Там, где плачут эльфы

Резкий удар кнута. Такой же, как и десятки до этого. Белоснежная рубашка изорвана, в крови. На спине алеет кровью новый след боли. След человеческой руки. — Ну же, тварь! Давай! — ещё удар. Куникудзуши шипит, но не более. Его тело было способно выдержать и не такое. Острые уши поджимаются, когда громкий голос вторит очередному замаху. Боль острая, отрезвляющая, сильная. Куникудзуши сжимает зубы, терпит и молчит. — Как же ты достал… — мужчина обессиленно рычит сквозь зубы и откидывает батог в сторону. Он злобно ругается и зарывается рукой в волосы. — Хотя бы слезинку, бесполезная ты падаль… Куникудзуши ухмыляется: — Никогда. Эта речь имеет вес. Мужчина тлеет, как жар, прямо на глазах; прямо как инструмент в его руках. — Я продам тебя, слышишь? Я продам тебя самым гадким торговцам, и уж поверь, сочувствую я твоей судьбе, гадёныш, — он подходит ближе, подносит раскалённое тавро к лопаткам. Куникудзуши не хочет, но поджимает уши; ему страшно и больно. Только едва ли он готов сдаться. — Последний шанс. — Под хриплый крик тавро прижимается к белой спине, аккурат поверх свежих ран. — Ну же, плачь! Куникудзуши кричит: ему смертельно больно. Кровь на его спине запекается, шипит, в воздухе витает запах жареного мяса, но он не плачет. Тавро жжётся, и на спине наверняка остался бы уродский шрам, не будь он… не будь он таким. Он стойко терпит муки, мычит, кричит, но не плачет. Он никогда не заплачет. — Хватит. Куникудзуши слышит голос, как будто из-под воды. — Что? — рассеянно. — Я сказал прекратить. — Неизвестный голос звучит всё ближе. — Вы делаете ему больно. Куникудзуши готов молиться на этот голос: пожалуйста, хоть бы всё это прекратилось. — Именно это я и делаю, — тавро наконец отстраняется от лопаток, и Куникудзуши может сделать вдох. Его всего трясёт. — Мне нужно, чтобы эта тварь заплакала. Моя жена тяжко болеет, мне нужны его слёзы, чтобы… — Чтобы что? — неизвестный тянет скучающе. — Вы хотите убить одно живое существо, чтобы спасти другое? — Да как вы… — мужчина задыхается от возмущения. — Да как вы смеете сравнивать! Моя жена человек, а это отродье, это… это!.. — Это отродье такое же живое существо, как и ваша жена, господин, — человек хмурится. — Хотите вы того или нет. — И едва ли от него есть польза! — мужчина откидывает раскалённый инструмент в сторону. — Он не плачет, как бы я ни пытался. Не проронил ни слезинки. — И не подумаю… — шепчет Куникудзуши, сглатывая. По спине вновь проходятся кнутом, и он хрипло кричит. Как же невыносимо. — Молчи! — ещё удар. — Ты… Руку мужчины крепко перехватывают, и тот удивлённо переводит глаза на человека напротив. А напротив него молодой юноша: белые, как снег, волосы и алая прядь между ними, как густая кровь на поле боя; взгляд хмурый, отстранённый и тяжёлый. Его рука крепко держит чужую, пока вторая уверенно ложится на катану, что наперевес покоится на бедре. — Я же сказал: достаточно. Мужчина удивлённо хлопает глазами, но руку опускает: всё же он был безоружен. — Как скажете, господин… э..? — Кадзуха, — говорит юноша. — Меня зовут Кадзуха. — Кадзуха, значит, — мужчина трёт подбородок, осматривая юношу напротив. — И что привело вас в наши края, господин Кадзуха? Вижу, вы не отсюда. Кадзуха размеренно кивает, рассматривая заложника за спиной мужчины. — Я простой странник, господин. — Кадзуха прикрывает глаза. — У меня нет определённой цели, кроме как познать жизнь и её прелести. — У самурая нет цели, только путь, да? — мужчина подмигивает, но под строгим взглядом Кадзухи тушуется. После он произносит: — Но позвольте спросить, господин, чем вас заинтересовала эта тварь? — он кивает на Куникудзуши. — Уверяю, этот эльф вовсе не плаксивый, от него нет толку. — Мне не нужны его слёзы, господин, — Кадзуха машет головой. — Я просто хочу выкупить его у вас. Мужчина открывает рот и на секунду замолкает. Он осматривает самурая перед собой, прикидывает что-то в уме, а затем ухмыляется: — Вряд ли у вас хватит моры, господин. — Он трёт руки, как