Дичает апрель. Возмездие.

Последний год обучения подходил к концу. Тот самый финиш, за которым уже не будет репетиций до утра, споров о трактовке Чехова, вечно протекающего крана в гримёрке и запаха старого дерева, смешанного с дешёвым кофе из автомата. Тот самый финиш, где заветные дипломы превратят их из вечных студентов в настоящих актёров. Тех, кто выйдет на сцену не за оценкой, а за зрителем. За правдой. За жизнью, которую можно прожить чужую, чтобы свою понять лучше. *** Арсения и Катя сидели на подоконнике в коридоре третьего этажа, свесив ноги вниз, и обсуждали самое важное, что только может быть в их положении, — платье. — Я хочу зелёное, — сказала Катя, жуя печенье. — Изумрудное. С открытой спиной. Чтобы все мужики попадали, а мой Женя обалдел и сразу повёл в загс. — Он и без платья тебя в загс поведёт, — усмехнулась Арсения, откусывая шоколадку. — Ты видела, как он на тебя смотрит? Как кот на сметану. — А ты что наденешь? — Катя не дала себя сбить с темы. Арсения задумалась. Она не думала о выпускном так, как Катя. Для неё этот вечер был не просто праздником, а рубежом. Ещё один шаг к той жизни, которую она помнила. К тому времени, когда она снова встретит Антона. К тому, ради чего она вернулась. — Красное, — сказала она. — Длинное. С закрытым верхом, но с разрезом. Чтобы было и скромно, и… не очень. — Чтобы он обалдел, когда придёт, — подхватила Катя, подмигивая. — Чтобы я сама себе понравилась, — поправила Арсения, но улыбнулась. Они болтали о тканях, фасонах, туфлях, на которых невозможно ходить, но которые такие красивые, что ради них можно сломать ногу. Спорили о причёсках — Катя хотела распустить волосы, Арсения предлагала собрать их в низкий пучок, как она любила. Смеялись, перебивали друг друга, жестикулировали так активно, что чуть не сбросили с подоконника печенье. — Саша придёт? — спросила вдруг Катя, и в её голосе зазвучала та самая, осторожная нота, которую Арсения уже привыкла различать. — Должен, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Выпускной у всех. — Он какой-то странный стал, — Катя отложила печенье, и её лицо стало серьёзным. — Ты заметила? Арсения замолчала. Она заметила. Заметила ещё месяц назад, когда Саша перестал шутить. Когда его улыбка стала какой-то натянутой, будто он забыл, как это делается. Когда он начал отмалчиваться на репетициях, хотя раньше спорил до хрипоты. Когда он перестал приносить им кофе по утрам. Когда он начал смотреть в одну точку — не в телефон, не в окно, а в пустоту, как будто видел там что-то, чего не видели они. — Заметила, — тихо сказала Арсения. — Спрашивала. Он говорит, всё нормально. Устал, диплом, нервы. — Не похоже на «нормально», — Катя покачала головой. — Он какой-то… пугливый стал. Дёрганый. Вчера на репетиции я его за плечо тронула, он подскочил, как ошпаренный. И смотрел так… будто испугался. Меня. Арсения сжала шоколадку в руке так, что фольга захрустела. Она знала этот взгляд. Видела его однажды — в другой жизни, в подвале, когда Саша смотрел на неё сверху вниз и в его глазах был не страх, а холодное, спокойное любопытство. Но сейчас — сейчас в его глазах был страх. Настоящий, животный, от которого хотелось спрятаться. Что-то случилось. Что-то, о чём он не говорил. — Поговори с ним, — попросила Катя. — Ты лучше меня умеешь. Он тебя слушает. — Поговорю, — пообещала Арсения, хотя в душе не была уверена, что её слова вообще что-то значат. Но поговорить не удалось. Саша избегал её — мягко, но настойчиво. На переменах куда-то исчезал. На репетициях сидел в углу, делал вид, что учит текст. Когда она подходила, отвечал односложно, не глядя в глаза, и находил предлог уйти. Он не злился, не обижался — просто отстранялся. Как будто строил стену. И Арсения не знала, как пробить эту стену, не разрушив то, что между ними было. *** День финального спектакля наступил внезапно, как всегда бывает, когда ждёшь чего-то