Игра,в которую больше никто не играет.

Первые несколько дней он почти не помнит. В смысле, помнит, но как-то кусками. Как будто кто-то нарезал плёнку ножницами, перемешал, а потом решил, что и так сойдёт. Белый потолок. Чужие руки, противные прикосновения этими кожаными пальцами. Таблетки в пластиковом стаканчике. Шум тележки в коридоре, топот чужих ног. Тошнота. Сон. Снова потолок. Снова таблетки. Снова чей-то голос говорит с ним таким тоном, будто он побитая собака, а он даже не мог отмахнуться, потому что из-за лекарств чувствовал себя завернутым в вату. Он почти всё время спал. Когда не спал он лежал и смотрел в потолок, пытаясь дождаться, когда начнётся следующая сцена. Следующий уровень? Следующая идиотская задача? Хоть что-нибудь. Пускай даже Кейн вкатится на грёбаном моноцикле и скажет, что это супер-реалистичный DLC про больницу. Джакс бы уже и на это согласился, лишь бы вернуться в яркий желто-красный шатер из этой белой гробницы. Но ничего не происходило. Это было, пожалуй, хуже всего. В цирке всегда что-то происходило. Даже если ужасное, даже если тупое, даже если невыносимое - оно было. Мир там не умел стоять на месте. А здесь умел. Здесь он ещё и будто делал это специально, назло ему. Тикали часы. Кто вообще придумал часы в палате? Джакс слышал, как они тикают даже сквозь сон. Иногда ему казалось, что это баг. Иногда ему снились кошмары, что Кейн в костюме ублюдского кролика из Алисы в стране чудес скачет за ним, держа часы в руках, и кричит, что его время вышло. Он просыпался в панике и в холодном поту, но снова и снова оказывался в этой белоснежной палате. Простыня неприятно липла к спине, но утром медсестра уже приносила свежую. И каждый гребаный день приходила медсестра, кормила его как домашнюю рыбку, давала таблетки и говорила, что ему нужно отдыхать. Отдыхать. Смешно. Он не отдыхал. Джакс лежал в каком-то слишком тёплом, слишком тяжёлом, слишком настоящем теле, которое от него всё время чего-то хотело. Пить. Есть. Спать. Испражняться. Дышать. Он до сих пор не мог до конца принять, что всё это теперь надо делать вручную. Не в том смысле, что он забывал дышать. Хотя иногда, если честно, ему казалось, что да. Просто всё ощущалось как отвратительно сложная, скучная механика, которую почему-то никто не выключает. В цирке ты мог не есть чёрт знает сколько, ведь питание было частью декораций Кейна. Мог не спать. Мог в принципе не думать о том, что у тебя внутри есть органы и они чего-то там требуют. Джакс был аватаром, удобным аватаром, у него были кроличьи уши, резиновая кожа и все такое. А тут он стал этой штукой с ногами, руками и желудком. Тело ныло, тянуло, урчало, потело, мерзло, хотело в туалет, хотело воды, хотело, чтобы его не трогали. Особенно не трогали. Он ненавидел, когда его трогали. Хуже всего было первые пару дней, потому что тогда его осматривали чаще. Все прикосновения ощущались… странно. Во-первых, он их чувствовал и ему это не нравилось. Во-вторых, он чувствовал не привычную латексно-непонятную текстуру, которая покрывала большинство вещей в цирке, а эти мягкие штуки с порами и ногтями. И эти поры и ногти были и у него. У тебя есть кожа, Феликс. У тебя есть мышцы, Феликс. У тебя есть кости, Феликс. Поздравляем, сука. Имя тоже бесило и казалось ему незнакомым, хоть он его и отдаленно помнил сам. Феликс. - Феликс, вам нужно поесть. - Феликс, вы сегодня лучше выглядите. - Феликс, после обеда физиотерапия. - Феликс, не выдёргивайте капельницу. Он не выдёргивал. Больше нет, потому что узнал, что это больно. На третий или четвёртый день его впервые отвели в душ. Не в кресле-каталке, конечно, он взрослый мужчина и он дошёл сам, но так медленно, что не закатил скандал лишь из-за действия таблеток. У него всё ещё кружилась голова, если он слишком резко