муха. — Этот товар достался мне слишком тяжело и так просто не продаётся. Кадзуха понятливо кивает. Он смотрит на торговца, на эльфа позади и впервые за долгое время чувствует спокойствие. Злоба отступает, уступая место давно забытому умиротворению. Алая пелена перед глазами расходится в стороны, как тени от света лампы. Кадзуха смотрит на эльфа и думает: Ему нужен фамильяр. — Я всё же куплю его у вас, — говорит Кадзуха. — Какова цена? — О, — торговец машет рукой, — прошу прощения, господин, но не думаю, что вам это посильно. Или же, — его глаза хитро сверкают, — у вас есть что-то интересное? Кадзуха не слушает. Его сердце спокойно бьётся в груди, дыхание ровное, а жажда крови осталась где-то далеко. За воротами города, за лесом и за реками. Он смотрит на эльфа, думает и достаёт подсумок: — У меня есть кое-что, — говорит Кадзуха, а затем выуживает из сумки ярко-алый кристалл. — Не знаю, насколько это ценно для вас, но вы всё же взгляните. Глаза торговца сверкают, когда он тянет руки к кристаллу: — Это же… — Драконья слеза, господин, — Кадзуха кивает, прокручивая в руке ярко-алый камень. — Она испорчена, но… — Ничего! — вскликивает мужчина. — Ничего она не испорчена! Я беру, беру её! Кадзуха кивает, смотрит на эльфа и с удивлением осознаёт, что катана не зовёт его больше. Она не хочет крови. — Вы готовы продать мне этого эльфа взамен на камень? Торговец мешкается. Он кусает ногти, переводя взгляд на эльфа, а после — на драконью слезу, что ярко-алым сияла в ладонях Кадзухи. Мужчина усиленно думает, будто взвешивая в голове всё за и против, а после неуверенно кивает: — Так и быть. — Он тянет руки к кристаллу. — Забирайте эту тварь, толку от неё всё равно никакого. Кадзуха кивает и подходит к прикованному эльфу, что смотрел на него из-за плеча. — Как тебя зовут? — спрашивает почти мягко. Сапфировые глаза напротив уставшие, обессиленные. Острые уши понуро опущены вниз, а кровь стекает по лопаткам в такт каждому вздоху. Он был сильно ранен. — Не скажу. Кадзуха улыбается: — Не хочешь? Ничего страшного. Кадзуха улыбается, потому что ему спокойно. Потому что катана на поясе молчит в такт сердцу, а его разум чист. Кадзуха не хочет крови. — Пойдём со мной, — тянет руку. — Я обещаю, что не сделаю больно. Эльф смеётся: — Вы все так говорите. — Он опускает голову: она болела, как и всё тело. — Едва ли мне есть дело до боли. Всё равно всё заживёт. Кадзуха кивает скорее сам себе. Он оборачивается на торговца, спрашивая: — Можете ли вы его отвязать? Торговец отрывается от созерцания красного камня на солнце: — Господин! — восклицает. — Он же убежит! — Ничего, я догоню, — Кадзуха беззаботно машет рукой. — Отвяжите его. Мужчина пожимает плечами, мол, дурак, но всё же слушается. Он подходит ближе, снимает кандалы с шеи, оставляя багровый след на коже. — И руки? — И руки. Торговец готов крутить пальцем у виска, но всё равно снимает цепи с тонких запястий, и Куникудзуши падает на колени, обессиленный. Кадзуха подходит ближе: — Вставай. — тянет руку, касается чужой. — Ну же. Эльф косится и брезгливо шлёпает Кадзуху по запястью: — Я сам. Куникудзуши еле поднимается на ноги, опираясь на столб рядом, и смотрит на Кадзуху исподлобья: — И что же хочешь от меня ты, Кадзуха? — пробует имя на вкус. Кадзуха вздрагивает. Произнесённое имя проходится холодком по телу, приятно отдавая по коже. Стаи мурашек пляшут на спине, пока он сглатывает: — Пока ничего. — А после кивает, намекая на раненую спину. — Сперва немного подлатаем тебя. Эльф смеётся: — Глупый человек! А ведь торговец прав, я могу и убежать. — Не убежишь, — Кадзуха машет головой. — Ты слишком слаб. А я могу просто зарубить тебя со спины. Куникудзуши смотрит на катану на поясе и сдерживает дрожь. Он чувствует кровь на ней, сотни отнятых жизней, безумную ярость и боль. Он чувствует муку, жжение и жажду. Ему не хотелось бы сгинуть от такого оружия. Только не после всего того, что произошло. — Хорошо, — нехотя соглашается он, сверкая усталыми сапфирами. — Тогда веди меня, Кадзуха.