очень долго. Утром шёл дождь, к обеду распогодилось, а к вечеру зал уже заполнялся зрителями — родственниками, друзьями, преподавателями, критиками, которых пригласили, чтобы они написали рецензии на выпускников. Арсения стояла за кулисами, сжимая в руке бутафорский кинжал, и слушала, как шумят зрители. Гул голосов, кашель, шелест программок — всё это смешивалось в единый, живой организм, который дышал, ждал, требовал. Занавес был закрыт. Режиссёр, седой и взволнованный, в последний раз пробежался по актёрам, поправляя костюмы, подбадривая, шепча: «Вы лучшие. Я вас люблю. Давайте, орлы». Арсения посмотрела в щёлку между кулисами. В третьем ряду она увидела их. Мама — в любимом синем платье, которое надевала по самым важным поводам. Папа — рядом, серьёзный, сжимающий в руках программку так, будто это не программка, а боевое знамя. Миша — с камерой, нацеленной на сцену, хотя спектакль ещё не начался. Женя — с двумя букетами. Огромными, пышными, в которых утонули бы его руки, если бы он не держал их так бережно. Один — белые розы, второй — алые. Арсения знала, кому какой. Рядом с Женей сидела Катина мама — женщина с добрыми, усталыми глазами, которая приехала из другого города и теперь оглядывала зал с восхищением и лёгким испугом. Катя, наверное, волновалась ещё больше, чем сама Арсения. — Три минуты, — сказал кто-то из помощников режиссёра. — Приготовились. Арсения перевела взгляд на Сашу. Он стоял в противоположном углу, у выхода на сцену, и смотрел в пол. Его лицо было белым, как бумага. Руки дрожали. Он не был готов. Не к спектаклю — к чему-то другому. Что-то грызло его изнутри, и она не знала, что. — Саша, — она подошла, взяла его за руку. Он вздрогнул, поднял глаза. В них была паника. — Всё будет хорошо. Ты справишься. — Я знаю, — сказал он, но его голос прозвучал неуверенно. — Мы потом поговорим, — пообещала она. — После всего. Хорошо? Он кивнул, не глядя на неё. И в этот момент занавес поплыл вверх, и свет ударил в глаза, и мир исчез, осталась только сцена. Только роли. Только правда, которую они должны были рассказать зрителям. Спектакль прошёл как во сне. Арсения не помнила, как выходила на сцену, как произносила монологи, как плакала по-настоящему в сцене прощания. Она была не собой — она была своей героиней, женщиной, которая потеряла всё и нашла надежду там, где не ждала. Зал молчал. Потом аплодировал. Потом снова молчал. А когда занавес закрылся в последний раз, грянули овации — такие, от которых дрожат стены и слёзы текут сами собой, без спроса. Арсения стояла на сцене, держась за руки с Катей и Сашей, и чувствовала, как внутри неё что-то заканчивается. Не жизнь — этап. Важный, долгий, выстраданный. Она сделала это. Они сделали это. — Мы молодцы, — прошептала Катя, и её голос дрожал. — Мы гении, — поправил Саша, и впервые за месяц в его голосе появилась та самая, знакомая, чуть наглая уверенность. Занавес открыли снова. Зрители встали. Кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел — от восторга, не от недовольства. На сцену полетели цветы. Розы, лилии, хризантемы, какие-то невиданные орхидеи — всё это падало к ногам, и Арсения не знала, куда смотреть, кого благодарить, как дышать. А потом на сцену поднялся Женя. Он был в своём лучшем костюме — тёмно-синем, который очень шёл ему, с галстуком, который, наверное, завязывал полчаса, потому что вечно не попадал в узел. В руках — два букета. Белые розы и алые. Он подошёл к Арсении первой, вручил белые, обнял, шепнул на ухо: «Ты лучшая, сестрёнка. Я горжусь тобой». Она хотела ответить, но слова застряли в горле — только слёзы потекли по щекам, смывая остатки грима. Потом Женя повернулся к Кате. Вручил алые розы. Катя взяла их, прижала к груди, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Жени, наверное, сердце останавливалось каждый раз. — Спасибо, — сказала Катя, и в её голосе слышались слёзы. — Это ещё не всё, — ответил