вставал, и ноги были какие-то не его. Слишком длинные, слишком настоящие, слишком уязвимые. Колени существовали. Бёдра существовали. Ступни существовали. И эти…пальцы на ногах? Они шевелились, и он не был уверен, что контролирует их движение. Медбрат, который его сопровождал, был здоровенный и молчаливый, и Джаксу он сразу не понравился. Не по какой-то конкретной причине. Просто он был слишком спокойный, слишком уверенный в том, что Джакс не сбежит, не упадет, не укусит его за руку. Очень раздражающая уверенность. И он был похож на того крокодила Гаммигу, что не увеличивало очки любви, а наоборот обнуляло. - Сами справитесь? - спросил он у двери в душевую. Джакс посмотрел на него так, будто собирался сказать что-нибудь особенно ядовитое, но вместо этого только кивнул. Сил язвить пока не было, хоть и безумно хотелось. Он впустил его в небольшую душевую и Джакс, наконец, остался один. Это была небольшая душевая, безопасная для всяких шизиков – душ прикреплен к стене, никаких острых предметов, не на чем повеситься и нечем перерезать себе вены. Не то что бы он жаловался, но… В душевой пахло чем-то медицинским, ржавой водой и дешёвым шампунем. Какое-то время он просто стоял около раковины и смотрел вниз, изучая свои руки. Это ему не надоедало, хоть пошел и третий день. Странные, волосатые, худые мужские руки с тёмной кожей и венами под ней. Он видел, как вены пульсировали. Как червяки. Он смотрел костяшки, на татуировку на костяшках. На сухую кожу у суставов. На ногти, которые кто-то подрезал, пока он спал, будто он был комнатным растением. Он пошевелил пальцами. Пять штук ровно. И эта странная… косточка? Что-то, что выпирало около кисти. Она его напрягала. У него были тонкие запястья, и эту косточку было видно. Она и должна так выпирать? Или у него что-то не так? Но если бы было что-то не так, то врачи бы сказали, верно? А что, если даже эта модель персонажа багованная, и этой косточки не должно было быть? Он сглотнул. Так, ладно, надо перестать паниковать из-за косточки. Пора обратить внимание на кое-что поважнее… Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Джакс не был к этому готов. Не то чтобы думал, что увидит кролика. Он же не был настолько идиотом. Наверное. Но всё же одно дело было понимать, что он уже не фиолетовый кролик с идеальной кожей, а какое-то… это. Освещение было плохим, но достаточным, чтобы он наконец познакомился с собой. Лицо у него было довольно… тонким? Он не знает. Были видны скулы. Он провел по ним пальцем, потому что не мог поверить, что они у него есть. Губы тонкие, бледные. Нижняя губа пухлее верхней. Так и должно быть? Вроде у других людей было примерно так же… На нижней губе два пирсинга. Вроде они назывались змеиный укус или что-то такое. Это были два серых гвоздика. На носу еле заметные веснушки темнее его и так темного тона кожи. Ресницы длинные, будто он девчонка. Это можно отредактировать в настройках, или?.. Под глазами лежали синеватые тени, будто его били во сне. Глаза выглядели так, словно он не спал лет десять: красные, опухшие, лихорадочно блестят. Не кроличьи. Не мультяшные. Человеческие. Цвет вроде карий, светло-карий. Можно ли считать это схожестью с его оригинальной моделькой? Типа желтоватые глаза у человека, ха-ха. Хорошая отсылка, Кейн. Стоп, это же не моделька. Черт. Неважно. Он перевел взгляд на волосы. Это было нечто. Тёмно-русые, длинные почти до пояса, спутанные, местами волнистые, местами торчащие какими-то жалкими клочьями. На концах ещё виднелись следы осветления. Словно кто-то давно, ещё до всего этого, пытался сделать с этими волосами что-то интересное и потом бросил на полпути. Джакс долго смотрел на них, пытаясь вспомнить, что он вообще делал с этими волосами и как с ними жил. Кажется, когда-то они были короче. Выше плеч? Или