тейвате. Лиза откинулась чуть назад, опираясь на локти, и потянула его за собой на стол. Книги тихо зашелестели, одна упала на пол, но ни один из них даже не посмотрел в ту сторону. Итэр навис над ней, целуя уже шею, ключицу, то место за ухом, от которого она всегда тихо постанывала. Её пальцы скользнули под его рубашку, ногти слегка царапнули кожу, оставляя лёгкие следы. — Ты мой… — прошептала она, голос дрожал от желания. — Только мой, милашка… — Твой, — выдохнул он ей в кожу, не прекращая покрывать её поцелуями. — Всегда твой. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Счастье было острым, почти болезненным. Он чувствовал каждую её дрожь, каждый вздох, каждую искру электро, что пробегала между ними. Поцелуй снова стал глубоким, яростным, полным невысказанной жажды. Их тела прижимались друг к другу так тесно, что между ними не осталось ни единого миллиметра пространства. И в этой старой библиотеке, под тихим светом магических ламп, два сердца бились в унисон — одно смертное, другое вечное, но в этот миг одинаково горящие одной и той же страстью. Итэр был счастлив. По-настоящему, до головокружения счастлив. Потому что она хотела его точно так же, как он хотел её. И пока их губы снова и снова находили друг друга, он молча обещал себе, что будет дарить ей это счастье — страстное, жадное, взаимное — столько, сколько она сможет принять.

***

Прошло всего несколько недель после того вечера в библиотеке, когда Итэр понял, что больше не может ждать. Он не хотел громких слов, не хотел ждать подходящего момента — потому что знал: подходящих моментов у них может и не быть. Однажды вечером, когда они снова сидели на том же лугу за городом, где когда-то устраивали пикник, он опустился перед ней на одно колено. В руках у него не было кольца — только тонкий серебряный браслет с маленьким аметистом в форме молнии, который он заказал у кузнеца в Мондштадте и долго прятал. — Лиза, — сказал он тихо, голос слегка дрожал, хотя он старался держать себя в руках. — Я путешественник. Я видел, как рождаются и умирают миры. Но никогда ещё я не хотел остаться где-то так сильно, как хочу остаться с тобой. Не на день, не на год… а на всё то время, что нам отпущено. Выходи за меня. Будь моей женой. Позволь мне любить тебя каждый день, пока ты позволяешь. Лиза долго молчала. В её глазах блестели слёзы, которых она не пыталась скрыть. Потом она протянула руку, и когда он надел браслет на её запястье, она просто кивнула, улыбаясь сквозь слёзы. — Да, милашка… Да. Я хочу быть твоей. Свадьбу они решили сделать тихой. Никаких торжеств на главной площади, никаких гостей из других регионов. Только самые близкие. В маленькой часовне у подножия собора, рано утром, когда город ещё спал, собрались те, кто действительно понимал. Джинн с букетом ветророза в руках, Кэйя с лёгкой, чуть ироничной улыбкой, но глазами, полными настоящей теплоты, Паймон, которая старалась не всхлипывать слишком громко, Беннет, Барбара, даже Дилюк и Варка. Никто не наряжался слишком пышно. Лиза была в простом белом платье с фиолетовой отделкой, волосы распущены, а на запястье — тот самый браслет. Итэр — в своей обычной одежде, только чистой и выглаженной, с веточкой ветророза, приколотой к груди. Священник говорил недолго. Слова о свободе, о ветре, что связывает сердца, о любви, которая сильнее времени. А потом они обменялись клятвами. Когда Итэр взял её руки в свои и посмотрел ей в глаза, мир вокруг перестал существовать. Она смотрела на него так, будто он был единственным человеком во всём Тейвате. Глаза её сияли — не от магии, а от настоящего, глубокого счастья. А он смотрел на неё и думал: «Это ли счастье?» Да. Это было оно. Когда священник объявил их мужем и женой, Итэр поцеловал её — нежно, но с той же страстью, что и в библиотеке. Лиза ответила, обхватив его лицо ладонями, и на миг всем показалось, что даже ветер вокруг затих, уважая этот момент. Друзья тихо аплодировали. Паймон наконец-то разрешила себе всхлипнуть, Джинн вытерла уголок глаза, Кэйя поднял бокал с яблочным сидром, который принёс с собой. — За вас, — сказал он просто. После церемонии они устроили небольшой ужин в библиотеке — именно там, где всё началось. Стол был заставлен простыми блюдами: свежий хлеб, сыр, фрукты, вино и, конечно, любимые пирожные Лизы. Никто не произносил длинных тостов. Просто смеялись, вспоминали забавные истории, иногда замолкали, когда Лиза клала голову Итэру на плечо, а он обнимал её за талию, словно боялся отпустить. В какой-то момент Итэр поймал её взгляд через стол. Она смотрела на него так же, как и он на неё — с тихим, почти благоговейным изумлением. «Это ли счастье?» — снова подумал он. И ответ был тот же. Позже, когда гости разошлись, а в библиотеке остались только они вдвоём, Итэр прижал её к себе посреди стеллажей. Лиза обняла его за шею, и они стояли так долго, просто дыша друг другом. — Теперь ты моя жена, — прошептал он ей в волосы. — А ты — мой муж, — ответила она так же тихо, и в голосе слышалась улыбка. — Мой милашка… навсегда. Он поцеловал её макушку, чувствуя, как в груди разливается тепло, смешанное с лёгкой, но уже знакомой горечью. Но в этот вечер горечи почти не было. Было только счастье — настоящее, живое, взаимное. Это ли счастье? Да.