Женя, и его голос вдруг сел. Арсения замерла. Она видела, как Женя полез в карман пиджака. Как его рука дрогнула. Как он достал маленькую, бархатную коробочку — тёмно-синюю, с золотым тиснением. Такую, которую невозможно спутать ни с чем другим. Катя увидела коробочку раньше, чем Арсения успела подумать. Она замерла, перестала дышать, перестала моргать. Её губы задрожали, глаза наполнились слезами, и она прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать — от счастья, от неожиданности, от той огромной, всепоглощающей радости, которая не помещалась в груди. — Катя, — сказал Женя, и его голос был тихим, но его слышали все. Все, кто был в зале. Все, кто стоял на сцене. Все, кто когда-либо верил в любовь. — Я не умею красиво говорить. Я не актёр, не режиссёр, не драматург. Я просто человек, который увидел тебя однажды и понял — всё. Моя жизнь разделилась на «до» и «после». И в «после» есть только ты. Он открыл коробочку. Кольцо было простым — тонкий ободок с маленьким, но ярким камнем, который переливался в свете софитов всеми оттенками синего и зелёного. Не кричащим, не вычурным — настоящим. Как их любовь. — Выходи за меня, — сказал Женя, и его голос дрогнул. — Будь моей женой. Катя не ответила словами. Она закивала — быстро, неистово, как будто боялась, что он не поймёт, как будто боялась, что он передумает. Слёзы текли по её щекам, смывая остатки театрального грима, делая её самой красивой, самой живой, самой настоящей из всех, кого Арсения когда-либо видела. Катя бросилась на шею Жене, обвила руками, прижалась так крепко, будто хотела стать частью его. И он обнял её в ответ — бережно, нежно, как самую хрупкую драгоценность. Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал «Горько!», кто-то плакал, не скрывая слёз. Арсения стояла в двух шагах от них и чувствовала, как её сердце разрывается от счастья — не её, чужого, но такого родного, что оно казалось своим. — Катька, дура, — прошептала она, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Ты же ревешь, как первоклассница. — А ты сама? — сквозь слёзы рассмеялась Катя, не отрываясь от Жени. Арсения хотела ответить, но не смогла. Потому что она действительно плакала. Не от грусти — от радости. От той самой, чистой, светлой радости, которую она потеряла в прошлой жизни и нашла в этой. Она смотрела на брата — на его счастливое, растерянное, сияющее лицо. На Катю — на её мокрые щёки, на её дрожащие губы, на её руки, которые обнимали Женю так, будто она никогда не отпустит. И думала о том, что в прошлой жизни Катя стояла на коленях у могилы, с пустым взглядом и мёртвым сердцем. А здесь — она жива. Она счастлива. Она будет носить под сердцем ребёнка, которого отец увидит и вырастит. Потому что Женя будет рядом. Потому что Арсения успеет. Обязательно.  Саша подошёл к ней, встал рядом, молча. Она взглянула на него — он тоже улыбался, но в его глазах была та самая, знакомая пустота, которую она не могла заполнить. — Красиво, — сказал он тихо. — Я за них рад. — Я тоже, — ответила она, и в этот момент Катя вынырнула из объятий Жени, схватила Арсению за руку и потянула к себе. — Смотри! — Катя протянула левую руку, на которой уже красовалось кольцо. — Смотри, какое! — Я рада за вас, — Арсения обняла её, чувствуя, как подруга дрожит от счастья. — Поздравляю. Вы будете самыми счастливыми. Я знаю. — Откуда ты всё знаешь? — прошептала Катя ей в плечо. — Просто чувствую, — ответила Арсения, и это была не ложь. Потом были ещё цветы, ещё объятия, ещё слёзы — мамины, папины, Мишины, который всё это время снимал на камеру и шмыгал носом, стараясь не разреветься. Фотографии на память, на которых они все — счастливые, молодые, живые — смотрели в объектив и не знали, что их ждёт впереди. Они вышли из театра, когда уже стемнело. Над городом висели низкие, тяжёлые тучи, обещая снег. Арсения подняла лицо к небу и закрыла глаза. Холодный ветер трепал