вровень? Вроде бы у него был какой-то стиль… А сейчас это было просто подтверждение того, что пока он не жил, время всё равно шло. Он провёл рукой по лицу. Щетины почти не было - врачи, видимо, и этим озаботились. Прекрасно. Значит, пока он лежал овощем в капсуле, кто-то ещё и брил его. Великолепно. Очень достойная глава в его биографии. Он сдёрнул больничную майку с себя и уставился на свое худощавое тело. Рёбра проступали сильнее, чем хотелось бы. Кожа натягивалась на кости. На груди чернели татуировки. Знакомые и незнакомые одновременно. Надпись «татуировка» над сердцем, будто он был каким-то словарем. Впрочем, это выглядит забавно. Пару полос на руках выглядели как браслеты. На костяшках надпись «кулак». На плече какая-то не очень качественная лоза. И волосы, волосы… От пупка вниз шла тёмная дорожка волос, исчезая под резинкой больничных штанов. Пирсинг в сосках. Самым унизительным в возвращении в реальность было не то, что у него есть тело. Неприятной была… функциональность. Новые детали, о существовании которых он уже немного забыл. И они требовали ознакомления с инструкцией, которую ему никто не дал. Первые пару дней он старательно делал вид, что нижней половины его не существует. Максимально взрослая стратегия. Работало так себе. В туалет он первые разы ходил сидя. Не потому, что он не знал, как люди писают. Он не был совсем уж дегенератом. Просто одно дело знать, а другое встать с этой штукой перед туалетом и впервые помочиться, не залив все вокруг. Ему и так хватало того, что он внезапно должен был думать о том, как стоять и дышать. Он не собирался ещё и проигрывать битву с собственным членом перед унитазом в больнице. Даже сейчас от одной этой мысли хотелось провалиться сквозь пол. Джакс стоял в ванной, глядя на своё отражение, и чувствовал всё сразу: смущение, раздражение, отвращение, недоверие. Это тело было как очень неудачный косплей его. Или непонятный костюм, к которому надо было заново привыкать, ведь он не снимается. Он коснулся пирсинга на губе. Потом небольшого тоннеля в мочке уха. И пары других проколов в ухе, уже в хряще. Вроде бы он, а вроде и нет. Парень встал ближе к зеркалу. Так близко, что почти касался его носом. Смотрел себе в глаза и пытался выцепить там хоть что-то знакомое. Хоть одну дурацкую искру. Хоть один намёк, что это всё ещё он, а не какой-то чужой чувак, которого засунули ему под кожу, пока он не смотрел. Ничего не произошло. Только лицо стало более унылым. Отражение ему натянуто улыбнулось, выглядело оно при этом как маньяк-убийца. Длинные патлы падают на лицо, хищная улыбка, проколы… Он отшатнулся от зеркала, как будто его зеркальный двойник его оттолкнул, и включил воду. Снял штаны, стараясь не смотреть ни в зеркало, ни между ног. Душ оказался отдельной пыткой. Он не знает, как описать это иначе. Просто вода была живой. Слишком ощутимая. Она била по плечам, спине, груди, стекала по животу, по бёдрам, и всё это надо было чувствовать и продолжать жить со всеми этими чувствами, будто это в порядке вещей. С этой водой на его теле его догнало окончательное осознание, что у него есть поры, кожа, волосы на руках, волосы под мышками, волосы там, где он не просил, мышцы, которые устают, кожа, которая мёрзнет, если выключить воду слишком рано. Он стоял, упёршись руками в плитку душевой и пытался не думать о том, что это теперь всегда будет так. Не как в цирке, где ты мог быть чем угодно и кем угодно. Когда он вышел, медбрат всё ещё стоял у двери. Он быстро скользнул взглядом по его волосам, потом по лицу, после чего отвёл глаза. - Все в порядке? - спросил он. - Смотря с чем сравнивать. - ответил Джакс, ощерившись. Он надеялся, что это выглядело как ухмылка, а не как тот ужас в зеркале. Но не факт. Медбрат в ответ почему-то хмыкнул. Не засмеялся. Просто