***

Прошло несколько месяцев после свадьбы, и счастье, такое яркое и хрупкое, начало медленно окрашиваться в другие тона. Сначала это были мелочи. Лиза иногда замирала посреди разговора, прикрывая глаза рукой, словно внезапная слабость накатывала волной. Потом — лёгкие головокружения, когда она вставала слишком резко из-за стола. А потом пришли дни, когда она просыпалась уже уставшей, хотя спала всю ночь. Электро в её венах, когда-то яркое и живое, теперь иногда вспыхивало неровно, оставляя после себя усталость, которая не проходила часами. Однажды вечером, когда они лежали в постели в их маленькой квартире над библиотекой, Лиза вдруг резко села, прижав ладонь к груди. Дыхание стало частым и неглубоким. Итэр мгновенно проснулся, обхватил её руками, притянул к себе. — Лиза… что с тобой? — голос его дрогнул, страх сжал горло холодной рукой. Она несколько долгих секунд молчала, пытаясь выровнять дыхание. Потом слабо улыбнулась и положила голову ему на плечо. — Ничего страшного, милашка… Просто… опять прихватило. Как всегда. Итэр осторожно погладил её по спине, чувствуя, как под пальцами слегка покалывает остаточное электро — слабое, почти угасающее. — Я позову Барбару. Или Джинн. Или… — Не надо, — мягко, но твёрдо остановила она, накрыв его руку своей. — Рано или поздно это должно было случиться. Не думала, что Проклятие всё-таки сработает. Она отстранилась чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза. В её взгляде не было паники — только спокойная, почти философская грусть, смешанная с нежностью. — Я ещё поживу, Итэр. Ради тебя. Ради нас. Я не собираюсь уходить так быстро. Просто… тело иногда напоминает, что время не бесконечно. Не переживай так сильно. Ты же видишь — я улыбаюсь. Но он переживал. Каждую ночь, когда она засыпала у него на груди, он лежал без сна, прислушиваясь к её дыханию, считая каждый вдох. Каждое утро он просыпался раньше неё и смотрел, как она медленно приходит в себя, как пытается скрыть, что руки слегка дрожат, когда она берёт чашку с чаем. Он старался не показывать свою тревогу слишком явно — готовил ей завтрак, приносил свежие цветы, читал вслух её любимые книги, — но внутри всё сжималось от беспомощности. Однажды, когда очередной приступ застал её посреди библиотеки, она опустилась на стул, закрыв глаза, а Итэр встал на колени перед ней, сжимая её холодные пальцы. — Лиза… пожалуйста, позволь мне хоть что-то сделать. Я не могу просто смотреть, как тебе плохо. Она открыла глаза и провела ладонью по его щеке, стирая невидимую тревогу. — Ты и так делаешь всё, милашка. Ты здесь. Ты со мной. Это уже больше, чем я могла мечтать. Не надо превращать каждый день в ожидание конца. Я хочу, чтобы ты помнил меня счастливой… а не испуганной. Не спеши меня хоронить. Она наклонилась и поцеловала его — нежно, успокаивающе, словно хотела передать ему часть своего спокойствия. Итэр ответил на поцелуй, но в груди всё равно ныло. Он обнял её крепче, пряча лицо в её волосах, вдыхая знакомый запах лаванды и озона, который теперь иногда смешивался с лёгкой горечью усталости. — Я боюсь тебя потерять, — прошептал он едва слышно. — Знаю, — ответила она так же тихо. — Но пока я здесь — не теряй меня раньше времени. Люби меня сегодня. Завтра. И послезавтра, сколько получится. А когда… когда станет совсем тяжело, я скажу тебе. Обещаю. Она взяла его руку и приложила к своей груди, где сердце билось неровно, но упрямо. — Видишь? Оно ещё бьётся. Ради тебя. Так что перестань хмуриться, муж мой. Лучше поцелуй меня. И давай почитаем что-нибудь вместе. Итэр кивнул, хотя внутри всё ещё бушевала буря. Он помог ей устроиться удобнее, сел рядом, обнял за плечи и открыл книгу. Голос его был ровным, но пальцы, перелистывающие страницы, слегка дрожали. Лиза прижалась к нему сильнее, закрыла глаза и слушала, иногда тихо поправляя или просто улыбаясь. А он смотрел на неё и думал, что готов отдать всё своё бессмертие за то, чтобы эти моменты длились вечно.