её распущенные волосы, и она не пряталась — стояла, дышала, чувствовала. Жила. — Ну что, актриса? — раздался голос Жени за спиной. — Теперь ты официально артистка. Как себя чувствуешь? — Как человек, который всё делает правильно, — ответила она, открывая глаза. Он не понял, конечно. Просто улыбнулся, обнял за плечи и повёл к машине, где их уже ждали остальные. Катя держала его за руку, и кольцо на её пальце блестело в свете фонарей. Арсения села на заднее сиденье, прижалась щекой к холодному стеклу и смотрела, как город проплывает мимо — огни, дома, люди, которые не знали, что их жизни уже изменены. Изменены ею. Её возвращением. Её выбором. Она думала о Саше. О его странном поведении. О том, что она не успела поговорить с ним, потому что после спектакля он исчез — сказал, что устал, что завтра увидимся, что всё хорошо. Но это было не «хорошо». Что-то грызло его изнутри. Что-то, о чём он молчал. И Арсения боялась, что это «что-то» — та самая тьма, которую она надеялась предотвратить. «Я успею, — подумала она, но теперь в этой мысли было меньше уверенности. — Я должна успеть». Она закрыла глаза и представила себе Антона. Каким он был в прошлой жизни — с хриплым голосом, с вечно растрёпанными кудрями, с зелёными глазами, которые умели быть и холодными, и тёплыми. Она представила, как они встретятся — через несколько лет, когда он вырастет, когда станет тем самым следователем, которого она когда-то полюбила. Она представила, как он посмотрит на неё — не узнавая, но чувствуя, что эта женщина ему не чужая. И она улыбнулась. Потому что верила — на этот раз всё будет иначе. — Ты улыбаешься, — заметила Катя с переднего сиденья. — Да, — ответила Арсения, не открывая глаз. — Просто я знаю, что всё будет хорошо. Она не была в этом уверена. Но очень хотела верить. Пока — только верить. *** Катя с Женей уехали праздновать помолвку. Они стояли у выхода из дома, всё ещё в том же сиянии, которое зажглось на сцене, когда Женя опустился на одно колено. Катя не отпускала его руку — держалась за пальцы так, будто боялась, что он исчезнет, растворится в ночном воздухе, оставив её одну с кольцом на пальце и счастьем, которое не помещалось в груди. Женя улыбался — той самой мягкой, счастливой улыбкой, которую Арсения помнила с детства, но никогда не видела такой яркой, такой полной. — Ты точно не хочешь с нами? — спросила Катя, обнимая подругу на прощание. — Мы бы отметили вчетвером. Ты, я, Женя и бутылка шампанского, которую мы откроем, когда выйдем на балкон и будем смотреть на звёзды. — Не могу, — Арсения покачала головой, улыбнувшись. — Вы двое — это вы двое. Я там буду лишней. — Ты никогда не будешь лишней, — возразил Женя, чмокнув сестру в макушку. — Но если хочешь остаться с друзьями — оставайся. Ты заслужила праздник. Ты сегодня была… — он запнулся, подбирая слово, и его голос дрогнул, — невероятной. Женя бы гордился. Арсения замерла на секунду. Он сказал «Женя бы гордился», имея в виду себя — себя теперешнего, себя живого. Но она услышала другое. Она услышала голос того, другого Жени, который не дожил до её нынешнего выпускного. Который лежал под бетонными плитами в тоннеле и не увидел, как она выходит на сцену. Она сглотнула комок в горле, кивнула, выдавила улыбку. — Спасибо, — сказала она. — Поезжайте. Они уехали. Катя махала из окна такси, пока машина не скрылась за поворотом. Женя что-то говорил ей, наверное, смешное, потому что Катя запрокинула голову и рассмеялась, и смех её разлетелся по ночной улице, как осколки стекла — звонкие, острые, красивые. Арсения осталась одна. Поехала в университет, забрать вещи из гримерки.  