***

Куникудзуши послушно топал следом за самураем. Он слегка шатался, не в силах стоять на ногах, но помощь принимать отказывался. Он выглядел загнанным в угол зверем, что кусал протянутую руку. Кадзуха понимал и принимал это, не настаивая. В постоялом дворе было душно: на улице стояло жаркое лето. Запах перегара, алкоголя, табака и трав витал в воздухе. Постояльцы пили, веселились и играли в карты. Кто-то уже отпил своё и мирно спал прямо за столом, кто-то спорил с собеседником, а кто-то уже спешил начать драку. — Ты посмотри! — пьяное тело шатается. — Эльф! Кадзуха останавливается. Он медленно поворачивается к неизвестному, миролюбиво улыбаясь: — Прошу прощения? — Ты кого притащил сюда? — мужчина подходит ближе и тыкает Кадзуху пальцем в грудь. — Эльф? Ты с ума сошёл, странник? Куникудзуши, весь в крови, израненный, выглядит от этих слов ещё более загнанным и, несмотря на грозный и бойкий вид, поджимает уши. Тело реагировало на боль, ещё не успев получить её. — Именно. — Кадзуха всё так же улыбается. — Он мой спутник. Какие-то проблемы? — Не дерзи мне! — мужчина хватает Кадзуху за шкирки, тянет на себя. — Эльф не спутник и не друг человеку! Кадзуха делает вдох, сдерживаясь. Он чувствует, как катана зовёт его. Ладонь мягко ложится на рукоять, что не ускользает от чужого взгляда: — Вот как… — пьяное тело отступает. — Ты же самурай, так предложи мне поединок! — Вы пьяны, — коротко констатирует Кадзуха, — и сегодня я не хочу убивать. Мужчина смеётся, складываясь пополам. Он вытирает метафорические слёзы с глаз, хлопает себя по бедру, а затем выпрямляется: — Каков смельчак. Ну же… — ему подают катану, и он твёрдо перехватывает её ладонью. — Прояви себя. Кадзуха слушает, как бьётся собственное сердце; как кровь бежит по венам, заставляя прибор в груди работать исправно. Он слушает, как шуршит листва от дуновения ветра, как журчит вода в ручье неподалёку. Кадзуха слушает дыхание эльфа позади и хочет улыбнуться: — Не бойся, эльф. Я не позволю ранить тебя. Куникудзуши фыркает что-то неразборчиво, но всё же хочет верить Кадзухе. Он слышит, как катана в чужих руках шепчет, зовёт его, угрожает. От этого он ещё больше позорно поджимает уши, отступая назад; дёргается, когда катана делает выпад ему за спину. Сзади кто-то болезненно шипит, и Куникудзуши оборачивается. — Руками не трогать. Мужчина позади держится за раненую кисть, и Куникудзуши удивлённо выдыхает: — Я могу и сам постоять за себя, человек, — огрызается он. — Я знаю, но сегодня позволь мне эту честь. — Кадзуха улыбается и оборачивается обратно к мужчине. — Ну же, господин. — Он поднимает катану. — Примите вызов. Они выходят в центр двора, расходятся в стороны. Кадзуха умиротворённо гладит рукоять, словно дитя, проводя пальцами и по острому лезвию. — Как зовут вас, господин? — спрашивает он. Мужчина гордо вскидывает подбородок: — Кэйа, — он выуживает катану из ножен. — Представься, самурай. — Каэдэхара Кадзуха. — Кадзуха слегка кланяется. — Примите поединок со мной за честь. — Ха-ха! — Кэйа