***

Годы, что раньше казались Итэру короткими вспышками, теперь растягивались в мучительно медленную реальность. Лиза менялась на глазах. Её золотистые волосы постепенно серебрились у висков, тонкие морщинки залегли в уголках глаз и у губ — тех самых губ, которые когда-то так жадно целовали его в полутёмной библиотеке. Она стала двигаться медленнее, чаще опиралась на его руку во время прогулок, а вечерами, когда они читали вместе, её голова всё чаще склонялась ему на плечо не от нежности, а от усталости, которую она уже не могла скрыть. Она гасла. Электро в её венах теперь вспыхивало редко и слабо, словно догорающая свеча. Иногда по ночам она просыпалась от боли в груди, и Итэр держал её, чувствуя, как её тело, когда-то полное живой искры, становится всё легче, всё хрупче. Её кожа потеряла прежнюю упругость, руки слегка дрожали, когда она перелистывала страницы любимых книг. Но она всё равно улыбалась. Ради него. Каждое утро Лиза просыпалась раньше, чем он ожидал, и встречала его той самой знакомой ленивой улыбкой, хотя глаза уже не сияли так ярко, как прежде. — Доброе утро, милашка, — шептала она, проводя пальцами по его неизменному лицу. — Ты всё такой же… красивый. Итэр смотрел на неё и чувствовал, как в горле встаёт ком. Он оставался точно таким же — ни одной седой пряди, ни одной морщинки, ни капли усталости в глазах. Бессмертие, которое когда-то казалось даром, теперь было проклятием. Он видел, как стареют все вокруг: Джинн уже ходила с тростью, Кэйя носил очки. А Лиза… его Лиза угасала быстрее всех. Однажды вечером, когда они сидели у окна библиотеки — теперь уже почти всегда закрытой для посетителей, — она вдруг отложила книгу и взяла его руки в свои. Её пальцы были холодными и тонкими, но хватка оставалась тёплой. — Итэр… не надо так смотреть, — тихо сказала она. Голос был слабее, но всё ещё ласковый. — Я вижу, как ты чуть не плачешь каждый раз, когда думаешь, что я не замечаю. Он попытался улыбнуться, но получилось плохо. Глаза предательски блестели. — Как я могу не смотреть? Ты… ты таешь у меня на глазах. А я… я остаюсь. Это несправедливо. Лиза покачала головой и притянула его ближе, прижавшись лбом к его лбу. Её дыхание едва ощутимо касалось его кожи. — Это жизнь, милашка. Моя жизнь. И она была… невероятно счастливой. Благодаря тебе. Каждый день с тобой — это самый счастливый момент моей жизни. Даже сейчас. Потому что я знаю: ты любишь меня. Такую, какая я есть. А я люблю тебя. Это… наверное, самое большое счастье, которое я могла получить. Она поцеловала его — медленно, нежно, с той же глубокой любовью, что и всегда. Поцелуй был чуть слабее прежних, но не менее искренним. Итэр ответил, обнимая её осторожно, словно боялся раздавить. Слёзы всё-таки скатились по его щекам, горячие и молчаливые. — Не плачь, — прошептала она, стирая их большими пальцами. — Пожалуйста. Не надо меня так сильно беспокоить. Я хочу, чтобы последние… сколько там осталось… дни были светлыми. Для нас обоих. Итэр кивнул, сглотнув ком в горле. Он взял её лицо в ладони, осторожно, благоговейно, и поцеловал — долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю боль, всю любовь, всю вечность, которую он готов был отдать за один лишний день с ней. — Я люблю тебя, — прошептал он, не отрываясь от её губ. — Больше всего на свете. — И я тебя, — ответила она, улыбаясь сквозь собственные слёзы. — Мой милашка… мой муж. Не переживай так. Я ещё здесь. Я ещё с тобой. Она прижалась к нему сильнее, положив голову на его