Там, где плачут эльфы

Куникудзуши снится бескрайнее поле. Ему снится гроза, молнии, что рассекают небо и освещают дорогу. Гремит гром, и он вздрагивает, хотя вовсе не боится непогоды. Ветер сильный, резкий и холодный. Он треплет волосы, подрывает подолы кимоно, режет лицо. Вдалеке стоит высокий клён, и эльф направляется к нему. Но не хочет — боится. Смертельно. Бьёт ещё один разряд тока, молния ударяет в землю совсем рядом, и Куникудзуши бежит. Он бежит прямиком к клёну вдалеке, зная, что тогда молния догонит и испепелит. Он так боится грозы. Эльф перебирает ногами, путается в высокой траве и закрывает лицо от ветра. Его гонит страх и ещё кое-что, что он не может уловить, не осознаёт. Клён всё ближе, и ноги устало делают последние шаги. Начинается дождь, что стремительно перетекает в ливень. Куникудзуши поднимает голову и смотрит на то, как тревожно треплется листва дерева. А потом она опадает прямиком на его ладони… Куникудзуши просыпается от боли. Рука нещадно жжётся, и он дрожащими пальцами задирает рукав кимоно. Листья на кисти красные, свежие и не спешат заживать. Эльф болезненно поджимает уши: ему действительно больно. Рана на руке пульсирует и будто горит огнём. Куникудзуши тихо стонет. — Куникудзуши? — Кадзуха сонно моргает. — Что случилось? Эльф кривит рот: — Твоя проклятая метка болит, самурай, — белые пальцы подрагивают, — и совсем не заживает… Кадзуха поднимается на ноги и подходит ближе, садится на колени. Он бережно перехватывает руку, и от этого Куникудзуши шарахается: — Не надо трогать! — шипит он. — Убери свои руки, человек! Каэдэхара не слушает. Он тяжело хмурится и крепче сжимает кисть, оглаживает пальцами контуры, а после тянется второй рукой в подсумок: — У меня есть мазь, — самурай выуживает маленькую склянку, — пахнет отвратительно, но действует. Куникудзуши выдёргивает руку: — Не нужна мне твоя помощь, самурай! — он выглядит даже слегка униженным. — Я соберу трав и излечусь сам. Кадзуха поднимает сонные глаза: — Я хочу помочь, — облизывает губы, — правда хочу. Эльф ухмыляется, но его уши позорно поджаты: — Уже помог, — фыркает он. Кадзуха нервно вздыхает: он никогда не привыкнет к упрямству эльфа. А ещё он с болью осознаёт, что оттолкнул фамильяра по собственной глупости. Каэдэхара пил редко, но метко. Но вместе с этим ему всегда удавалось выйти сухим из воды, чего не скажешь сейчас. А сейчас он жестоко оступился и глубоко задел то единственное существо, что согласилось сопроводить его короткий жизненный путь. — Я просто хочу помочь, — тихо роняет Кадзуха, поправляя прядь за ухо. — Позволь мне исправить ошибку. Ведь из-за меня ты получил эту метку. Это я виноват, и… Куникудзуши кривит лицо и закатывает глаза: ему тошно от самобичеваний самурая. А ещё настолько больно, что хочется забыться. Потому он резко обрывает Кадзуху: — Довольно, человек. Мне противно твоё нытьё. — эльф неуверенно протягивает руку. — Ну же, давай. Но сомневаюсь, что твоя дрянная мазь может помочь, — он неопределённо машет головой, — помочь с этим… Кадзуха кивает. Он пропускает мимо ушей язвительность своего спутника и вместо этого аккуратно берёт кисть Куникудзуши в свою, мягко оглаживая большим пальцем. Эльф вздрагивает от боли: от ран или от вновь неуместной нежности — сам не знает. Он боязно поджимает уши, когда Каэдэхара наносит первый слой, шипит. Куникудзуши кажется, будто к нему вновь поднесли раскалённое тавро. Но когда Кадзуха дует на листья, ему кажется, что боль проходит. Эльф внимательно смотрит на самурая: на его красную прядь, что кровью разбавила белёсое полотно волос; на тонкую шею, на мозолистые руки. Куникудзуши засматривается, ловит себя на этом, и ему вновь становится больно. Нежность Кадзухи была болезненной. — Вот и всё, — Кадзуха вновь дует на листья, и кажется, будто они сейчас взлетят с рук прямиком в рощу. — Потерпи, должно стать лучше. Единственное, что сейчас терпит Куникудзуши, — это кисть Кадзухи на своей. Собственные пальцы дрожат от этого, и он одёргивает руку. Кадзуха не ждёт благодарности. Точно так же не ждёт, что эльф продолжит диалог. Каэдэхара знает, что провинился; ему стыдно и противно от самого себя, но он знает, что не заслужил прощения. По крайней мере, не сейчас. — Нам нужно идти, — тихо молвит самурай. Куникудзуши не спрашивает куда и зачем. Он поднимается на ноги, отряхивая кимоно, и уходит к ручью, чтобы умыться. Прохладная вода отрезвляет от боли и отгоняет ненужные мысли. Эльф умывается ею и будто пытается смыть с себя события последних дней. Смыть проклятье катаны, смыть Кадзуху и его поцелуи. Куникудзуши смотрит на своё отражение и почему-то находит его жалким.