смеётся, запрокидывая голову. — Каков наглец. Посмотрим, на что ты годен! С этими словами он делает резкий выпад, и Куникудзуши для себя подмечает, что, несмотря на то что тот был пьян, Кэйа весьма хорошо обращался с оружием. Его движения были аккуратными, точными и выверенными. Кэйа был бойцом, и это угадывалось в каждом выпаде и взмахе катаны. Но когда Кадзуха принимает бой, уши Куникудзуши вновь поджимаются. Катана Кадзухи была продолжением его рук. Его движения были плавными; он словно танцевал. Лезвие жглось, и Куникудзуши чувствовал это даже на расстоянии. Кровавая бойня была вырезана на тонком лезвии, что сверкало в ночи. Каэдэхара принимал выпады так легко, что, казалось, мог отбить их даже с закрытыми глазами. И то ли Кэйа был слишком пьян, то ли Кадзуха — слишком хорош, но исход боя был очевиден. Куникудзуши смотрит на то, как Кадзуха отбивает выпад, легко уворачиваясь и переводя лезвие прямиком к горлу противника. Тот останавливается, замирает и смотрит широко раскрытыми глазами. А Куникудзуши становится больно. Катана шипит, кровит, хочет укусить. Голова кружится, и он оседает на землю, закрывая уши. Он слышит голоса павших, что умоляют о пощаде. Или это Кэйа? Невыносимо. — Что вы тут устроили? Куникудзуши поворачивает голову на голос, пытаясь уловить и понять, кто его владелец, но в глазах всё плывёт. — Госпожа Джинн! — Кэйа радостно улыбается. — Ничего страшного! Мы просто устроили дружеский поединок! — он машет руками, пока острый наконечник катаны почти упирается в его горло. Кадзуха не отрывает от него взгляда. Алые глаза пылают, в носу стоит запах крови, и он так желает её. Он желает распороть чужое горло надвое, разрезать гортань, обезглавить; убить. Куникудзуши тихо стонет, и это будто выводит Кадзуху на поверхность. Он моргает, переводит взгляд на эльфа и будто удивлённо тянет брови вверх. Он отводит катану в сторону, смотрит на острое лезвие, крутит, а после прячет в ножны. Голоса стихают, и Куникудзуши наконец может выдохнуть. Его сушит, голова болит в унисон ранам на спине, и ему так страшно. Он так не хочет сгинуть от этого оружия. — Я вижу! — Джинн подлетает к ним и лепит Кэйе смачного подзатыльника. — Опять ты напился и гостей распугиваешь! Марш отсюда! Кэйа обезоруживающе смеётся и поворачивается к Кадзухе, делая поклон: — Благодарю за поединок, господин, — он стреляет глазами в Куникудзуши, — но это лучше не приводить к людям. Кадзуха кланяется в ответ, приходя в себя, но всё же успевая огрызнуться: — Уж простите, но я волен сам решить, господин Кэйа. Кэйа спешит что-то сказать, но его перебивает Джинн, что подбегает к эльфу: — Господи! Эльф, настоящий! — она тянет к нему руки, и Куникудзуши шарахается. — Прости, прости! Я не сделаю тебе больно. Но твоя спина… Дай я посмотрю. — Не нужно, — Куникудзуши поднимается на ноги. — Я сам о себе позабочусь. — Ох, что же ты та… — Госпожа, — Кадзуха подходит к ним, кланяется, — благодарю за проявленную заботу к моему спутнику. Скажите, можем ли мы остановиться у вас на ночь?

