Добро пожаловать в "Дебор Отель"

      Прекрасное солнечное утро, наполненное ароматом кофе и креп-сюзетта, началось, увы, с конверта. Темно-синий, с тяжелым золотым тиснением герба Фонтейна, он пах чернилами и официальной неизбежностью. Люмин смотрела на него с таким выражением, будто он сейчас взорвется, и не без оснований – от него за версту несло неприятностями.       — Ну, открой уже! — Паймон нетерпеливо кружила над столом, нервно доедая румяный блин из тарелки Путешественницы.       Люмин открыла.

      «Уважаемая Путешественница,

      Имею честь пригласить вас на дипломатический приём в честь подписания нового торгового соглашения между Фонтейном, Ли Юэ и Мондштадтом. Ваше присутствие как героини Фонтейна будет не только почётно, но и желательно для поддержания дипломатического баланса (прошу прощения за казённый язык — секретарь настаивал на этой формулировке). Также осмелюсь заметить, что на мероприятии будут присутствовать представители Снежной, и мы были бы очень благодарны вам за повышенное внимание к ним. Отдельно прилагаю платье, которое, по настоятельному совету леди Фурины, должно подойти вам наилучшим образом. Она уверяла, что этот наряд, позвольте цитату: «сделает вас звездой вечера, дорогая, просто звездой!» — и я не счёл возможным с ней спорить.

С надеждой на ваше согласие, Нёвиллет.

P.S. Если платье вам не подойдёт — пожалуйста, не убивайте посыльного.

P.P.S. Это была не моя идея."

      Как знала. Лучше бы он взорвался.       Люмин дочитала письмо до конца и для верности перечитала его еще раз. Нет, не ошиблась. Паймон уже вытряхнула содержимое коробки, приложенной к письму, на диван, и теперь над обивкой струилось нечто неземное. Платье было... белым. Сверкающим. Длинным. С открытой спиной и разрезом. Оно переливалось на утреннем солнце, струилось, дышало — и выглядело так, будто его создавали для кого-то, сотворенного из лунного света. Для кого-то, кто умеет носить такие вещи.       — Люмин! — Паймон пребывала в совершеннейшем восторге. — Ты только посмотри!       На секунду девушка представила себя в нём. Как она входит в зал, как все оборачиваются... Потом посмотрела на вырез.       — Я вижу, — глухо сказала Путешественница. Она прекрасно видела. Мечта нудиста.       — Это же... это же...       — Это платье, под которое нельзя надеть бельё, — закончила Люмин. — С открытой спиной. И этот… разрез начинается раньше, чем заканчивается мое терпение.       Паймон замерла, переваривая информацию. Очнувшись, она сделала еще круг над нежнейшей тканью и глубоко задумалась. Редкое зрелище, надо признать.       — Ой, — сказала она, наконец. — А... это проблема?       — А ты как думаешь?       — Я думаю, что это самое красивое платье, которое я когда-либо видела, — честно ответила Паймон. — И что тебе пойдёт. Но если ты стесняешься...       — Я не стесняюсь, — перебила Люмин, швыряя конверт вслед за платьем на диван, словно он повинен во всех ее проблемах. А он повинен! — Я просто не понимаю, с чего Нёвиллет решил, что я… такая.       — Какая?        — Женщина весьма облегченного поведения? Которая может ходить в таком перед всеми?       Паймон склонила голову на бок:       — Может, это не Нёвиллет? Тут же написано — леди Фурина рекомендовала. А она... ну, она любит, чтобы всё было красиво. И драматично. И с разрезом. И с блестками. Возможно, оно еще фейерверки пускает?       Путешественница посмотрела на платье. Потом на письмо. Потом снова на платье.       — Фурина, — повторила она. — Конечно. Кто ж ещё.       Это очень многое объясняло. Люмин устало опустилась на стул рядом. За какие такие грехи ей досталось такое утро? Чем она провинилась перед Фуриной?       — А что такого? — Паймон осторожно приподняла платье за бретели, ее глаза восхищенно загорелись. — Она богиня. У неё вкус. И она явно хочет, чтобы ты выглядела... ну...       — Как? – обреченно уточнила Люмин, глядя на переливающуюся ткань. Красиво, ничего не скажешь.       — Как звезда, — закончила фея. — Чтобы все на тебя смотрели. Чтобы никто не мог отвести взгляд. Чтобы ты была...       — Чтобы я была посмешищем.       — Чтобы ты была прекрасна, — поправила Паймон. — Есть разница.       Люмин хотела возразить, но фея уже летала по комнате. В своей голове, кажется, она уже кружила в вальсе в ослепительном свете люстр. Только кавалера не хватало.       — И там будет еда! Бесплатная! И много! – ах да, ну конечно, какой еще вальс, когда есть еда, – И Фатуи, за которыми надо следить! Арлекино, Лини, Линетт... И они точно не будут ждать, пока ты найдешь наряд поскромнее.       — Знаю, — вздохнула Люмин. В голове зазвучал марш ее безальтернативной капитуляции. — Это всё написано. И когда мы успели стать такими... светскими?       — Мы всегда были светскими! Просто раньше нам не присылали таких красивых платьев. — Паймон довольно улыбнулась.       Путешественница фыркнула.       — Ладно, — сказала она. — Я подумаю.       Паймон активно закивала. Люмин чувствовала, что та уже знает, какой будет ответ.       В зале Дворца Мермония пахло дорогими духами, интригами и свежими круассанами. Все… сверкало и переливалось. Люмин не хотела походить на дурочку, впервые попавшую во Дворец, но грандиозная люстра под потолком подавляла своим размахом, заставляя невольно задирать голову. Сколько пустых усилий ради того, чтобы ослепить гостей.       Люмин застыла на входе в нерешительности. Что полагается делать в таких ситуациях? Ждать хозяина вечера для того, чтобы он проводил? Заходить самой? Ждать кавалера, который ее проводит? А если кавалера нет? Все эти мысли сводили ее с ума. Может, развернуться и уйти, пока еще не слишком поздно? Хорошо, что Паймон не задавалась ни одним из этих вопросов из дипломатического протокола, а просто исчезла в толпе, стоило им только ступить в банкетный зал.       — Мадемуазель Люмин! Боюсь, сегодня я — лишь ваш скромный ассистент, ведь всё внимание украли вы. — Лини возник из воздуха, изящно щелкнув пальцами. В его руке мгновенно расцвела радужная роза. — Мои трюки блекнут перед этим... архитектурным совершенством вашего платья. Боюсь, завтра Верховному суду придется рассматривать десятки исков о разбитых сердцах.       Люмин смутилась. Не то, чтобы она не знала, как выглядит в этом платье. О, она прекрасно знала. Путешественница очень долго крутилась в нем перед зеркалом, придирчиво рассматривая каждый оголенный участок своей кожи. И таких участков было вызывающе много. Единственное, что ее приободрило тогда, - заверения Паймон, что она просто ослепительна.        — Лини, — просто улыбнулась Люмин, соревноваться во владении словом с ним было бесполезно, и она не стала даже пытаться. — И ты здесь?       — Разрешите сопроводить вас к столу с шампанским? — она приняла розу, чувствуя себя в этом платье предельно уязвимой и опасной одновременно. Лини ловко повернулся к ней, подставляя локоть для того, чтобы она за него ухватилась. Очень вовремя. На секунду Люмин запнулась тонким каблуком за мягкий ковер на входе и Лини с готовностью ее поддержал.       — Думаешь, мне еще нужно шампанское? – усмехнулась Путешественница.       И тут она увидела его.        