хмыкнул. Парня это почти задело. Джакс не любил, когда на его реплики не давали полноценной реакции. Словно он забросил удочку, а рыба просто посмотрела на крючок и уплыла. Возвращение в палату после душа было ещё хуже, потому что теперь он знал, что у него под одеждой и зачем-то это остро ощущал. Не абстрактно, а буквально. Он чувствовал, как майка липнет к коже. Как ткань больничных штанов касается ног. Как мокрые волосы прилипают к спине. Как грудная клетка двигается при вдохе. Как язык лежит во рту. Как в горле пересохло. Как хочется пить. Он ненавидел всё это. Кроме всего этого его очень раздражали приемы пищи и то, как медсестры или медбратья с каким-то больным интересом наблюдали за тем, как он ест. Никаких острых предметов ему, конечно, не давали, чтобы не дай Бог он на кого-то не напал. Будто ему это надо (может и надо?). Ему приносили поднос, ставили на столик у кровати, и кто-нибудь обязательно отмечал, сколько он съел. Иногда просто изучали тарелку, иногда что-то записывали. Иногда начинали уговаривать его, словно он маленький ребенок, что его просто вымораживало. - Вам нужно больше есть, чтобы организм быстрее восстановился. Организм. Какое неприятное слово. Еда была… едой. В смысле, по-настоящему нормальной едой. Если бы она была ужасная, он бы хотя бы мог её ненавидеть честно. Но она пахла едой. У нее был вкус. И он был голоден, хотя иногда не понимал этого, пока не начинал есть. Это причиняло ему боль на каком-то высшем уровне. Потому что если он голоден, то значит, что он живой. Если ему нравится, как сладкий чай обжигает горло, то выходит, что он живой. И если суп вызывает у него голодное урчание больной собаки, то вероятнее всего он все же жив. Иногда Джакс ловил себя на мысли, что ему хочется начать кричать во время еды и швырнуть тарелку в стену. В те разы он сдержался только потому, что в палате в этот момент была медсестра. И потому, что после завтрака его водили к психотерапевту, а он не хотел, чтобы тот подумал, что с ним что-то не так. Он не запомнил его имени, и сделал это специально. Это казалось лишним. Так можно было и дальше считать его NPC, Джакс считает что это очень удобно. Психотерапевт был молодой и спокойный. Может, они все такие, но если это так, то его бесят все психотерапевты? Впрочем, вероятно так и есть, ведь он не особо верит во всю эту чушь с психологией. Со мной все в порядке, я просто скоро проснусь и окажусь обратно в цирке, среди этих фриков которых вижу каждый день. Джакс по ним даже немного соскучился, но никогда в этом не признался бы вслух. Первые два сеанса парень в основном издевался над врачом, но это не давало никакой обратной реакции, что его просто невероятно выматывало. - Как вы себя чувствуете? - Как в раю, доктор. - Что вы чувствуете, когда смотрите на себя? - Невероятное желание подать в суд на разработчиков. - Вы злитесь? - Нет, что вы. Я в восторге. Он записывал. Что ты там, сука, пишешь? Джакс ненавидел этот звук ручки по бумаге почти так же сильно, как тиканье часов. Иногда ему казалось, что если он скажет что-то достаточно мерзкое, то специалист наконец сорвётся, и тогда можно будет перестать играть в прием у дяди-доктора. Но он не срывался. Только смотрел на него чуть дольше и задавал вопросы дальше. На втором сеансе Джакс сказал ему, что всё это всё равно ненастоящее, так что он зря тратит время. На это врач задал ему абсолютно дурацкий вопрос, который никак не был связан с его словами, и он вообще считал, что это глупость: - Если это ненастоящее, то почему вас так пугает зеркало? Вопрос заставил его замолчать секунд на пять. В нем начала закипать ярость. Ему хотелось ударить психотерапевта за этот вопрос. Или себя. Или стену. Или разгромить комнату, чтобы они поняли, что с ним все в порядке, он сильный и ему