***

Второй день пути был тяжёлым. Боль в руке была невыносимой, и Куникудзуши часто заваливался на бок от тошноты и спазмов. Голова кружилась, но он уверенно отвергал порывы Кадзухи помочь. Тот всё так же пытался разговорить фамильяра, но едва ли у него получалось. На третий день Куроказе взбунтовалась и воззвала к самураю. Она, казалось, могла нагнать грозу — настолько сильным был ветер. Куникудзуши молча прокусил палец до крови, и тогда всё стихло. Каэдэхара устало ответил ему признательностью, но не услышал в ответ ни слова. Он почти привык. На четвёртый день они встретили лесных духов. Те были насмешливы и упрямы, как подростки. Они не желали пропускать спутников через лес, подрывали корни деревьев и махали ветками. Куникудзуши рассказал им о контракте, и всё стихло. Но более он не проронил ни звука, и Кадзухе вновь заболело. На пятый день они встретили торговый караван, и Каэдэхара почти с упоением слушал голос эльфа, что торговался с купцом. Куникудзуши боролся за право купить снадобье подешевле и таки смог добиться своего. А Кадзуха тайком выкупил у них нефритовый кулон. На шестой день Куникудзуши потерял сознание. Он завалился прямо на обочину, и самурай отпаивал его снадобьем, что они купили накануне. Очнувшись в руках Каэдэхары, фамильяр грубо оттолкнул его. — Не смей меня касаться, человек. Почему-то Кадзухе заболело вдвойне. На седьмой день они купались в ручье. Куникудзуши вновь отошёл на несколько сотен метров вдаль, дабы не видеть шрамов на спине самурая. Те были рваными и будто свежими. Он не хотел признаваться себе в том, что ему самому болел каждый из них. На восьмой день они сделали привал в гористой местности. Закат был неимоверно красив: облака отливали фиолетовым и розовым, пропуская сквозь себя золото солнца. Но почему-то Кадзуха смотрел не на закат. И от этого ему было почти больно. На девятый день Куникудзуши сам попросил мазь. Он говорил тихо, и его голос слегка дрожал. Эльф выглядел бледным, болезненным, и самурай вновь нанёс снадобье на больную кисть. В этот раз фамильяр не дёргался и не язвил — только его уши были понуро опущены. На десятый день они добрались до города. Он был меньше, чем предыдущий, но таким живым, что кружилась голова. Десятки торговых лавок, сотни людей и фестиваль, что был в самом разгаре. — Куникудзуши, — тихо зовёт Кадзуха, — пойдём на фестиваль? Солнце стоит в зените и мягко путается в светлых волосах. Каэдэхара думает, что эльфу наверняка жарко в накидке. — Не хочу, — отвечает Куникудзуши, и самурай срывается на грустную улыбку. По крайней мере, ему ответили. Они проходят центральную площадь, когда за руку эльфа хватается низкорослая, старая женщина. Она горбится, и от этого кажется ещё меньше. — Спутник, — хриплым голосом говорит она, — не хочешь узнать свою судьбу? Куникудзуши тихо радуется, что его схватили не за больную руку. Но вместе с тем он саркастически ведёт ушами, что прятались под капюшоном: его вновь касался человек. — Я не верю шарлатанам, — он скидывает чужую кисть, — прочь. Женщина смотрит внимательно, а после произносит то, что вызывает мурашки на спине Кадзухи: — Я могу помочь с твоей рукой, эльф. Куникудзуши медленно моргает, а затем оглядывается, будто проверяет, не услышал ли кто её речей. Но людям вокруг, кажется, всё равно. Они все заняты праздничной суетой, и она настолько густая, что пробегающие мимо дети толкают эльфа, вырывая того из потока мыслей. — Откуда тебе ведомо о моей руке? — тихо спрашивает он. Женщина вновь