грудь, где сердце билось ровно и сильно — бессмертное, вечное. А её собственное стучало тише, медленнее, но всё так же упрямо. Время шло. Лиза продолжала гаснуть — медленно, неизбежно. Но каждый вечер она находила в себе силы улыбнуться ему, каждый день — сказать «я люблю тебя», каждый миг — напомнить, что это и есть счастье. А Итэр держал её, молча глотая слёзы, и старался улыбаться в ответ. Ради неё. Потому что она просила. Потому что она любила его. И потому что, несмотря ни на что, эти последние дни были самыми светлыми в её короткой, но невероятно яркой жизни. Но... Однажды ночью Итэр проснулся от тишины. Не от шороха страниц, не от тихого дыхания рядом, не от привычного лёгкого покалывания электро, которое всегда витало в воздухе, когда она спала. Просто от абсолютной, пугающей тишины. Он повернулся, протянул руку — и ладонь коснулась холодной пустоты. Постель была ещё тёплой, но уже остывала. Рядом, на подушке, лежал только Глаз Бога. Фиолетовый, тусклый, с потухшей в центре искрой. Никакого сияния. Никакого тепла. Лиза умерла. Ее больше нет. Итэр сел резко, словно его ударило молнией. Сердце, которое билось тысячелетиями, вдруг пропустило удар. Руки задрожали так сильно, что он едва смог поднять Глаз. Камень был лёгким. Слишком лёгким. В нём не осталось ничего от неё — только холодный металл оправы и воспоминание о том, как она когда-то улыбалась, называя его «милашкой». — Лиза… — голос сорвался на хрип. — Лиза… Правда навалилась сразу, тяжёлая, беспощадная. Её больше нет. Не будет больше сонной улыбки по утрам, не будет тихого смеха в библиотеке, не будет жадных поцелуев среди стеллажей, не будет рук, которые так нежно гладили его по волосам. Не будет её. Он прижал Глаз к груди, сгорбился, и первый всхлип вырвался из горла — сухой, болезненный. Потом второй. Третий. Тело затряслось, словно в лихорадке. Слёзы хлынули горячо, безудержно, заливая лицо, капая на простыни, на его дрожащие пальцы. Он плакал, как не плакал никогда. Это было то, что разрывало сердце на части. — Почему… так рано… — шептал он сквозь рыдания. — Ещё чуть-чуть… всего чуть-чуть… Перед глазами, словно в тумане, всплывали образы. Вот она в библиотеке, молодая, с лукавой улыбкой, называет его «милашка» в первый раз. Вот они целуются страстно на столе, книги падают на пол, а она прижимается к нему так жадно, будто хочет забрать его всего. Вот их тихая свадьба — её глаза сияют, когда она смотрит только на него. Вот она уже седая, но всё равно улыбается ради него, шепчет «не переживай, я ещё здесь». Вот она целует его на прощание перед сном, обещая, что завтра будет лучше. Он не успел. Не успел показать ей звёзды над Натланом так, как хотел. Не успел съездить с ней в Инадзуму, чтобы она увидела сакуру. Не успел просто полежать с ней целый день, не вставая с постели, слушая её истории. Не успел сказать ей ещё тысячу раз, как сильно любит. Не успел… — Лиза… вернись… пожалуйста… — голос ломался, слёзы не останавливались. — Я не готов… я не могу без тебя... Он свернулся на кровати, прижимая Глаз Бога к сердцу, и плакал долго, беззвучно, пока горло не начало болеть, а глаза не опухли. Трясло всё тело — бессмертное, сильное, теперь совершенно беспомощное. В комнате было холодно. Пусто. Только ветер за окном тихо шелестел. А в голове всё звучал её голос — спокойный, ласковый, чуть усталый: «Не плачь, милашка… Я была счастлива» Но он всё равно плакал. Потому что её больше не было. Потому что время, которое он так боялся, наконец пришло.