Родители уже попрощались — мама вытирала слёзы, папа держал её за руку и смотрел на дочь с такой гордостью, что у той снова защипало в носу. Миша умчался к своим друзьям, оставив короткое: «Ты сегодня королева, Ася. Не теряй корону». И теперь она стояла одна посреди опустевшего вестибюля, где ещё пахло цветами и гримом, где на полу валялись забытые программки, а в углу сидел уставший охранник и пил чай из пластикового стаканчика. Она не знала, куда идти. Домой? Слишком рано. Слишком тихо. Слишком много мыслей, которые в тишине лезут в голову, как тараканы из щелей. Ей нужно было что-то, что заглушит внутренний голос, который шептал: «Ты всё делаешь правильно. Но правильно ли? Достаточно ли? А вдруг опоздаешь? Вдруг не успеешь?» — Сеня! — голос прозвучал громко и звонко, разрезая тишину вестибюля. Арсения обернулась. В дверях стояла Аня — одногруппница с первого курса, с которой они вместе репетировали этюды, вместе плакали после провалов и вместе смеялись над дурацкими шутками режиссёра. Аня была в коротком серебристом платье, которое сверкало под светом ламп, как ёлочная игрушка. Её волосы, обычно собранные в хвост, сегодня были распущены и завиты крупными локонами, а глаза горели предвкушением. — Ты чего стоишь, как статуя? — Аня подбежала, схватила её за руку. — Поехали с нами! — Куда? — спросила Арсения, хотя уже знала ответ. — Вечеринка! За городом, в доме у Кирилла. Там будет всё: музыка, танцы, выпивка, — Аня хитро прищурилась, понижая голос до шёпота, — и никаких преподавателей. Только мы и свобода. Первая ночь, когда мы не должны ничего. Ни завтра на репетицию, ни этюдов, ни текстов. Понимаешь? Первая ночь настоящей жизни. Арсения колебалась секунду. Внутри неё боролись две силы — усталость, которая тянула домой, в кровать, под одеяло, и что-то другое, более древнее, более живое, что требовало движения, шума, людей. Что-то, что боялось оставаться наедине с собой. Своими мыслями. Своими воспоминаниями. — Поехали, — сказала она, и Аня радостно захлопала в ладоши, обняла её, чуть не сломав рёбра. — Я знала, что ты не откажешься! Собирайся! Ждем через три часа. *** Вечером Арсения стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на себя — чужую, непривычную, почти незнакомую. Чёрное платье, которое она купила три месяца назад и ни разу не надела, висело на ней, как вторая кожа. Короткое, но не вульгарное — закрытая грудь, открытые плечи, тонкие бретельки, которые, кажется, вот-вот соскользнут. Длина чуть выше колена — достаточно, чтобы танцевать, и достаточно, чтобы не краснеть. Она повернулась боком, поправила край, провела ладонью по бедру. Ткань была мягкой, струящейся, она обтекала тело, как вода. Арсения подумала о том, что в прошлой жизни она никогда бы не надела такое платье. Слишком открыто, слишком вызывающе, слишком «не для следователя». Но она была не следователем. Она была актрисой. Выпускницей. Девушкой, у которой вся жизнь впереди. Волосы она распустила. Обычно она собирала их в тугой пучок — привычка, въевшаяся в кровь за годы работы, от которой не избавиться даже в двадцать два. Но сегодня она провела пальцами по прядям, расправляя их, позволяя им упасть на плечи, на спину, на грудь. Каштановые волны мерцали в свете настольной лампы, отбрасывая тени на стены. Арсения посмотрела на своё отражение и не узнала себя. Но ей это понравилось. Туфли были убийственными. Чёрные, на высоком каблуке, с острыми носками и тонкими ремешками, которые обвивали щиколотки. Она купила их за бешеные деньги в какой-то лавке на окраине города, и продавщица сказала: «В этих туфлях ты покоришь мир». Арсения тогда рассмеялась. Сейчас она думала, что, возможно, продавщица была права. Макияж она делала долго, тщательно, как готовилась к роли. Красная помада, которую она носила только на сцене. Стрелки — тонкие, изящные, уходящие к вискам. Тени — тёмные, с лёгким мерцанием, делающие глаза глубже, загадочнее. Она смотрела на себя и чувствовала, как внутри что-то меняется. Не маска — лицо. Лицо женщины, которая не боится быть красивой. — Ты идёшь или нет? — крикнула ждущая девушку Аня из прихожей. Её голос звенел от нетерпения. — Такси уже ждёт! — Иду, — ответила Арсения, поправила