В центре зала, под перекрестным огнем хрустальных бликов, Тарталья царил во всем своем великолепии. Его парадная форма — глубокая чернота, перечеркнутая алым и золотым — делала его пугающе притягательным. Проклятый Фатуйский искуситель, он знал, какой эффект производит на круживших вокруг него дам, затянутых в корсеты и пышные, похожие на взбитые сливки, юбки. Люмин с тоской мысленно посмотрела на себя со стороны и почувствовала себя еще более голой, чем в первый раз, стоя у зеркала.       «Большое спасибо, Нёвиллет…»       Тарталья улыбался своей дежурной улыбкой опытного соблазнителя и наклонился, чтобы прошептать что-то на ушко очередной восторженной барышни, как вдруг их взгляды встретились. Он выпрямился. И продолжил беседу со своими поклонницами.       Внутри у Люмин туго скрутилась пружина.       — Знаешь, Лини, — улыбнулась она своему спутнику. – Я, пожалуй, все-таки выпью.       Лини улыбнулся своей профессиональной улыбкой, в которой театральность перемешалась с юношеской восторженностью, и мягко накрыл ладонью руку Люмин, увлекая её вглубь зала. Там, у залитой светом стены, возвышались величественные пирамиды. Сотни хрустальных бокалов, выстроенных с математической точностью, дробили свет люстр на тысячи золотистых искр. Казалось, по тонким стенкам стекает само солнце, превращаясь в шипящее, живое золото. Лини ловко, словно совершая очередной фокус, снял два бокала с самой вершины, не нарушив хрупкого равновесия, и протянул один Люмин. Она тут же сделала два глотка, не дожидаясь никаких помпезных тостов. Фокусник улыбнулся в свой бокал, лишь прикоснувшись губами к тонкому хрусталю.       Шампанское приятно согрело горло и разогнало туман в голове.       — Линетт тоже здесь? — спросила Люмин, оглядываясь. Ей же дали задание проследить за этой компанией? Почему бы не заняться делом и уйти отсюда поскорее.       — Где-то да. Она ненавидит такие мероприятия. Говорит, что от улыбок у неё сводит скулы. Но раз надо — значит надо. Мы же артисты.       — Понимаю ее, — ухмыльнулась Люмин, и ее взгляд непроизвольно скользнул в сторону Тартальи. Тот стоял уже в другой компании неизменно молоденьких барышень, смотревших на него с благоговением. Кажется, одна из них, прижавшись грудью к его плечу, вложила что-то ему в раскрытую ладонь. Записку?       Люмин поймала себя на мысли, что чего-то ждет. Секунду. Две. Он не обернулся.       Лини проследил за направлением ее взгляда:       — Мастерская работа с публикой, — Лини склонил голову, словно оценивая технический прием коллеги. — Некоторые люди коллекционируют восторженные вздохи, как другие — почтовые марки: им важна полнота коллекции, а не содержание конкретного экземпляра. Это талант — заставлять каждую барышню в этом зале верить, что эти пять секунд внимания предназначались именно ей. Утомительное занятие, на мой вкус… Я всегда считал, что лучше быть единственным секретом одного человека, чем общеизвестной истиной для всего города. И, признаться, я всегда предпочитал работать без массовки. Но, полагаю, у каждого свои представления о ценности момента.       Вот оно как.       — Развлекаешься, Лини? – раздался за их спинами голос. Пара у пирамиды с алкоголем обернулась одновременно. Арлекино.       — Путешественница, — кивнула Предвестница Люмин, одарив Лини тяжелым взглядом. Он предназначался не Люмин, но даже у нее внутри все похолодело. Она прекрасно помнила, какой пугающей может быть Арлекино. Настолько же пугающей, насколько же и впечатляющей. Сейчас – определенно первое. – Лини, у тебя нет никаких дел здесь?       — Отец, — фокусник кивнул, на секунду коснувшись пальцами цилиндра, и обратился к девушке, — Мне пора идти, мадемуазель. Был бы счастлив побыть с тобой еще немного.       — Думала, вы предпочитаете поля сражений, — Арлекино проследила за удаляющейся спиной Лини. Тот в несколько мгновений затерялся в толпе.       — Иногда нужно отдыхать, — Люмин подняла бокал, но Арлекино не взяла со стола свой.       — Отдыхать, — повторила Предвестница медленно, будто пробуя слово на вкус. Путешественница опустила бокал, так и не дождавшись ответного жеста. — Что ж, приятного вечера.       Кивнув на прощание, Арлекино двинулась в сторону компании мужчин, расступившихся перед ней с приглашением присоединиться к диалогу.       Путешественница почувствовала, как социальная броня, которую создавал Лини, осыпалась, оставив её один на один с этим сверкающим хищным залом. Все бросали на нее… взгляды. Она здесь была по просьбе Нёвиллета, но все, что она могла – это ходить из угла в угол и… что? Ее попытка поговорить с Лини провалилась. Линнет она не видела. Арлекино одним своим видом продемонстрировала, что даже пытаться ее о чем-то расспрашивать – всё равно, что играть в прятки с лезвием гильотины. И что дальше?       Что ж, она может хотя бы элегантно пройтись. Или… грациозно замереть? Девушка сделала несколько шагов по залу. Платье приятно струилось легчайшим шелком по телу, она уже понемногу с ним примирилось и ей даже… нравилось. Мелкие блестки роскошно переливались в искусственном свете, разрез волнующе открывал стройную ногу при каждом шаге. Люмин неожиданно для себя поймала это странное, почти забытое чувство — удовольствие от собственной женственности. Не герой. Не спасительница. Красивая женщина в сверкающих декорациях. И это вызывало легкий трепет.       Размах мероприятия поражал воображение. Кругом сновали люди. Разговаривали. Смеялись. Кружились в танце. Демонстрировали наряды. Люмин едва смогла протиснуться мимо дамы, чей головной убор с перьями раскинулся не меньше, чем на несколько метров.       У стола с закусками Люмин, наконец, завидела знакомый силуэт.       — Паймон! Наконец-то я тебя нашла. Ты… зеленая? – Путешественница подошла ближе. Паймон, едва дыша, смотрела на ее со своим самым несчастным видом.       — Я не зеленая, — фея икнула. И сделалась еще несчастнее. Она тяжело положила крохотную ладонь на живот. – Ладно, может быть чуть-чуть зеленая.       — Что произошло?       — Это все закуски! Они на меня напали! А эти маленькие канапешки?! Ты их видела?! Это преступление, что они такие аппетитные!       — Так ты… объелась? – осторожно уточнила Люмин, прикасаясь пальцами ко лбу Паймон. Тот был холодным.       — Немножечко… — стыдливо призналась спутница.       Ну, в целом, чего она еще ждала?       — Иди домой, полежи, отдохни, — участливо проговорила Люмин, и Паймон тяжко вздохнула. Выбор у нее был невелик.       Она развернулась и поплыла к выходу. Путешественница уже выдохнула, когда заметила, что фея, воровато оглянувшись, на прощание ловко смахнула со стола ещё пару канапе.       — Паймон!       — Это лекарство! — донеслось уже из-за двери.       Минус один союзник. Прекрасно.       Люмин сделала ещё несколько шагов вдоль стены, пытаясь найти укромный уголок, но танцующие пары кружились так плотно, что то и дело выталкивали её то к колоннам, то обратно в центр зала. Люмин не знала, сколько это продолжалось, но по ощущениям прошло не меньше вечности. Она уже собиралась сдаться и просто замереть на месте, как очередной вихрь кружева и шелка толкнул её прямо в кого-то твёрдого и тёплого.       — Простите, я вас не замети... — начала она, поднимая глаза, и осеклась.       