нипочем все эти штуки с капсулами времени, в которых он почему-то оказался звездой. Вместо этого он закатил глаза, сказал что-то про то, что у него комплекс Иисуса и он слишком хочет его починить. После сеанса Джакс всю ночь не спал, потому что снова и снова прокручивал в голове собственное молчание в ответ на этот вопрос. Ночи были тяжелее, ведь его догоняли те эмоции, которые он не успел до конца осознать днем. Иногда они обрушивались на него с таким грохотом, что ему приходилось садиться на кровати и просто сидеть, вцепившись в край матраса, пока сердце не перестанет пробивать его ребра. Конечно же он не звал медсестру. Он взрослый мужчина, у него все в порядке, он справится с этой дурацкой панической атакой. Врачи точно не узнают, что ему страшно находиться в этом странном теле. Всё было бы слишком реально. Где-то на шестой день его пребывания в этом белом и слишком шумном мире ему разрешили самостоятельно и без присмотра доходить до общего санузла в конце коридора. Мелочь, которая почему-то ощущалась как издёвка и как свобода одновременно. Он вышел из палаты утром, когда коридор был почти пустой. Пол был слишком чистый. Свет слишком светлый. Воздух пах лекарствами и едой из столовой где-то снизу. Джакс шёл медленно, потому что торопиться всё ещё было плохой идеей, и старался не думать о том, как смешно, наверное, выглядит: длинный, худой, лохматый псих в больничной одежде, с волосами до поясницы и лицом человека, который только что узнал, что у него есть ноги. По дороге он увидел дверь с маленьким прямоугольным окошком. На двери были какие-то фамилия-имя, но он не обратил внимание на них. Ему говорили, что здесь лежит один из их цирковой труппы – кажется, там лежал Кингер. К нему было нельзя, но Джакс все равно посмотрел в окошко в двери. Через стекло почти ничего не было видно: только край кровати, часть аппарата и серую тень чьего-то плеча. Он долго смотрел туда и пытался понять какие эмоции чувствует от того, что один из их ребят все еще не проснулся. Может, еще кто-то не проснулся? А что, если он проснулся позже всех и все уже познакомились, подружились и разъехались, а в клинике остался только он и Кингер? Не думай об этом. Ты же не хочешь никого видеть. Они тебе не нужны. Ему сказали про то, что тот в коме, где-то на третий день его пребывания в клинике. Или на четвёртый. «Один из ваших знакомых до сих пор не пришёл в себя». Очень аккуратная формулировка. Очень удобно. Почти как если бы он просто опаздывал на обед. Джакс смотрел на дверь и думал о том, что будь они в цирке, то Кингер бы уже проснулся. Или нет? Будь это сюжетом Кейна, то возможно Кингеру пришлось бы играть роль до конца. Но он никогда не справлялся с ролями, все его отыгрыши трупов всегда были уморительными, ведь он начинал бродить и искать бабочек. Может наловить жуков и запустить к нему под дверь, тогда он проснется? Но для этого ему надо выйти на улицу, а он даже не интересовался, какое сейчас время года. Ему вдруг ужасно захотелось стукнуть по стеклу. Или открыть дверь. Или хотя бы сказать что-то идиотское, вроде «не тупи, старик, тут и без тебя уже полный пиздец». Но он не сделал ничего. Просто пошёл дальше. Потом ещё минут десять он сидел в туалете, уставившись в плитку, и ненавидел себя за то, что не знает, что чувствовать и думать про Кингера. Где-то в груди у него что-то будто сжимало, какая-то тревога или паника, и он очень не хотел снова упасть в руки панической атаки, но теперь с голой жопой. О да, мне ведь именно этого унижения не хватало! Конечно-конечно. Закончив и поднявшись чтобы помыть руки и вернуться в свой номер люкс он поймал в зеркале собственное отражение и остановился. Или оно его поймало. Они смотрели друг на друга с дурацким выражением лица, будто хотели что-то сказать. Он хотел