помаду — последний штрих — и вышла. Дорога была долгой. Такси петляло по ночным улицам, выезжая за город, где фонарей становилось всё меньше, а звёзд — всё больше. Арсения смотрела в окно, на тёмные силуэты деревьев, на редкие огни домов, на бесконечную ленту дороги, уходящую в никуда. Внутри неё нарастало странное, щемящее чувство — предвкушение, смешанное с тревогой. Она не знала, чего ждёт. Но знала, что эта ночь что-то изменит. *** Загородный дом появился из темноты внезапно — большой, двухэтажный, с террасой и мансардой, весь в огнях. Окна светились жёлтым, из них валил пар — дышали десятки тел, танцующих, пьющих, смеющихся. Машины стояли вдоль забора — дорогие и не очень, старые и новые, все заляпанные ноябрьской грязью. Музыка долбила так, что Арсения услышала её ещё из такси, когда они только подъезжали к воротам. Басы ухали в груди, заставляя сердце биться в такт, вибрировать в унисон с ритмом, который казался ей пульсом самого дома. — Ну, актриса, — сказала Аня, вылезая из машины и поправляя платье, — покажи, на что способна. Арсения вышла следом. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, свежий, пахнущий прелыми листьями и дымом из трубы. Ветер трепал её распущенные волосы, холодил открытые плечи, забирался под тонкую ткань платья. Она поёжилась, но не от холода — от предчувствия. И тут она заметила тень у стены дома. Кто-то стоял, прислонившись спиной к шершавой штукатурке, и тяжело дышал. Арсения не сразу узнала его — слишком темно, слишком неожиданно. Но когда глаза привыкли к полумраку, она увидела знакомый силуэт, знакомую куртку, знакомые светлые волосы, которые ветер трепал так же, как её собственные. Саша. Он стоял, прислонившись к стене, и дышал так, будто только что пробежал марафон — тяжело, с присвистом, с каким-то надрывом, который заставил её сердце сжаться. Его лицо было бледным, даже в темноте — неестественно, болезненно бледным, как у человека, который давно не спал, не ел, не жил. Глаза закрыты. Руки сжаты в кулаки. Он не танцевал, не пил, не смеялся. Он просто стоял и дышал — и в этом дыхании было что-то неправильное, что-то пугающее. Арсения сделала шаг к нему, потом второй, третий. Каблуки впивались в гравий, но она не чувствовала. — Саша? — позвала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. Он не ответил. Только вздрогнул — мелко, нервно, как от удара. — Саша, это я, — она подошла ближе, коснулась его плеча. — Ты чего здесь? Пойдём внутрь, там тепло. Он открыл глаза. Взгляд был мутным, отсутствующим, как у человека, который смотрит сквозь тебя, не видя. Но когда его зрачки сфокусировались на её лице, в них мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли страх. Она не могла разобрать. Слишком темно, слишком быстро. — Я сейчас, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, будто он не говорил несколько дней. — Иди. Я догоню. — Ты уверен, что в порядке? — она вглядывалась в его лицо, пытаясь прочитать то, что он скрывал. — Ты бледный. И дрожишь. — Всё нормально, — он выдавил улыбку, но улыбка вышла кривой, неестественной — маской, которая держалась на честном слове. — Просто устал. Спектакль, нервы, всё такое. Иди, празднуй. Ты заслужила. Арсения хотела спросить ещё. Хотела настоять, заставить его сказать правду. Но внутри неё что-то ёкнуло — не тревога, так, лёгкое беспокойство, которое она привыкла игнорировать. «Всё нормально», — сказал он. И она поверила. Потому что хотела верить. Потому что вечеринка ждала, и Аня звала, и музыка гремела, и она так устала быть той, кто всегда замечает, всегда беспокоится, всегда спасает. — Ладно, — кивнула она. — Но потом поговорим. Хорошо? — Хорошо, — ответил он, и она не заметила, как его голос дрогнул. Она пошла к дому, оставив его в темноте. Обернулась на мгновение — он стоял на том же месте, прислонившись к стене, и смотрел ей вслед. В его глазах горело что-то, чего она