***

Прошли десятилетия. Мондштадт менялся, как меняется ветер: новые лица на улицах, новые крыши на старых домах, новые песни в тавернах. Те, кто когда-то был детьми, уже поседели и ушли. Те, кто родился позже, смотрели на Итэра как на легенду из старых книг — вечного странника, который не стареет. Он пережил всех. Джинн. Кэйю. Барбару. Беннета. Дилюка. Лиза ушла первой. А за ней — все остальные. Итэр хоронил их тихо, один за другим, и каждый раз чувствовал, как внутри что-то отмирает. Теперь он сидел на старой деревянной скамейке, откуда открывался вид на весь Мондштадт. Ветер трепал его неизменные волосы. Рядом, закинув ногу на ногу и лениво покачивая лирой, сидел Венти — такой же, каким был всегда: молодой, ветреный, с вечной полуулыбкой на губах. — Знаешь, — тихо начал Итэр, не отрывая взгляда от далёких башен города, — иногда мне кажется, что я уже не помню, как звучал её голос. Лиза… Она говорила «милашка» так мягко. А теперь… всё тише и тише. Я пережил всех, кого я знал. Венти не ответил сразу. Он перебрал струны лиры, и по ветру полетела тихая, грустная мелодия — старая песня о потерянном друге, которую мало кто помнил. — Я знаю это чувство, друг мой, — наконец сказал он, голос лёгкий, но в нём сквозила глубина веков. — Я ношу лицо своего лучшего друга уже больше двух тысяч лет. Каждый раз, когда смотрю в зеркало или в лужу после дождя, я вижу его. И каждый раз вспоминаю, как он умер у меня на руках. Итэр сжал кулаки на коленях. Глаза горели, но слёз уже не было — он выплакал их все за эти годы. — Как ты… как ты это принял? — спросил он хрипло. — Как не сходишь с ума от этой пустоты? Я смотрю на новый Мондштадт и вижу только призраков. Каждое лицо напоминает кого-то, кого уже нет. Я думал, что после Лизы будет легче. А стало только тяжелее. Венти отложил лиру и повернулся к нему. В его обычно весёлых глазах сейчас была тихая, древняя мудрость. — Я не принял это, Итэр. Я просто… позволил ветру нести меня дальше. Понимаешь? Свобода — это не только летать, куда хочешь. Это ещё и уметь отпускать. Я видел, как рушились города, как гибли целые поколения. Я пел на похоронах друзей, а потом пел на свадьбах их правнуков. И каждый раз, когда боль накатывала — а она накатывает внезапно, в самые обычные моменты, — я напоминал себе: они жили. Они любили. Они смеялись. И их песни всё ещё звучат во мне. Я ношу их всех здесь, — он коснулся груди. — В каждой ноте. В каждом порыве ветра. Он помолчал, глядя на город внизу. — Ты думаешь, что бессмертие — это проклятие, потому что ты остаёшься один. А я думаю, что это дар — быть свидетелем. Ты видел, как Лиза улыбалась тебе даже в последние дни. Ты видел, как она была счастлива. Ты подарил ей целую жизнь, полную любви. А теперь ты несёшь эту любовь дальше. Новые люди придут. Новые друзья, они не заменят старых — никто не заменит. И когда-нибудь ты снова будешь сидеть вот так и вспоминать их всех… и улыбнёшься. Потому что боль — это цена за то, что ты вообще смог любить. Итэр опустил голову. Ветер принёс запах яблок и свежей травы — запах Мондштадта, который никогда не менялся по-настоящему. — Я не знаю, смогу ли я, — прошептал он. — Без неё… всё кажется таким пустым. Венти мягко положил руку ему на плечо. Ладонь была тёплой, как всегда. — Никто не говорит, что будет легко, мой друг. Но ветер не останавливается. Он несёт листья, несёт семена, несёт новые песни. И ты тоже можешь лететь с ним. Не забывая. Просто… позволь себе жить дальше. Ради той улыбки Лизы, которую ты до сих пор носишь в сердце. Они сидели молча долго. Венти снова взял лиру и заиграл. Итэр закрыл глаза и впервые за многие годы позволил себе не бороться с болью. Просто быть. Здесь. С тем, кто понимал.