улыбается, беря фамильяра под руку и мягко уводя за собой: — Мне много ведомо, сынок. — она оборачивается через плечо, — самурай, следуй за мной. Кадзуха хмурится на происходящее, но почему-то верит гадалке. Или она не была гадалкой? Каэдэхара не понимает, но по неизвестной причине покорно идёт следом. Они заходят в шатёр с высоким потолком, и самурай вдыхает запах масел, что витает в воздухе. Кадзуха крутит головой, рассматривая полки со снадобьями, и почему-то вспоминает Альбедо. Высокие полки так и веют характером алхимика. — Садись, эльф. — женщина мягко усаживает Куникудзуши на стул, и тот нервно думает о том, не наложила ли она какие-то чары, потому что он вовсе не хотел противиться её словам и действиям. — Раз уж тебе известно, — эльф стаскивает капюшон и облегчённо выдыхает: духота стояла неимоверная, и накидка душила не меньше. А сейчас, в тени шатра, он наконец мог сбросить лишнюю одежду. — Мне много известно, эльф, — женщина легко улыбается, протягивая руку, — ну же, покажи мне. Куникудзуши ведёт ушами. Он не уверен в том, что происходит сейчас. Но какие только чудеса не случались на его жизненном пути? Потому он слегка рвано тянет свою кисть через стол и прикусывает губу, когда тёплые пальцы касаются листьев. — Листья клёна, значит, — серые глаза смотрят в упор на Кадзуху, — алый яд. Сам Кадзуха тушуется: почему-то он почти физически может нащупать камень в своём огороде. Но он преданно молчит, внимательно наблюдая за происходящим. Самурай напряжённо пилит взглядом спину Куникудзуши, и тот, кажется, чувствует, неловко дёргая ушами. Женщина тем временем прикрывает глаза и что-то мычит. Почти погружаясь в транс, она начинает слегка подрагивать. Отчего-то в шатре становится холодно, и по спине эльфа бегут мурашки. Но когда прохладные пальцы касаются контуров ран, он шумно выдыхает: наконец стало легче. Казалось, будто его кисть опустили в холодную воду. Женщина ведёт пальцами по листьям и что-то бурчит себе под нос. Куникудзуши не знает, заклятье ли это или что-то другое, но он рад, что на эти доли секунд ему не так больно. Кисть вибрирует, и фамильяр так неуместно вспоминает Куроказе. А Кадзуха думает о том, как легко они попались в руки гадалки. Или ведомой? Он не знал, как правильно назвать человека, что сидел возле его фамильяра и прямо сейчас бормотал какое-то заклятье. Но самурай не чувствовал опасности и хотел верить своим ощущениям. Шестое чувство редко подводило его, но всё же он внимательно следил за каждым действием женщины, готовый оголить лезвие в любую секунду. Он не позволит навредить Куникудзуши. — Тяжёлые судьбы, что вновь переплетаются, — вдруг говорит ведомая, — знаки жизни, кои неизбежны. Она ведёт рукой по листьям, и те будто движутся вместе с её пальцами. — Длинный путь предстоит тебе, эльф, — почему-то женщина обращается только к нему, — тяжела твоя участь, и… — Почему ты говоришь лишь обо мне? — перебивает Куникудзуши. — А разве ты видишь тут кого-то ещё? Фамильяр моргает, а затем встревоженно оборачивается, чтобы… не найти Кадзуху за своей спиной. Пространство позади тёмное, длинное, необъятное. Оно тянется своими щупальцами, заставляет вскочить. Куникудзуши смотрит себе под ноги, и его поглощает темнота. Он барахтается в ней, словно в воде, боится утонуть. — Неприрученный, что желает быть принятым вновь… — шепчет голос издалека. Эльф отчаянно пытается плыть вслепую, но его сцепляют судороги. — Алая пелена поглотит тебя. Кровь за кровь, и душа за душу. Куникудзуши чувствует: он вот-вот захлебнётся. Он не ощущает ни рук, ни ног. Всё утекает. — Ты уже отдал своё сердце, вверил его истинному проклятью… Фамильяр растворяется, как фантом. Он не осязает собственного тела, не слышит ничего, кроме голоса. — А Куроказе всегда просит крови. Куникудзуши делает рваный вдох и открывает глаза. Он моргает и смотрит на женщину перед собой. Та всё так же бормочет что-то себе под нос, оглаживая листья на его руке. Эльф со страхом оборачивается и находит взглядом встревоженного Кадзуху, что будто самими глазами спрашивает. Но Куникудзуши не знает. Потому он резко выдёргивает руку, вскакивая на ноги: — Что за чары ты применила, старая ведьма? — он весь дрожит. — Что это было? — Куникудзуши, — Кадзуха подходит ближе и аккуратно касается его плеча, — о чём речь? Эльф раздражённо скидывает руку самурая, продолжая кричать: — Отвечай мне, паршивая ведьма! Что это? Женщина поражённо распахивает глаза: — О чём ты, эльф? — она поднимает ладони вверх, — я лишь читала твою судьбу, никаких чар… — Не ври мне! — Куникудзуши ударяет кулаком по столу. — Что за пространство это было? Куда ты меня перенесла? Фамильяр задыхается от возмущения и чувствует, как его плеча вновь осторожно касаются: — Куникудзуши, — тихо говорит Кадзуха, — но ты всё время был тут. Эльф неверяще смотрит на Каэдэхару. Он опускает взгляд на свои ладони, смотрит на листья и поражённо выдыхает: на его кисти остались лишь шрамы. — Шрамы никуда не денутся, эльф, — говорит женщина, — я не смогу излечить их. Они прокляты, как и… — она бросает взгляд на Кадзуху, — как и твой спутник. Куникудзуши проводит дрожащими пальцами по листьям, не веря. Ран не было, а сами шрамы не болели, и он закусывает губу, усиленно думая. Его прошибает тревога. — Куникудзуши, — Кадзуха звучит встревоженно, — что случилось? Эльф молчит. Он слегка рвано дышит, пытаясь унять стучащее в груди сердце, что стремилось проломить грудную клетку и укатиться прочь из шатра. Что-то прямо сейчас гнало его взашей. — Мы уходим, — фамильяр хватает Кадзуху за рукав, — пошли, человек. Самурай непонятливо хмурится, но кивает и следует следом. Куникудзуши пытается раствориться в шуме, что стоит в ушах, но голос женщины всё равно догоняет его: — Листья станут твоей силой.

***

Куникудзуши не мог уснуть. Прикрывая глаза, он вновь и вновь возвращался в то пространство в шатре, отчего по спине бежали липкие мурашки. Эльфа пробивал озноб и тревога, стоило только фантомно ощутить липкость темноты и её бескрайность. Она поглощала даже сейчас. Потому Куникудзуши лежал в кровати и в лунном свете рассматривал свежие шрамы. Он не хотел признаваться себе, но втайне находил кленовые листья на белой коже красивыми. Выжженные, они были настоящей меткой, и в глубине души эльф был готов покорно принять её, как и подобает фамильяру. В глубине души он был глубоко покорным. В ночной тишине раздаётся кашель. Кадзуха кашляет сквозь сон, и Куникудзуши отмахивается от мысли о том, что глупый самурай успел где-то простыть. Эльф рассматривает кленовые листья на своей руке, нежно оглаживая каждый. Луна сегодня была особенно красивой. Такой, что… Кадзуха вновь кашляет, но в этот раз с надрывом. Куникудзуши хмурится и поднимается с кровати: нужно проверить, не было ли жара у этого бродяжки. А самурай вновь кашляет и следом переворачивается на другой бок. Эльф подходит ближе и в лунном свете видит то, от чего ноги подкашиваются. Куникудзуши оседает на пол, и его обливает холодным потом. На подушке Кадзухи кровь.