не могла понять. Или не хотела. Внутри дома было шумно, жарко, пахло духами, потом и алкоголем. Музыка гремела так, что стены дрожали, а пол вибрировал под ногами. Кто-то танцевал в центре гостиной, кто-то сидел на диванах, обнимаясь и целуясь, кто-то уже ушёл в сад, где темнота скрывала то, что не принято показывать при свете. Арсения прошла через толпу, кивая знакомым, улыбаясь незнакомым. Её платье мелькало среди других платьев, волосы разлетались, каблуки впивались в пол. — Сеня! — крикнул кто-то из-за спины. — С выпуском! Она обернулась. Парень в клетчатой рубашке, которого она видела мельком на лекциях, протягивал ей пластиковый стаканчик с тёмной жидкостью. Виски с колой — она узнала запах. Резкий, терпкий, обещающий быстрое тепло. — Пей! — крикнул он, перекрикивая музыку. — Ты сегодня звезда! Она взяла стаканчик, поднесла к губам. Жидкость обожгла горло, ударила в нос, заставила поморщиться. Но тепло разлилось по груди, расслабляя напряжённые мышцы, и она почувствовала, как отпускает — чуть-чуть, самую малость. — Ещё? — спросил парень. — Давай, — кивнула она. Второй стаканчик пошёл легче. Третий — почти не заметила. Музыка стала громче, стены — ближе, люди — роднее. Арсения танцевала с кем-то, потом с кем-то ещё, потом одна, запрокинув голову, чувствуя, как волосы касаются голой спины, как пот стекает по вискам, как сердце колотится в унисон с басами. Она пила, танцевала, снова пила, снова танцевала. Чёрное платье мелькало среди других чёрных платьев, но она знала — она единственная в этой ночи. Но что-то было не так. Она не могла понять, что именно, но кожей чувствовала — фальшь. Слишком громкий смех, слишком резкие движения, слишком пустые глаза. Все эти люди, которые только что стояли на сцене и проживали чужие жизни, сейчас не могли прожить свои. Они убегали. От себя, от страха, от того, что завтра наступит день, когда не нужно будет идти на репетицию. Когда не будет ролей, которые спасают от реальности. Арсения оглядела зал. Лица мелькали — знакомые, полузнакомые, совсем чужие. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то сидел в углу, обхватив голову руками. Но Саши не было. Она обвела взглядом гостиную — нет. Заглянула в кухню — нет. Выглянула на террасу — никого. Внутри неё что-то ёкнуло. Не так, как тогда, у стены. Сильнее. Глубже. Чуйка — та самая, следовательская, от которой она не могла избавиться даже в новой жизни — завыла сиреной. Она подошла к компании парней, с которыми Саша обычно курил на переменах. — Вы Сашу видели? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Нет, — ответил один, пожав плечами. — Он вроде ушёл. — Давно? — Часа два назад. Сказал, что неважно себя чувствует. Арсения поблагодарила, отошла. Подошла к другой компании — те же ответы. К третьей — то же самое. Саши не было на вечеринке. Совсем. Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух. Голова кружилась от выпитого, но мысли были странно ясными — та самая ясность, которая приходит, когда организм понимает: опасность близко. Она достала телефон, набрала его номер. Гудки. Один, два, три, четыре, пять. Никто не брал трубку. Она набрала снова. Гудки. Шесть, семь, восемь. Сброс. Ещё раз. Десять гудков. Тишина. Внутри всё клокотало. Не паника — холодное, выверенное беспокойство, которое она знала по прошлой жизни. То самое, которое заставляло её вгрызаться в дела, проверять улики, идти до конца. Она поймала такси — водитель дремал в машине у ворот, его разбудили. — Адрес знаешь? — спросил он, зевая. — Знаю, — сказала Арсения, назвала улицу, дом, квартиру. Дорога была долгой. Город спал — редкие машины, редкие прохожие, редкие огни в окнах. Арсения смотрела в окно и считала. Не минуты — удары сердца. Вдохи. Выдохи. Молитвы, которых она не знала, но которые рождались где-то глубоко, там, где жила надежда. Она вышла у его дома. Высокая панельная башня, облезлая, с разбитыми фонарями