***

Поле за старыми стенами Мондштадта давно уже стало диким. Никто не косил здесь траву, никто не собирал цветы. Только ветер гулял свободно между высокими стеблями. Здесь росли именно те цветы — нежные, фиолетовые, с тонкими лепестками, похожими на вспышки молнии в сумерках. Каждый год они расцветали в одно и то же время, и каждый год Итэр приходил сюда, когда на сердце становилось совсем невыносимо тяжёлым. Сегодня он шёл медленно, почти не чувствуя ног. Ветер трепал его волосы, но ему было всё равно. Он опустился на колени посреди моря фиолетовых цветов, осторожно, чтобы не помять ни одного. Сел, скрестив ноги, и просто смотрел, как лепестки качаются в такт дыханию ветра. И тогда она появилась. Лиза. Просто… она. Молодая, с золотистыми волосами, заплетёнными в привычную косу, в лёгком платье, которое он так любил. Глаза её светились тем самым лукавым, тёплым светом, который он помнил лучше всего на свете. Она сидела напротив него, среди цветов, и улыбалась так, будто никогда и не уходила. — Милашка… ты опять пришёл без меня? — голос был точно таким же, каким он звучал когда-то в библиотеке: мягкий, чуть сонный, с лёгкой насмешкой. Итэр не удивился. Он просто смотрел на неё, и в груди впервые за долгие годы что-то начало теплеть. — Я всегда прихожу сюда один, — тихо ответил он. — Но сегодня… сегодня ты пришла ко мне. Лиза протянула руку и коснулась его щеки. Прикосновение было почти настоящим — тёплым, с едва заметным покалыванием электро. — Потому что ты наконец позволил себе меня увидеть. Ты бы знал, как я по тебе скучаю... Они говорили долго. Обо всём и ни о чём. Она рассказывала, как скучала по запаху старых книг и по его рукам, которые всегда знали, когда ей нужно было просто помолчать. Он рассказывал, как пытался жить дальше, как иногда смеялся с новыми друзьями и как каждый раз чувствовал вину за этот смех. Она смеялась — тихо, знакомо — и говорила, что глупо винить себя за то, что сердце ещё способно радоваться. — Я была счастлива, Итэр. По-настоящему. Ты подарил мне жизнь, которую я не смела даже мечтать. Не отнимай у меня это своей вечной печалью. — Я не могу не скучать, — прошептал он, и голос дрогнул. — Я не успел столько всего… — Ты успел главное, — мягко перебила она. — Ты любил меня. До самого конца. И я любила тебя. Это и есть вся жизнь, милашка. Она наклонилась ближе. Их лбы соприкоснулись, и на миг ему показалось, что он снова чувствует её дыхание на своих губах. — Отпусти меня, Итэр. Не полностью. Просто… перестань держать так крепко, что это ранит тебя самого. Я всегда буду здесь — в этих цветах, в громе далёкой грозы, в запахе лаванды по вечерам. Но ты должен жить. По-настоящему жить. Ради меня. Ради нас. — Я попробую… — выдохнул он. — Ради тебя. Лиза улыбнулась — той самой улыбкой, от которой когда-то у него замирало сердце. — Вот и хорошо. А теперь поцелуй меня. Пока я ещё здесь. Он поцеловал её — нежно, долго, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за десятилетия: боль, любовь, благодарность, прощание. Она ответила так же — жадно и ласково одновременно, как умела только она. А потом он открыл глаза. Её не было. Только поле фиолетовых цветов, качающихся на ветру, и пустое место напротив него. Итэр долго сидел неподвижно. Слёзы текли по щекам, но это были уже другие слёзы — не те, что жгли и разрывали, а те, что очищали. Ему стало легче. Намного легче. Он медленно поднял голову и посмотрел на небо. Оно было высоким, чистым, с редкими белыми облаками. Где-то далеко-далеко тихо прогремел гром — одинокий, почти ласковый. Итэр улыбнулся. Слабо, но искренне. — Спасибо, Лиза… — прошептал он ветру. — Я постараюсь. Он остался сидеть среди цветов ещё долго. Не двигаясь. Просто глядя в небо, где, казалось, всё ещё мелькала едва заметная фиолетовая искра. Ветер шевелил лепестки, и ему казалось, что где-то очень далеко она улыбается ему в ответ. И впервые за многие годы ему действительно стало легче дышать.