Еще один год

— Ира, Ирочка, Иришка… Неправильно ты моешь посуду, милая. Кто будет изнанку намывать? Собственное имя — ярлычок на футболке, что царапает кожу острым краешком. Раздражает, мешается, колется. Сколько можно? Ира ежится и дергает плечом, чтобы бирка сдвинулась на другое место, а затем вздыхает поглубже. Гора посуды не становится меньше — мама приносит еще стопку тарелок и ставит сбоку, а сигаретный дым въедливо кусает уставшие глаза. Мама затягивается и выдыхает дым в потолок. Господи, когда уже кончится этот Новый год? — Ириша, — говорит мама, заглядывая через плечо. — Милая, ну помой ты еще раз обратную сторону! Жир же останется, ну! Ира вздыхает и переворачивает тарелку, на которой нет никакого жира, и тщательно моет дно. Проводит по часовой стрелке — раз, два, три. Губка маленькая в ее ладони, желтая, с изношенной твердой стороной, которая уже не царапает и не соскребает грязь как надо. — Во-от, — хвалит мама и улыбается. От нее пахнет алкоголем и сладкими духами. — Другое дело, милая. Ира кусает щеку изнутри и ничего не говорит. На кухню вбегает Илья, радостный донельзя — ему одиннадцать, и это первый Новый год, когда его не гонят спать в полночь, разрешив сидеть с гостями допоздна. У Иры нет сил спорить с мамой, с Гришей, с остальными родственниками. Она моет посуду. Вот так. — Ба! Папа матом ругается и пистолет всем показывает! Ира вздыхает, а мама затягивается своим Честерфилдом снова и тушит сигарету о грязную тарелку. Илья в восторге от отцовских выходок — по праздникам тот всегда выпивает лишнюю стопку, сколько бы Ира ни просила его так не делать, да устраивает шоу. Илья дергает свой красный галстук и смотрит то на нее, то на бабушку, ожидая, кто же предпримет воспитательные меры. Мама выжидающе смотрит на Иру, а она отводит взгляд в сторону. У нее нет сил разговаривать с Гришей. Новый год все не кончается, как и посуда в раковине. Ира вздыхает и ставит чистую тарелку на решетку, чтобы вода стекла на пластиковый поднос. Из гостиной доносится шансон и блатные песни, навевая тоску и грусть. — А ты небось уже подержал его пистолет, а? — усмехается ее мама и треплет Илью по золотым кудрям. — Пошли, шкет, устроим батьке нагоняй. Ира кидает взгляд на Илью и сердце сжимается в ее груди. Он такой милый, такой радостный… Никогда не обижается на грубости, которые слышит от отца, и забывает все разом, стоит тому лишь стать на миг чуть добрее и мягче. Ей хотелось бы так же. — Мам, — тихо зовет Ира, и та замирает на пороге кухни, оглянувшись. Она смотрит на свою маму — на ее мелкие каштановые кудри и смазанную тушь под глазами, на морщины и пеструю блузку с пятном от красного вина. — Скажи им, что пора расходиться, ладно? Уже поздно. Мама улыбается беззаботно и чуточку пьяно. — Пусть мужчины отдыхают, милая. Водка еще не кончилась. Мама уходит, влекомая Ильей, а Ира опускает взгляд и смотрит на губку в правой руке. Вода льется и льется прямой струей в канализацию, а счетчик крутится, наматывая кубометры воды, потраченной впустую. Из гостиной доносится мужской хохот нескольких человек, а затем унылый шансон сменяется новой музыкой и кто-то громогласно возмущается. Ее мама смеется, перекрикивая голоса, и Гости из будущего сотрясают стены. — Я люблю тебя… я больше не люблю тебя… Ира глотает ком в горле и берет тарелку с недокуренной сигаретой, у которой все еще тлеет кончик и тонкая струйка дыма тянется вверх, щекоча ноздри. Она не курит, но глядя на вишневый отпечаток маминых губ, Ира почему-то хочет вдохнуть ядовитый дым глубоко-глубоко и замереть, крепко зажмурившись. — Мам, — зовет Алексей, зайдя на кухню. — Папа спрашивает, есть еще шуба? Она кивает, не открывая глаз, и старший сын проходит мимо — сразу к окну, на котором стоят упаковки сока и миски с салатами, которые не поместились в холодильник. — Возьми верхнюю, только осторожно, не урони холодец. Лёша подхватывает плошку селедки под шубой и идет обратно, насвистывая мелодию из магнитофона. — Может тебе помочь? — вдруг спрашивает он, остановившись на пороге, и Ира открывает глаза. Она оглядывается и улыбается, заставляя уголки губ ползти вверх. Глаза режет, а руки колет. Сколько посуды она перемыла уже? — Отдыхай, сынок. Я справлюсь. Сын кивает и уходит, а она ставит тарелку на край раковины и берет мокрыми пальцами мятую сигарету. Хватает губами фильтр и неумело втягивает в рот дым. Глотает его, заталкивая в легкие и в пищевод, и тут же давится. Горько, гадко, отвратительно. Ирина делает еще одну затяжку и почти затухший огонек разгорается ярче, а влага с пальцев расползается по рыжему фильтру. Сигаретный дым такой мерзкий, такой противный, но она все равно наполняет им свои легкие, будто назло кому-то. Кому — неизвестно. Себе, быть может? Третья затяжка получается сама собой, пока она смотрит на льющуюся воду из крана и сжимает в пальцах грязную тарелку с остатками майонеза и свеклы. Новый год — триста шестьдесят пять дней. Она проживет каждый. Ира, Ирочка, Иришка… Сунув сигарету под струю воды, Ира кидает ошметки в мусорку, облизывая горькие губы. — Плачь, плачь… Танцуй, танцуй… — поет она, хотя в гостиной играет уже совсем другая песня. Вода горячая, посуды много. Она моет тарелку за тарелкой, и время неумолимо бежит вперед. Еще один год. Ира справится.