Перед ней стоял Варка. Огромный, добродушный, сияющий своей самой искренней улыбкой. Приятный контраст с теми оценивающими ухмылками, которые она видела весь вечер.       — Люмин, — он осторожно притянул ее к себе, помогая увернуться от очередной танцующей парочки, — ты, наверное, единственный человек в этом зале, который мог бы не заметить двухметрового мужчину.       — Варка! — Люмин выдохнула с таким облегчением, будто встретила родного после долгой разлуки. — Какая радость! Какими судьбами?       — Сам не знаю, меня обычно отправляют кого-нибудь побить, а не пить из крошечной тары кислую газировку, — Варка пожал плечами, и Путешественница мысленно усмехнулась – небольшой бокал шампанского в его огромных руках почти утонул. – Называть это алкоголем – плевок в сторону всей винной промышленности Мондштадта. Стой…       Варка резко пригнулся. Учитывая его габариты, получилось не слишком убедительно, но Люмин по инерции всё равно последовала его примеру, хотя понятия не имела, от кого они прячутся.       — Люмин, ты должна меня спрятать, – тихо проговорил Варка, увлекая ее за колонну. – От той дамы в красном.       — Чтобы тебя спрятать, нужна целая цирковая труппа и трюк с исчезновением, – девушка не слишком деликатно огляделась по сторонам и увидела женщину, облаченную… в нечто. Путешественница не была уверена, было ли это платье, комбинезон, костюм или все сразу, но конструкция представляла собой красное безумие, торчащее во все стороны, как знамя победы над здравым смыслом.       — Я наступил ей на… подол? Или что это такое вообще? – Варка сделал еще несколько шагов в сторону, огибая колонну по дуге. – Раздался такой треск… слышала бы это Джин!       Дама, наконец, скрылась из виду. Варка выпрямился во весь рост, и Люмин последовала его примеру. Они переглянулись и рассмеялись.       — В этот раз Джин занята, и пришлось ехать тебе ослеплять нас своим парадным нарядом?       — Нравится? – Варка с нарочитой грацией покрутился вокруг своей оси, давая возможность Люмин рассмотреть все детали его новой, с иголочки, формы. Начищенный метал приятно золотился на белом и синем – цветах Ордо Фавониус. Варка выглядел, без преувеличений, как принц из сказки.       — Тебе очень идет, — похвалила Люмин и поймала благодарную широченную улыбку Магистра. Тот шутливо откинул светлую прядь волос со лба – еще один мальчишеский, игривый жест, так не похожий на него, но неожиданно органичный. Люмин поймала себя на мысли, что ей хотелось бы простоять с ним весь оставшийся вечер, не возвращаясь к хищным улыбкам и неискренним разговорам. С ним можно отогреться. Как дома.       — А ты… — Варка помедлил, подбирая слова, — прямо сияешь сегодня. Ну, ты и так это знаешь.       — Да брось, не обязательно делать комплимент только потому, что я тебя похвалила.       — Я серьезно, — хохотнул Варка, приваливаясь к стене рядом с ней и протягивая бокал из тонкого стекла, чтобы чокнуться. – Будь мне снова двадцать, точно попытался бы тебя ото всех сегодня украсть.       Раздался звон бокалов. Люмин улыбнулась. Комплименты Варки были простыми и теплыми. Как и он сам.       — Сегодня без брудершафтов? – уточнила она, когда они сделали по глотку шампанского. Кислота защипала язык. Варка горестно скривился и Люмин захохотала. Где-то из другого конца зала прозвучало его имя.       — Не хочу тебя смущать, — лениво протянул он и вдруг свободной рукой прикоснулся к ее, поднося к своим губам. Легкое, почти невесомое прикосновение к тыльной стороне ладони. – Ты сегодня само очарование. Меня зовут, прошу простить.       Это мимолетное прикосновение губ Варки к её коже оставило странное послевкусие. Это было волнение, которого она не знала раньше — не колючее и тревожное, а теплое, глубокое. Это был чистый, бескорыстный дар — искреннее восхищение её красотой, которое Варка преподнес ей так же легко, как мондштадтский ветер приносит запах свободы. Никакого давления и игр. Ей захотелось удержать это мгновение, крикнуть: «Не уходи!», зацепиться за это чувство покоя, пока он не исчез в толпе.       Девушка оглядела просторный зал, наполненный танцующими людьми, но нигде не увидела знакомых фигур: ни Арлекино, ни Лини, ни Тартальи… Она чувствовала, будто попала в центр шторма. Ей хотелось покинуть этот зал, а еще лучше — сбежать из города. Но она пообещала Нёвиллету. И Фурине. Только сама не понимала – что.       «Неужто он думает, что мое присутствие может помешать Фатуи?»       С балкона, аккурат между едва приоткрытыми створками стеклянных дверей, потянуло свежим ветром и ночной прохладой. Люмин оглянулась – никто на нее не смотрел.       Перерыв.       Люмин сделала несколько шагов по каменным ступеням, как снова увидела знакомые лица. Легки на помине. У самых ступеней лестницы, ведущей на балкон, возвышались две фигуры. Нёвиллет стоял, прислонившись к мраморной колонне, а Фурина, не скрывая радостного возбуждения, помахала Путешественнице рукой, привлекая ее внимание.       — Ну как успехи? — Фурина подлетела первой, сверкая и переливаясь в тон праздника.       — Никак, — вздохнула Люмин. Ей вдруг стало неуютно под ее восторженным взглядом. Словно она не оправдала возложенных на нее надежд. А она и не оправдала. — Арлекино на меня даже не смотрит. Лини был мил и сбежал. Линетт я не видела.       — О, это прекрасно! — Фурина захлопала в ладоши.       — Что?       — Они сбежали! Значит, ты их напугала! Или... — она понизила голос, — очаровала до потери пульса. И то, и другое — победа! А я говорила, что платье сработает. Нёвиллет, я опять была права!       Нёвиллет, подошедший следом, задумчиво смотрел на Люмин.       — Необычный подход к разведке, — заметил он. — Но, учитывая, что все трое покинули приём раньше времени, а делегация Ли Юэ отбыла ещё до вашего появления... Вы, мадемуазель Люмин, выполнили задачу лучше, чем если бы добыли пару секретов.       — Покинули? — переспросила Люмин. Занятая своими внутренними кризисами, она совсем не заметила отсутствия Фатуи.       — Арлекино ушла полчаса назад, — кивнул Нёвиллет. — Лини и Линетт — четверть часа.       — Я... просто стояла.       — Значит, вы умеете стоять правильно, — Нёвиллет позволил себе лёгкую улыбку. — Продолжайте в том же духе.       — Нёвиллет, можно вопрос? – начала Люмин и поймала одобряющий кивок юдекса. – Зачем вообще было звать Фатуи на прием? Не проще было их проигнорировать?       Он задумался, будто взвешивая, сколько можно сказать.       — Когда Фатуи и Дом Очага обосновались в стране так глубоко, как сейчас в Фонтейне... довольно сложно обходиться без их присутствия на официальных мероприятиях без риска дипломатического скандала, — он помолчал. — Не будем вас задерживать, вам, кажется, нужен воздух.       Стеклянная дверь захлопнулась за ней, отрезая шум бала. Тишина ударила по ушам — только ветер шелестел в розах да где-то далеко, внизу, плескалась вода. Балкон буквально задыхался в цветах. Розы — белые, кремовые, тёмно-бордовые — обвивали колонны, свешивались с перил, тянулись куда-то вверх. Пахли сладко, приторно, по-фонтейнски вычурно.       Люмин прислонилась к перилам, глядя на огни города. Там, внизу, кипела жизнь. А здесь было пусто. Хорошо. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Прохладный воздух обжёг лёгкие. Никаких барышень, никаких маркиз, никаких...       