и вечно сломанным лифтом. Арсения поднялась по лестнице — одиннадцать этажей, ступенька за ступенькой, перила холодные, пальцы немеют. Дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Она подошла к его двери. Постучала — громко, настойчиво. Тишина. Ещё раз — сильнее. Ничего. Дёрнула ручку — заперто. Тогда она полезла в сумку. Ключи. Те самые, которые он дал ей год назад, сказал: «На всякий случай». Она тогда удивилась, спросила: «Зачем?» Он ответил: «Мало ли. Ты же моя лучшая подруга. Лучшие подруги должны иметь ключи от квартир лучших друзей». Она посмеялась, сунула ключи в карман и забыла. А теперь достала дрожащими пальцами, вставила в замочную скважину, повернула. Дверь открылась. В квартире было темно. Тишина — не та, которая бывает, когда хозяин спит, а та, которая бывает, когда в доме нет жизни. Тяжёлая, ватная, давящая. Арсения нащупала выключатель в прихожей, зажгла свет. Коридор был пуст. Гостиная — впереди, дверь открыта. Она сделала шаг, второй, третий. И замерла. Саша лежал на полу. Он лежал на спине, раскинув руки, его лицо было белым, как бумага, губы — синими, глаза — закрыты. Рядом с ним, на пушистом ковре, который он так любил и который так тщательно выбирал, валялись блистеры. Много блистеров — пустых, разорванных, смятых. И шприцы. Три, четыре, пять — она не стала считать. Маленькие, одноразовые, с иглами, на которых ещё блестела прозрачная жидкость. — Саша, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, тонким, почти детским. Он не ответил. Не пошевелился. Не открыл глаза. Арсения упала на колени рядом с ним, схватила за плечи, потрясла. — Саша! Саша, слышишь меня? Ничего. Только тишина — та самая, ватная, давящая, которая, казалось, душила её. Она прижала пальцы к его шее — пульс. Слабый, нитевидный, но есть. Есть! Она выдохнула, не понимая, когда успела задержать дыхание. — Саша, ты меня слышишь? — она похлопала его по щекам, не сильно, но настойчиво. — Открой глаза. Пожалуйста. Открой глаза. Он не открывал. Арсения огляделась. В голове стучало: «Наркотики. Блять, наркотики! Он что, колется? Откуда? Когда? Почему я не заметила? Почему я не спросила, когда он стоял у стены и тяжело дышал? Почему я проходила мимо?» Она не могла думать об этом сейчас. Не могла корить себя. Потом. Всё потом. Сейчас нужно было действовать. Она вскочила, побежала в ванную. Нашарила в темноте таз — старый, пластиковый, с трещиной на дне. Открыла кран, набрала воды. Холодной. Очень холодной. Выключила свет, вернулась в гостиную. — Саша, прости, — сказала она и вылила воду ему на голову. Он закашлялся. Сначала кашель был слабым, почти неслышным — горло сдавило спазмом, он захрипел, задергался, пытаясь вдохнуть. Потом — сильнее, глубже, выворачивающим наизнанку. Он перевернулся на бок, сжимаясь в комок, и его вырвало — прямо на ковёр, на который он когда-то потратил ползарплаты. Арсения не обращала внимания на грязь. Она опустилась рядом, придерживая его за плечи, пока его тело сотрясали судороги. — Давай, — шептала она. — Давай, Саша. Дыши. Только дыши. Он открыл глаза. Мутные, покрасневшие, с расширенными зрачками, которые никак не могли сфокусироваться. Он смотрел на неё, но не видел. Потом — увидел. И в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не ожидала. Стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Сеня, — прохрипел он, и его голос был чужим — сломанным, больным, неживым. — Ты… ты нахуя приперлас?ь… — Саша, — она провела ладонью по его мокрым волосам, убирая их со лба. — В тебе говорят эмоции. Он закрыл глаза. Она видела, как дрожат его ресницы, как сжимаются кулаки, как напрягаются мышцы — будто он борется с собой, с чем-то внутри, что не даёт ему покоя. — Зачем ты пришла, дура. Ты не дала мне исполнить мое желание.— на несколько мгновений в комнате, озаряемой лишь луной из окна, повисла пауза. — Я хотел… — начал он, но запнулся, сглотнул. — Я хотел умереть…