узнать, почему в зеркале не фиолетовый кролик, который преследовал его во снах. Иногда он даже видел его в отражении, но мельком. Может даже не напротив себя, а где-то в углу, будто он поджидал удобного случая чтобы напасть на него и снять с него кожу. На этот раз он смотрел в зеркало дольше. Мешки под глазами стали ещё заметнее. Глаза всё такие же бешеные. Волосы после душа стали выглядеть лучше и теперь лежали просто как лохматая гадость, но уже не жирные патлы. На шее билась противная и напрягающая его вена. Какая мерзость. Всё было таким отвратительно живым, что от этого хотелось содрать с себя верхний слой. И, наверное, именно тогда, стоя перед зеркалом в больничном туалете, он впервые по-настоящему понял, что его пугает не сам факт того, что он человек. Его пугает то, что он человек навсегда. Днём ему принесли еду, потом были какие-то упражнения с физиотерапевтом. Отвратительное занятие, где тебя хвалят за то, что ты умеешь поднимать руку и не падать, как будто тебе два года. Джакс и так знает, что он восхитительный, но он не инвалид. После этого снова был разговор с психотерапевтом, на котором он в основном молчал и пялился в стену, ожидая конца этого увлекательного путешествия в «мир души Джакса». То есть Феликса. Он Феликс. Психотерапевт спросил: - О чём вы думаете больше всего в последнее время? - О том, что человеческое тело обладает крайне дурацким дизайном, ставлю 2\10. Может быть, этот мужчина ожидал от него другого ответа. Но, к сожалению, 70% времени Джакс думал именно об этом, не считая панических атак, мыслей про ребят из цирка и про то, что теперь ему надо как-то жить. Как-то. Этой ночью он долго не мог уснуть. Его мысли вертелись вокруг Риббит. Потом Джакс старательно пытался перестать думать о Риббит. Потом вспоминал Кауфмо и пытался начать думать о чём угодно другом: об унитазах, о пирсинге, о том, как глупо звучит слово «организм», о меню столовой, о трещине в потолке. О чём угодно, лишь бы не о них. Они всё равно были где-то рядом. Не как привидения. Хуже. Как мысль, которую нельзя нормально додумать. Живы ли они? Что происходит с абстракциями после цирка? Или они так и заперты там? Может, я тоже заперт там и все вокруг это психопатия абстракции? Мой личный ад? Он перевернулся на бок и уставился в тёмное окно. В стекле слабо отражалась его кровать и кусок стены. Реальность была очень скучная, очень тихая и очень упрямая. Но реальность ли это? Он почти задремал под утро, когда в палату вошла медсестра и открыла шторы. Свет врезался в глаза, и он застонал, закрывая рукой глаза. - Доброе утро, Феликс. - Я бы поспорил - пробормотал парень в ответ. Она проигнорировала его ответ и продолжила свою работу в уборке палаты. Подозреваю, у них там отдельное обучение по игнорированию мудаков. Женщина проверила его давление, сунула ему стакан с таблетками, потом заглянула в бумаги у кровати. - Сегодня после процедур и физиотерапии у вас групповая терапия. В двенадцать… - У меня что? - Групповая терапия. - С кем? - С остальными пострадавшими в вашей… ситуации. Остальными? Так они тут? Прекрасно, просто восхитительно. Я ведь просто мечтал увидеть их всех. Джакс громко застонал и откинулся на подушки. Тикали часы. В двенадцать. В одной комнате. Со всеми. Он представил себе это так ясно, что его почти затошнило. Рагата со своей «все-в-порядке» рожей. Зубл, которые будут смотреть так, будто видят тебя насквозь и им не нравится увиденное. Гэнгл, которая, скорее всего, расплачется от любого неудачного слова, в его случае от любого. Помни… Помни особенно. Он закрыл глаза. - Отличная идея - пробормотал парень в потолок. - Просто охуенная. Медсестра что-то отметила в карте и ушла. А Джакс остался лежать, слушая, как тикают часы, и впервые за всю эту неделю боялся не собственного тела.