Тишина балкона была обманчивой. Люмин замерла, кожей ощутив, как изменился вес воздуха за её спиной. Это не был шаг случайного гостя или слуги. Это было присутствие, которое она узнала бы из тысячи других — уверенное, тяжелое, заполняющее собой всё пространство. Запах приторных роз внезапно прорезала острая нота морской соли и предгрозового озона.       — Красивый вид, — раздалось совсем рядом. Голос Тартальи, тихий и вибрирующий, прошил ее вдоль позвоночника. Она не слышала его три месяца.       — Да, огни города завораживают.       — Я не про город, — еще один шаг. – Сама платье выбирала?       — Нёвиллет подарил.       — Так и знал, что он планирует помешать нам с нашей дипломатической миссией. Но я недооценил его коварство.       Люмин молчала. Она смотрела на мигающие огни впереди. Там, в ночи города происходило что-то. Что-то происходило и здесь.       — Повернись.       — Не хочу, — за её спиной раздался короткий, колючий смешок.       Еще несколько шагов, и Тарталья облокотился о перила рядом. Люмин на мгновение позволила себе взглянуть на него. Предвестник расстегнул мундир, обнажая шею, на его висках блестели капли пота — видимо, роль галантного кавалера требовала слишком большой самоотдачи. Люмин вернула взгляд ночному городу.       За стеклянными дверями приглушенно рокотал праздник: взрывы смеха, звон хрусталя и шарканье сотен ног по паркету казались чем-то бесконечно далеким. Пока они стояли в полном молчании, чувствуя, как ночной воздух приятно холодит кожу, за их спинами два раза сменили танец. Сначала это был стремительный, резкий вальс, от которого доносилась лишь нервная дробь скрипок, а затем музыка замедлилась, превращаясь в тягучую, обволакивающую мелодию.       И всё это время Люмин не могла решить, что раздражает её сильнее: то, как бесцеремонно он вторгся в её одиночество, или то, как предательски спокойно ей стало от его присутствия.        — Я видел, — наконец, нарушил тишину Тарталья.       — Что именно?       — Как наш общий знакомый медведь целовал тебе руку. Очень трогательно. Я чуть не прослезился вон в том углу, между двумя маркизами и одной очень скучной графиней.       — Ты следил?       — Видел. У меня, знаешь ли, работа. Но кое-что я всегда замечаю, — Тарталья пожал плечами и провел ладонью по рыжим волосам. Легкий непринужденный жест, который мыслями вернул ее в онсен, где он так же откидывал со лба влажные медные пряди.       — Та самая работа, когда жарко шепчешь что-то на ушко аристократкам по углам? – Люмин наклонила голову, пытаясь вложить в свое выражение максимум презрения. Получалось так себе.       — О, так ты заметила. Очень тронут, — Чайльд театрально приложил ладонь к груди. Девушке захотелось его ударить. – Закончила принимать веники от Лини, или он еще не все цветочные лавки выпотрошил?       — Могу его попросить, чтобы он и тебе подарил, если тебя это так беспокоит, — Люмин отвернулась и покрутила в руках подаренную розу. Красивую, между прочим. – А что там с декольте маркизы? Стишки ей свои уже засунул? Надеюсь, в этот раз печатные.       Тарталья не ответил. Вместо этого Люмин почувствовала крепкую хватку на своем запястье. Он резко рванул её на себя, увлекая в густую, пахнущую приторными розами тень. Люмин едва успела открыть рот, чтобы возмутиться, как её слова утонули в поцелуе. В нем не было нежности — только злость, напор и полное отсутствие дипломатии. Руки беззастенчиво заскользили по ее обнаженной спине, обжигая своим прикосновением.       — Мы вообще-то в самом центре той самой мышиной возни, мы с тобой так не договаривались, — проговорила Люмин, когда Тарталья оторвался с жарким поцелуем от ее губ и прижался к чувствительной коже у мочки уха. У нее закружилась голова.       — Я спрашивал, поцелуешь ли ты меня. Про то, поцелую ли я тебя, вопрос не стоял, — его шёпот обжёг ухо, и она перестала дышать. На секунду — всего на секунду — она позволила себе забыть, где они. Его руки были везде, и это было правильно. Это было то, чего она хотела весь вечер. Но сердце колотилось где-то в горле, потому что за спиной — зал, люди, музыка. И кто-то мог выйти в любой момент.       – А если я не одна? Я могла тебе и врезать.       – Очень хочу на это посмотреть. Отличная прелюдия, запомни ее, когда придешь ко мне сегодня в номер в отеле, – Тарталья усмехнулся и провел ладонью по пояснице. Нахал бесстыжий.       – С чего ты взял, что я приду? Почему именно я должна к тебе идти? – Люмин уперлась ладонями в рубашку под расстегнутым мундиром, отстраняясь, когда он потянулся к ней с очередным нетерпеливым поцелуем.       – Давай я к тебе приду, — азартно улыбнулся Тарталья, скользнув прикосновением по ее бедрам. В голове окончательно помутилось — то ли от коварных пузырьков шампанского, то ли от того, как его ладонь крепко прижала её к себе. – Уверен, Паймон очень понравится. Сколько моральных травм мы ей успеем нанести?       – К номеру нужно будет очередь выстоять? Талончик выдашь?       – Начинается… – он вздохнул, но в глазах мелькнул озорной огонь. Чайльд провел кончиками пальцев по ее открытому плечу — легко, едва касаясь. Люмин почувствовала, как по спине от этого прикосновения пробежала волна мурашек. — Мой номер в «Дебор Отель» - 402. К полуночи. Не опаздывай.       Тарталья выпрямился, едва переведя дыхание, и поправил мундир. Люмин не удержалась:       – Еще не все танцы станцевал?       – Царице нужен результат, – отрезал Чайльд, и в этом голосе не осталось ни капли недавнего жара. Он удалился, возвращая свою самую обаятельную улыбку в зал. Растрепанная Люмин осталась на балконе одна.       Ни за что на свете она к нему не пойдет.       В половину первого Люмин стояла у его номера. Просторный коридор был совершенно пуст. На двери серебром горели цифры – «402» - и венчали ее полное грехопадение. Она сердито смотрела на дверь. Четыре. Ноль. Два. Все эти фонтейские вензельки. Фу. Нет, она не будет стучать. Это оскорбительно. Это поднимет его и без того неприличную самооценку до небес. Так нельзя.       Стук по дереву.       Проклятье.       Дверь открылась не сразу, заставив её передумать трижды и почти развернуться на тонких каблуках.       Тарталья встретил ее в дверях — расстегнутый мундир, бокал вина, растрепанные рыжие вихри. Рубашка под мундиром чуть сбита, открывая ключицы. Черный и красный на идеальной белизне. Пафос формы поубавился, но выглядел он... Люмин нервно сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло, и прошла внутрь.       Комната была большой, чужой, пахнущей дорогим деревом и его терпким парфюмом. Кровать занимала почти половину — белоснежное бельё, балдахин, тысяча подушек, всё как полагается в таких местах.       – Ты опоздала, – парень подошел к столу, где в тени стояла открытая бутылка вина, и протянул ей бокал. Гранатовая жидкость внутри вспыхнула рубиновыми искрами, когда он качнул запястьем. Рядом с бутылкой, на столешнице, небрежно лежал нож — длинный, узкий, с тускло блестящим лезвием. Интересный… натюрморт. – Поклонники не отпускали? Люмин приняла бокал из его рук.       – Все раздумывала, стоит ли идти в такую даль ради пяти минут, — Тарталья замер у стола, глядя на нее поверх своего бокала.       – За пять минут я даже не успею снять с тебя это платье. Дай хотя бы семь.       – Да, но этого хватит, чтобы снова обломать мне оргазм, – Люмин прошла в середину комнаты, одним движением осушила бокал, вернув его юноше, и присела на край огромной кровати. Что же, очень мягко, не чета тем деревянным подмосткам, где они с Паймон спали обычно.       — Мне нравится, что ты произнесла слово «оргазм», как-то сразу настраивает на нужный лад.       — А тебе нужно как-то специально настраиваться? Да, слухи не врут. Мельчают Фатуи, — Люмин медленно провела ладонью по шелковому покрывалу, чувствуя, как взгляд Тартальи следует за её пальцами.       — Так тебе такие платья для стимуляции Фатуи выдают?       — Ну, как-то же нужно получать свои… — Люмин деланно задумалась, прикладывая палец к губам, — как вы там одобрили, господин Тарталья? Точно, оргазмы.       – Какая ты злопамятная, а я ведь даже форму не снял, чтобы твой взор порадовать, – усмехнулся юноша, пристально наблюдая за тем, как обнажается нога Люмин в разрезе платья. Девушка внезапно ощутила себя чертовски красивой. Надо оставить это платье себе, Нёвиллет же не заберет его обратно?       – Не настолько эта форма и впечатляющая.       Какая ложь.       – Правда? А людям нравится, – пожал плечами Тарталья, опираясь бедром о столешницу. Конечно, людям нравится. Он выглядел, как сошедшая со страниц романов мечта. Правда, та сама мечта, которая может невзначай прикончить тебя в середине вечера, если просмотришь блеск металла в его руках.       – Это те люди, которые прижимаются к тебе и записочки в руки прячут? – Люмин не собиралась поднимать эту тему снова, но слова сами сорвались с губ прежде, чем она смогла их остановить. Что ж, пути назад нет.       – Что?       – Не прикидывайся, – Люмин закинула ногу на ногу. Ткань, вспыхивая блестками в тусклом отельном свете, поползла вверх, обнажая еще больше кожи. Интересно, он заметит?       – Ах это, – он заметил. Взгляд скользнул вверх по ее ногам, останавливаясь там, где начинался разрез, и на его губах появилась улыбка.       Тарталья засунул руку в карман и достал оттуда изрядно потрепанную записку. Двумя пальцами он протянул ее Люмин.       – «314», - прочитала она. – И что это значит? Какой-то шифр?       – Приглашение наставить рога мужу, – снисходительно улыбнулся Чайльд, когда увидел искреннее недоумение на лице Люмин. – Мне постоянно оставляют что-то подобное: признания в любви, приглашение на чай, весьма… откровенные описания, что хотели бы сделать в моей комнате.       – Неужели? – Люмин скептически подняла бровь. Не то, чтобы она не верила. Скорее – отказывалась об этом думать.       – Да. Говорю же, людям нравится эта форма, – Тарталья забрал записку из рук Люмин и, не глядя, швырнул ее в мусорное ведро.       – Люди врут.       – Не сомневаюсь. А тебе разве записок не наоставляли? – Тарталья выглядел почти удивленным, когда склонил голову на бок. Но Люмин твердо была уверена – он точно забавляется, что он и подтвердил тут же, – Ах да, тебе же некуда их прятать. Карманов нет.       – Я все их спрятала в декольте, – Люмин словно бы невзначай провела кончиками пальцев у самой кромки платья под ключицами и не без удовольствия отметила, с каким выражением Чайльд проследил за движением.       – И много получила? – Тарталья сделал еще один глоток вина.       – Достаточно. Но поцелуи Варки всё равно вне конкуренции.       – В следующий раз надену сверкающее платье. Может, меня тоже какой-нибудь Магистр поцелует, – Тарталья отставил пустой бокал на стол, стекло неприятно скрипнуло по дереву. – Иди сюда, пока я не передумал.       – Нет, – Люмин откинула рассыпавшиеся волосы с плеч и улыбнулась. Чайльд приподнял брови.       – Нет?       – Нет, — подтвердила она, глядя прямо ему в глаза. – Это ты сюда иди.       Тарталья рассмеялся — коротко, хрипло, — и в этом смехе было больше признания её силы, чем в любой похвале. Внутри Люмин все отозвалось на этот звук. Теплом. Трепетом. Чем-то смутным и пугающим.       Тарталья сделал шаг и приблизился к постели. Сегодня на Люмин много смотрели: с восхищением, презрением, интересом, но так – никто. Она видела его затуманенные синие глаза и горела. В груди поднималось первобытное волнение. Свет лампы падал на него сбоку, выхватывая из полумрака линию челюсти, ключицы, широкие плечи. Остальное тонуло в тени — и от этого хотелось смотреть еще внимательнее. Тарталья, не отрывая прямого взгляда, подцепил пальцами ремни на мундире. Матовая кожа скрипнула, и он медленно спустил его с плеч. Ткань скользнула вниз, открывая сначала шею, потом грудь, и с тихим шелестом опустилась на стул. Люмин закусила губу.       Пальцы зацепили складки рубашки. С тихим шорохом ткань выправилась из-под ремня, обнажая полоску кожи на животе — там, где начинались мышцы пресса. Щелчок — первая пуговица. Щелчок — вторая. Рубашка распахнулась, открывая грудь, и она почувствовала, как жар торопливо пополз по ее телу, концентрируясь внизу живота.       – Помедленнее, а то я не успею насладиться представлением с раздеванием, – Люмин откинулась на выставленные за спину руки, наблюдая за тем, как безупречная белизна рубашки соскальзывает с него на пол.       – Ты мне еще за массаж денег должна, мой стриптиз тебе не по карману, – ухмыльнулся Тарталья.       – А для пенсионеров и путешественниц из других миров скидки делаете? – парировала Люмин.       За эти три месяца она, кажется, забыла, каким он может быть. Здесь, в интимном свете тусклых ламп, его кожа почти светилась. И именно поэтому новая отметина справа краснела особенно заметно: большая, рваная рана, она тянулась вдоль всего бока от ребер и скрывалась под поясом брюк, уже затянувшаяся, но еще не посветлевшая до белизны. Взгляд Люмин зацепился за неё, и она не успела его отвести.       Тарталья опустился перед кроватью на колени возле ее ног. В привычной ситуации Люмин обязательно нашла бы, как это высмеять, но сейчас слова застряли в горле.       – Что? – непринужденно спросил он, осторожно прикоснувшись к одной из ее стоп, отщелкивая застежку на сверкающей камнями босоножке.       – Ничего, – соврала Путешественница.       – Так и не научилась себе удобную обувь выбирать? – невинно уточнил он, освобождая от каблуков вторую ногу.        – Тапки отлично подошли бы к этому платью, ты прав.       – Очень красивое платье, напишу Невиллету благодарственное письмо, – кивнул Тарталья и оставил поцелуй на щиколотке Люмин. Девушка подавилась воздухом.       Тарталья поднялся с поцелуем выше по ноге, отпечатав очередное влажное прикосновение на голени. На колене. По коже пробежал жар от его ладони, последовавшей за губами, — сухой и горячей. Горло перехватило, и судорожный вздох сорвался с губ прежде, чем она успела его подавить. Рука Тартальи слегка надавила на внутреннюю сторону бедер, освобождая себе место между ними. Еще один поцелуй выше. И еще.       – Ты что, даже не поцелуешь меня? – то, как быстро они перешли к самому интимному, сбило Люмин с толку. Но это тягучее напряжение, поднимавшееся с каждым поцелуем по ее ногам, подсказывало, что все правильно.       – Поцелую, — просто согласился Тарталья и скользнул ладонями по ее бедрам вверх, задирая платье до самой талии. – Значит, под юкатой ты носишь белье, а под платье нет?       