***

Куникудзуши шипит под касаниями чужих рук. — Прости, потерпи ещё немного. — Кадзуха мягко наносит мазь на грубые раны, проходясь по разорванной плоти. Разрывы на коже уже не кровоточили и, кажется, начали затягиваться. — Само заживёт, — бурчит эльф, — нечего со мной возиться. — Я вижу, — восхищённо говорит Кадзуха, — удивительная регенерация. Он вытирает пальцы о подол кимоно и достаёт из подсумка бинты: — Повернись. Острые уши с интересом вскакивают вверх, и Куникудзуши изучающе смотрит на бинт в руке самурая. — Я не буду этим мотаться, — говорит он. — Конечно будешь, — Кадзуха мягок, словно с ребёнком, — так быстрее заживёт. Ну же, эльф, поворачивайся. — Не хочу, — Куникудзуши понимает, что самурай прав, но спешит подерзить, больше из вредности. Кадзуха вздыхает и сам поднимается на ноги, подходя и становясь напротив эльфа лицом. Он разматывает бинты и начинает обматывать их вокруг хрупкого торса. — Каков упёртый человек, — бурчит Куникудзуши. — Мгм, — Каэдэхара мотает бинты, крутясь возле эльфа со всех сторон. Он раздосадованно смотрит на тавро и на ожог на лопатках, а после его взгляд цепляется за отметку на шее. Аккуратная, кажется, под самой кожей, она слегка светится пульсирующим сиянием. Кадзуха неосознанно касается её пальцами, и Куникудзуши вздрагивает. — Не трогай! — почти вскрикивает. Кадзуха стопорится и поджимает губы. Он смотрит в сапфировые глаза и видит в них испуг. — Прости, — тихо говорит он, туго затягивая бинты. — Не давит? Уши Куникудзуши вновь смешно дёргаются, когда он руками с явным интересом проводит по забинтованной груди. — Нормально, человек, — он вздёргивает подбородок, — мне нужна одежда. — Госпожа Джинн добродушно предоставила тебе рубаху, — Кадзуха кивает на стул. Эльф снова ведёт ушами, всё так же высоко держа подбородок: — Так надень её на меня. Самурай удивлённо тянет брови вверх, на что Куникудзуши почти как маленькому объясняет: — Я ранен и не могу сам, человек! Бинты мешают мне. Кадзуха издевательски ухмыляется: — Раны уже заживают, и ранее ты отказывался от помощи. Оденься сам, я тебе не прислуга. Эльф хмурится, смотрит исподлобья. В тишине комнаты почти слышно, как он думает. Он осматривает Кадзуху с ног до головы, чтобы после фыркнуть и всё же подойти ко стулу, принимаясь надевать белую одежду. Куникудзуши просовывает руку в рукав: — А кто ты мне, человек, если не прислуга? Каэдэхара молчит, некоторое время изучая существо напротив, а потом тихо смеётся. Его смех мягкий, как облако, и тихий, как туманное утро. Куникудзуши невольно заслушивается, но не позволяет обмануть себя и хмурится: — Что смешного, человек? Кадзуха сонно потирает глаза: — Я не твоя прислуга, милый эльф. — Получается, я твоя прислуга? — Куникудзуши ставит руки на бока и хмурится сильнее. Каэдэхара смеётся и устало садится на кровать. Он смотрит на эльфа перед собой, что забавно дёргает ушами, и улыбается: — Нет, — говорит Кадзуха, — я не твоя прислуга, а ты — не моя. Куникудзуши раздражённо топает ногой: — Тогда зачем я тебе, человек? — эльф закусывает губу. — Если не намерен взять меня в слуги, тогда что тебе от меня нужно? Кадзуха стихает. Он отводит взгляд и смотрит на катану у двери, что покоится в ножнах. Она молчаливо стоит в углу, не зовёт, не кричит истошным криком. Куникудзуши тоже это чувствует. Он чувствует, что жажда крови испарилась так, словно её и не было. Каэдэхара слушает своё сердцебиение, голоса внизу, шелест ветра за открытым окном и то, как эльф напротив возмущается: — Я задал тебе вопрос, человек! Кадзуха поднимает на него глаза. Они изучают существо, что стоит перед ним, и пытаются понять, что в нём было особенного. Почему рядом с ним жажда стихала? Почему голоса больше не звали? Почему не хотелось крови? — Мне нужен фамильяр.