Люмин вдруг стало невыносимо стыдно. Она знала, что так будет. Было уверена. Разве он мог промолчать? Она попыталась сжать ноги и натянуть платье обратно, но ее безапелляционно остановил крепкий захват на запястьях.       – Ты вообще видел, как оно облегает? – сдалась Люмин, упав спиной и глухо ударившись затылком о мягкую постель. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Проклятый Нёвиллет и его подарки. – Под него ничего не надеть, чтобы не выделялось…       – О, я видел, – Тарталья одним уверенным движением снова раздвинул ее бедра и закинул себе на плечи, подтягивая ближе к краю кровати.       Прикосновение языка окончательно стерло любой стыд, оставляя место только невыносимому наслаждению. Он мягко и влажно огладил ее самые чувствительные места, и Люмин с удивлением обнаружила, насколько сильно она, оказывается, была возбуждена все это время. Первые прикосновения сконцентрировались жаром под его языком, сковав почти болезненным спазмом низ живота. Она не знала, было ли это от того, что с последней их встречи прошло целых три месяца или от импровизированного представления с раздеванием, но ей почти сразу захотелось быстро и резко, и Тарталья, оказывается, понимал ее куда лучше, чем она сама.       Люмин металась по постели под ним, пока он методично оглаживал языком ее влажные складки. Пульс стучал в ее висках, гремел в груди, а самое главное – пульсировал между ног, где каждое прикосновение языка отдавалось крупной дрожью. Еще, еще, еще. Всхлипы и вздохи. Правильный, выверенный ритм. Она опустила дрожащие пальцы на его рыжую макушку и прижалась теснее к ласкающему ее рту. Ей хотелось еще сильнее.       Пожалуйста.       Чайльд послушно ускорился, двигая гибким языком еще яростнее, именно так, как ей было нужно. В нее толкнулись его пальцы и она почувствовала, как стремительно усиливается напряжение внизу живота от этого трения. Она заерзала на постели, пытаясь насадиться на его пальцы глубже, и жар внизу стал почти невыносимым.  Люмин выгнулась в спине, ощущая, как мощная волна оргазма накрывает все ее тело до самых пальцев на ногах. Она вцепилась в рыжие пряди, чувствуя пульсацию там, где все еще были его пальцы, пытаясь продлить удовольствие еще хотя бы на мгновение.       – И это мне-то надо пять минут? – высвободив волосы из её хватки, Тарталья поднялся на постель и прижался в нетерпеливом поцелуе к ее губам. Люмин едва дышала. Девушка слабо ему ответила, с трудом фокусируя внимание на его лице. Перед ней мелькали цветные пятна и рыжие всполохи.       Послышался звон металла на ремне брюк. Шорох ткани. Она почувствовала, как к её всё ещё трепещущему после оргазма лону прижалась твёрдая горячая головка.       Девушка потянулась ослабшими руками к шее Чайльда, и он навис над ней, позволяя себя обнять. Не теряя ни секунды и не размениваясь на нежности, он тут же толкнулся между тесными стенками, сразу задавая резкий темп. Люмин обвила его талию бедрами, подаваясь навстречу его толчкам, и почувствовала, как бьется бляшка ремня по ее обнаженной ноге. Только сейчас сквозь туман накатившего после первого оргазма наслаждения до нее дошло, что Чайльд не стал раздеваться. Эта мысль неожиданно ее завела. Яркая вспышка возбуждения обдала огнем там, где сильнее всего был жар двух горячих тел, стоило только представить, как он сейчас выглядел со стороны.       Тарталья покрывал ее лицо короткими поцелуями, влажными - плечи, шею, свободной рукой содрал лямку платья и освободил нежную грудь, тут же сжав ее жадными пальцами. И вбивался в нее. Почти исступленно. Быстро, резко, глубоко, отдаваясь со всей страстью каждому движению. Люмин горела. Она обнимала его и под ее пальцами скользила взмокшая от пота кожа.       Чайльд приподнялся на постели на колени, закидывая ее ноги себе на плечи. До этой секунды Люмин и не подозревала, что может быть еще глубже. Еще теснее. Еще яростнее. Волны удовольствия, накатывающие с каждым толчком, становились все мучительнее. Она опустила руку к своим пылающим складкам, пытаясь скорее прекратить эту пытку. Еще несколько особенно сильных толчков и всего пара движений пальцев Люмин, и ее настиг второй оргазм, за которым почти сразу последовал Тарталья, пачкая ее смятое платье. Люмин казалось, что она едва не умерла. Она лежала на мягких подушках и пыталась вспомнить, как дышать. На соседней подушке, все еще вызывающе недораздетый, как и она сама, лежал Тарталья. Его грудь тяжело поднималась на каждом вдохе.       Тишину нарушали только часы — тик-так, тик-так — и далёкий шум ночного Фонтейна за окном. Где-то там, внизу, продолжалась жизнь: гуляли подвыпившие компании, гремели колёса экипажей, влюблённые целовались в подворотнях. А здесь, в этой комнате, время словно остановилось. Люмин медленно возвращалась в собственное тело. Пальцы покалывало, в висках стучало, а между ног всё ещё пульсировало эхо недавнего оргазма.       – Ну, – нарушив молчание, непринужденно спросил Тарталья, притягивая Люмин к себе. Его голос после всего случившегося звучал непривычно низко. – Как дела?       Люмин удобно устроилась у него на плече. Платье, смятое и скрутившееся, ужасно мешало. Она нащупала свободной рукой где-то сзади пушистое одеяло и накинула одним движением на них двоих. Прикрыть… срам.       –  В этот раз ваши навыки почти поражают воображение?       – Я рад, что в этот раз моя честь героя-любовника восстановлена, – ухмыльнулся Тарталья и щелкнул ее по носу. – Но я не об этом.       – А о чем? – Люмин подняла глаза к его лицу и встретила взгляд из-под полуприкрытых век. Уставший и томный. Но все еще озорной.       – Как жизнь, говорю? Ну, там, геройские дела. Морковку собрать, сахар принести, что ты там делаешь?       – Ха-ха, – она болезненно щипнула его за бок. – А ты? Еще не всех котят в Тейвате поубивал?       – Как ты смеешь, я обожаю котят, – второй раз за вечер театрально прижав ладонь к груди, возмутился Тарталья, но в этот раз ударить его не захотелось. Почти. – Занимаюсь геноцидом только кого-то не пушистого. И все-таки... как ты эти месяцы?       Тарталья все еще выглядел игривым, но как-то… иначе.       – То тут, то там, – Люмин повернулась, укладываясь обратно на подушку, и уставилась в идеально белый потолок. – Устала. Оказывается, героям не положен отпуск и не оплачивается больничный, ты в курсе?       – Купить тебе путевку на курорт в Натлане?       – Чтобы меня там снова чем-нибудь напрягли? – Люмин улыбнулась. – Спасибо, не нужно.       Повисла тишина. Только тик настенных часов. Тик-так. Как быстро утекает время. Тик-так. За окном роскошного номера отеля ночь вступила в свои полные права, укрывая густой темнотой все до самых пиков близлежащих домов.       – А у тебя... как дела? – наконец, заговорила она, почувствовав мутное волнение от тиканья часов. Его рука нашла её ладонь под одеялом. Пальцы переплелись — крепко и удивительно правильно.       – Дела государственной важности.       – Это при этих делах тебе бок покоцали?       – Это? – Тарталья опустил взгляд на широкие рваные полосы, багровеющие на светлой коже до самых тазовых костей, и на мгновение в его глазах промелькнула искра азарта и мечтательности, словно он вспомнил о чем-то очень приятном, – А, нет, это Тоня была недовольна, что я не привез ей из Инадзумы новых романов, и спустила на меня собаку.       – Чего?       – Шутка. Это просто мелкая царапина. Не думай об этом.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Сколько сейчас времени? Два часа ночи? Три?       Тик-так.       – Слушай... — она повернулась на бок и провела пальцем по старому шву на его плече. — У тебя их столько... ты точно один из лучших бойцов в Тейвате? Или тебя просто используют как тренировочный манекен для Фатуи?       Тарталья фыркнул. Наверное, посчитал, что это оскорбительно смешно. В одно движение он навис над ней, обдав жаром своего тела, и быстро поцеловал в губы.       – Ты герой Тейвата, но у тебя тоже есть несколько отметин. Вот, например, здесь, – все еще нависая над ней, он прикоснулся пальцами под грудью. Там, под сбитым платьем был шрам. Люмин помнила. Тонкая полоска, пролегающая между двумя ребрами. Подарок из Инадзумы.       – Это удар Райден.       – Ты же говорила, что его отразил Кадзуха.       – Она меня била не один раз. Такая затейница.       – А этот? – Тарталья поднял к лицу ее свободно лежащую ладонь и оставил короткое прикосновение губ на широком шраме между большим и указательным пальцем.       – Хлеб резала.       – Очень героически, — иронично протянул Чайльд. Люмин увидела знакомое задорное выражение на его лице. С ним это никогда не к добру.       – А здесь? – он нырнул под одеяло, спуская его ниже. Люмин почувствовала легкий холодок по бедрам, а после – обжигающий долгий поцелуй у самой тазовой косточки. Едва утихшее возбуждение осторожно заворочалось внутри.       – Не помню, – не то, чтобы она не помнила, но…       — Вспоминай, — она почувствовала, как он поцеловал ее внизу живота. Еще один поцелуй еще чуть ниже.       Нет, это просто невозможно.       Люмин исполнила любимый трюк Тартальи и тут же оказалась сидящей сверху него, плотно сжимая бедрами его талию.       – Наконец-то появление доминирующей женщины? – усмехнулся Чайльд, когда она одним движением сняла с себя мешающее платье. Вопреки легкости в голосе, взгляд, которым он скользил по открывшемуся телу, был почти осязаемым и тяжелым.       Пусть смотрит.       Сегодня она чувствует себя красивой.       – Если ты хочешь доминирующую женщину, тебе придется умолять, не забывай, – девушка прильнула к его губам в жадном поцелуе. Тарталья с готовностью ответил, встречая ее язык своим и тут же укладывая горячие ладони на ее ягодицы. Тяжелое возбуждение поднималось все выше, заставляя оставлять на его коже влажные следы.       Ей нравилось, как он на нее смотрел. Ей нравилось, как он сбивчиво дышал, когда она царапала ногтями его крепкую грудь. Нравилось, как нетерпеливо его сильные руки сжимали ее ягодицы, подталкивая ее опуститься скорее на его уже возбужденный член.       Ей нравилось, что он ее хочет. И она хотела его тоже. Сильнее, чем хотела бы себе признаваться.       Люмин прижалась губами к его подбородку, поймав легкий смешок, и оставила влажное прикосновение на шраме под ключицей – тонком, почти незаметном, отметила поцелуем шрам на ребре, сразу под сердцем – широкий. Наверное, опасный был удар. Ладони скользили вместе с губами по его сильному атлетичному телу. Еще поцелуй. Еще. Все ниже. Тарталья тяжело дышал и смотрел из-под опущенных ресниц, как она изучает его. Каждую мышцу, каждый шрам, каждую родинку. Очень внимательно, словно впервые его увидев.       – Передай Тоне, что я пришлю ей романы, – Люмин прижалась в долгом чувственном поцелуе к его свежей ране и подняла глаза к его лицу. Чайльд улыбался. Ее поразил смутный укол непонятного чувства где-то внутри.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Вдох – выдох.       – Не слышу, чтобы ты умолял, – тон ее голоса стал совсем интимным и глубоким. Она спустилась поцелуями вниз по его плоскому животу, приспустив чуть ниже его брюки и нижнее белье, и остановилась в миллиметрах от его возбуждения.       – Пожалуйста? – тяжело выдохнул парень, все его внимание было приковано к тому, как она уверенно сжимает его член ладонью.       – И все? Тебе еще учиться и учиться, – усмехнулась Люмин. Но, вопреки словам, она склонилась к нему, согревая теплым дыханием, и проскользила вдоль всей длины языком. Со стороны изголовья кровати послышался прерывистый вздох и на ее голову опустилась мужская ладонь, ободряюще погладив ее волосы и скользнув к шее. Люмин двигалась по его возбуждению, может быть, не слишком умело, но реакция Тартальи обнадеживала: он осторожно помогал ей рукой, без насилия, только слегка направляя, и сдавленно едва слышно стонал, когда она позволяла погрузиться особенно глубоко.       Все это неожиданно оказалось чертовски возбуждающим. Каждый вздох, каждый стон, каждое скольжение по тонкой коже заставляли испытывать ее знакомое томление. Собственное желание невыносимо горело между бедер и Люмин прикоснулась к себе свободной рукой. Наконец-то. Направляемая ладонью Тартальи, она ускорилась, и усилила движения пальцев на себе, то оглаживая влажные складки, то проникая в жаркую тесноту. Это было развратно и это было прекрасно. Низ ее живота сводило все больше, ей хотелось поскорее достигнуть разрядки, как вдруг ее одним резким рывком подняли наверх. Не в силах удержаться, она упала на Тарталью сверху.       Чайльд оставил на ее губах исступленный поцелуй, и тут же грубо повторно вздернул, усаживая на свои бедра. Люмин скользнула влажной промежностью по его возбуждению, ощущая, как ее прошивает удовольствием от этого прикосновения, уже почти не понимая, что происходит, но нашла в себе последние силы на протест:       – Нет. Сначала разденься.       Люмин никогда не слышала, чтобы люди издавали такие звуки. Тарталья хрипло выдохнул, приподнимаясь на мгновение на локтях, чтобы содрать с себя брюки и белье, и, стоило ему только полностью обнажиться, она тут же ощутила, как он в нее толкнулся. Идеально. В последние несколько минут, когда она ласкала его языком, она хотела только этого. Она легла на него, обессиленная, уткнувшись в шею, и он сжал её в руках, продолжая покрывать поцелуями ее плечи, пока бёдра яростно врывались в неё. Ее заволокло запахом его кожи, хвои и терпкого парфюма. Люмин почти не чувствовала себя — только жар, только его дыхание на коже, только этот ритм. Кажется, она всхлипывала от каждого толчка, но не была до конца уверена. А потом волна накрыла её — знакомая, но каждый раз новая — и она впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать. Он зашипел сквозь зубы и разрядился следом за ней, прижимая её к себе так, что почти хрустнули ребра.       Люмин соскользнула с Тартальи на смятые простыни. Каждая клетка ее тела ныла. Парень подтянул ее к себе, и, кажется, обнял. Они лежали молча, переплетясь так, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Часы тикали — тик-так, тик-так. Путешественница закрыла глаза.       — Люмин, — тихо позвал он. Почти шёпотом.       — М-м-м?       Она не услышала, что дальше. Провалилась в сон, успев только почувствовать, как его губы коснулись её виска.       Люмин проснулась утром, не понимая какой сейчас час и день. Голова гудела. То ли от шампанского, то ли… от шампанского. Тарталья спал рядом, развалившись во всю доступную ему ширину кровати. То тут, то там, на его теле сверкали блестки – вещественные доказательства прошедшей ночи.       Девушка осторожно поднялась с постели, накинув на себя чужую рубашку, и неуверенно оглядела комнату в поисках своих вещей. Тут? Там? А где босоножки?       — Уходишь? — голос Тартальи, хриплый и глубокий со сна, провибрировал прямо у неё в позвоночнике.       — А ты хотел, чтобы я осталась и приготовила завтрак? – Люмин подхватила сверкающую босоножку и посмотрела в сторону постели. Тарталья лениво потянулся, издав на удивление уютный звук.       — Идея интересная, — он приоткрыл один глаз. — Но вообще-то в этом отеле кормят отлично. Можешь остаться и позавтракать.       — У меня дела. Геройские.       — Ах да, морковка, сахар... – он усмехнулся, но взгляд его скользнул по её обнаженным ногам.       — Надеюсь, тебе на завтрак подадут что-нибудь гадкое.       Путешественница подошла к углу комнаты, где, как она смутно помнила, вчера эффектно приземлилось ее роскошное платье, весь вечер бывшее символом ее красоты и женственности, и подняла его. В утреннем свете, окончательно смятое и изрядно потрепанное, оно все еще сверкало. А еще оно было испачкано Тартальей и всем своим видом кричало о том, чем ночью занималась его хозяйка. Как там было? Женщина весьма облегченного поведения?       Точно.       Смятая, некогда роскошная ткань, пахнущая его парфюмом и их общей ночью, со всего размаха прилетела Тарталье в лицо. Удар был глухим, но хлестким.       – Что случилось? – спросонья Тарталья растерянно уставился на платье, приподнявшись на локтях, искренне не понимая, что происходит.       – Ты его уничтожил! Это варварство! – Люмин обвинительно ткнула в Чайльда пальцем, чтобы у него не осталось сомнений в том, кто именно в этом повинен.       – Ну и ладно, пойдешь в моей рубашке, – пожал плечами парень невинно, но на его лице расплылась игривая улыбка.       Представил уже, наверное.       Хуже не бывает. Дайте ей сразиться с чудовищем лучше, зачем же так жестоко?       – В твоей рубашке? По улице? А транспарант «Я спала с Предвестником» мне с собой не захватить? Может, картинки на нем еще нарисовать, для тех, кто читать не умеет?       – Звучит очень горячо, – рассмеялся Тарталья. – Скажи, где ты будешь, я сфотографирую на память.       Люмин не знала, смеяться ей или плакать, поэтому выбрала самое простое – злиться.       – Тебе смешно? – Люмин схватила ближайшую к ней подушку, та жалобно скрипнула в руках, и со всей дури замахнулась на Чайльда, но промахнулась – он в одно мгновение соскочил с кровати, обернувшись простыней с грацией, которой не должно быть у человека, только что открывшего глаза. Какая невинность.       – Дай мне пять минут, – примирительно поднял руки Тарталья и подошел к столу. Вечером она заметила на столе только бутылку и нож, сейчас же она увидела еще пачку бумаги в углу и аккуратную перьевую ручку. Чайльд нацарапал пару строк на листке, сунул в конверт и протолкнул в щель под дверью. Кто-то невидимый забрал послание и Тарталья прислонился спиной к двери со скучающим видом.       Люмин вернулась в кровать, кутаясь в мягкое одеяло.       Минута. Две. Пять.       Тихий стук. Дверь приоткрылась, в проём просунулась рука со свёртком. Тарталья поймал посылку, захлопнул дверь ногой и бросил сверток на кровать.       — Держи. Быстро, правда?       Люмин опасливо покосилась на аккуратно сложенную бумагу.       – Что это?       – То, что позволит тебе пройтись по улице, не крича на каждом шагу, что ты провела ночь не дома. Мсье Нёвиллет знает толк в блестках, но эта одежда больше подходит для того, чем мы обычно занимаемся.       Путешественница помедлила. Какая-то смутная мысль, еще не совсем оформившаяся, не давала ей покоя, назойливо жужжа где-то на границе сознания. Люмин осторожно развернула бумагу. Она не знала точно, что именно ожидала там увидеть, возможно, костюм клоуна или очередное платье из шелка и рюшек, но там лежала белая, хорошо скроенная рубашка и темные брюки. Идеально, чтобы смешаться с толпой и спокойно выйти из отеля. Без белья. Что же, справедливо.       Да, смешаться с толпой. Смешаться…       – Сколько их? – мысль, мучившая ее последние минуты своей неопределенностью, наконец, настигла ее во всем своем ужасающем великолепии.       – Кого?       – Тех, кто стоит за дверью и ждет твоих распоряжений?       – Три или четыре, я не считал, а что?       – То есть три или четыре человека из Фатуи знают, что ты был здесь не один? – Люмин старалась сохранять хотя бы видимое спокойствие. Получалось с переменным успехом. Мысль о том, что кто-то видел ее…       Тарталья взял со стола нож — тот самый, который вчера венчал незамысловатый натюрморт — и принялся лениво вращать его между пальцами, подойдя к окну. Сталь тускло блеснула в утреннем свете.       — Они знают, что я был не один, — он посмотрел на лезвие, словно проверяя его остроту. — Но не знают — с кем. И поверь, в их интересах — никогда этого не выяснять.       Тарталья стоял у окна, залитый светом, и казался возмутительно спокойным. Блестки на его плечах и груди мерцали, как крошечные звезды. Чайльд еще несколько раз повернул нож в руке, ловя солнечные блики на металле, и отложил его в сторону.       Девушка промолчала. Она надела рубашку. Чуть велика, но в целом – не критично. Вдох. Выдох. Без паники. Натянула брюки. Чуть волочатся по полу. Вдох. Выдох. Для него это был обычный вторник, для нее – что-то, чему она еще не смогла найти приличного слова.       Не дождавшись ее ответа, Тарталья повернул голову в ее сторону. В его взгляде промелькнуло… что-то.       Вдох. Выдох. Тик-так.       Повисла липкая тяжелая тишина. Только звук часов.       – Открыть тебе окно? – Тарталья оттолкнулся ладонями от рамы, ослепительно улыбнувшись.       – Чтобы было удобнее самоубиться? – уточнила с сомнением Люмин. Он сделал несколько шагов к ней и поправил смятый ворот рубашки.       – Спрыгнешь с планером.       – Где, по-твоему, я должна была спрятать планер в том платье?       – Есть у меня несколько интригующих предположений, – мечтательно протянул Тарталья. Люмин захотелось стереть с его лица это неприлично довольное выражение. – Тогда, спустишься по связанным простыням? Уверен, люди на улице будут в восторге. Могу им помахать из окна, чтобы не подумали, что ты меня обокрала.       Путешественница одарила его болезненным тычком в ребро и, подумав секунду, оставила короткий поцелуй в уголке его губ. Впервые за все время Тарталья выглядел искренне удивленным.       – Это за что?       – За одежду. Поскольку это ты варварски уничтожил неземную красоту, ее стоимость в счет моего долга не включай. Это теперь ты мне должен.       Девушка развернулась к двери и потянулась к ручке.       – Люмин.       – Да?       – Три месяца – это долго.       Его голос больше не был ироничным.       Люмин обернулась – Тарталья стоял рядом абсолютно неподвижно. Ее пальцы сжались на дверной ручке.       Тик-так. Тик-так. Тик-так.       Она выдержала этот взгляд, прямой и тяжелый, и ответила одним коротким кивком, шагнув за порог. Дверь захлопнулась, отрезая ее от залитой солнцем комнаты.       Тик-так.