Дичает апрель. Возмездие.

Они съехались не в один день и не по какому-то решению, которое записывают в дневник. Это случилось само — как всегда случается самое важное. Просто однажды утром ты просыпаешься и понимаешь: твоя зубная щётка уже два месяца торчит в его стакане. Книги заняли половину полки, которую он прибил криво, но с таким гордым видом, что рука не поднялась переделывать. А твой любимый плед, вязаный, мамин подарок на восемнадцатилетие , давно перебрался на его диван. Официальная версия: «У тебя дома холодно, а у меня есть ещё один». Арсения не планировала оставаться. Но как-то вышло. Была неделя, когда она уходила ночевать к родителям, в свою детскую комнату, где всё ещё пахло мамиными духами. Но каждое утро просыпалась с мыслью: «Как он там? Поел? Не накрыло ли?» И к обеду уже сидела на его продавленной табуретке, пила чай из кружки с трещиной и делала вид, что заскочила на пять минут. — Ты сегодня уже дважды «заскакивала», — заметил он, когда она нарисовалась в третий раз с пакетом продуктов. — Скидки в магазине, — буркнула она, выгружая на стол гречку и огромный пакет его любимого печенья. Она узнала о нём случайно, но запомнила, потому что в голове у неё был сейф для чужих жизней, которые она пыталась спасти. — Ты живёшь через полгорода, — усмехнулся он. — Нахрена тебе здесь скидки? — Ты придираешься. — А ты врёшь. Она замерла. Он смотрел в ответ без злобы, просто устало — так смотрят на человека, который пытается быть героем там, где герои не нужны. — Боишься, что я сорвусь, если останусь один? — спросил он прямо. Арсения не стала врать. — Боюсь. Он кивнул, забрал у неё пакет, поставил на стол и обнял. — Тогда оставайся, — сказал он в её волосы. — Живи здесь. Комната есть. Диван есть. И та дурацкая кружка, что ты притащила. — Я не тащила, я нашла её в шкафу, — пробормотала она, уткнувшись носом в его плечо. — У тебя там склад. Краски, какие-то мотки верёвок… — Это для инсталляций, я художник. — Я помню, — она рассмеялась. Впервые за эту чёртову неделю. С того дня она стала жить у него. Не «переехала» — это слово слишком громкое. Просто оставила зубную щётку. Потом принесла тапочки, потому что полы были ледяные. Потом — книги. Через месяц её вещи захватили половину квартиры. Через два она перестала называть родительский дом «домом». Домом стало это место: с вечно заляпанным красками столом, с треснувшей кружкой, к которой она привыкла. — Мы съехались, — сказал он однажды вечером, помешивая суп. — Что? — она оторвалась от пьесы, которую читала вслух. — Живём вместе. Ты на диване, я в спальне. Твоя косметика полку в ванной заняла. Ты придумала график уборки, я его забываю, ты злишься, но не бьёшь. Мы спорим, кто идёт в магазин. Ты орёшь на меня за то, что я не сплю. Мы как… брат и сестра. Она смотрела на него и понимала: он прав. Не любовники, не пара. Просто два человека, которые шли по жизни одни и вдруг поняли, что вместе идти легче. Что темнота отступает, если есть кому сказать: «Я рядом». — Нравится тебе или нет, — добавил он, ставя перед ней тарелку, — но ты застряла. У тебя ключи. Мне нравится, когда ты здесь. — Мне тоже, — сказала она тихо. Они стали ужинать молча, и в этой тишине не было неловкости. Была просто жизнь. Самая обычная, самая простая жизнь, которую они делили на двоих. Утром он просыпался раньше. Ему нужно было полчаса тишины и кофе с кардамоном, пока город спит, а мысли не начали шептать в голове привычную дрянь. Он ставил турку, открывал окно даже в мороз и ждал. Арсения просыпалась позже. Она валялась лишние пять минут, уткнувшись в подушку, слушая, как он ходит по кухне, гремит посудой. — Кофе готов! — кричал он. — Иду! — врёт она, переворачиваясь на другой бок. Потом они расходились: она на репетиции, он в подвал, где снял мастерскую за копейки. — Сегодня поздно? — спрашивал он, завязывая шнурки. — А хер его знает. Режиссёр в ударе. А ты? — Закончить хочу серию. — Покажешь? — Если доделаю — да. Если нет — тоже да, но ты будешь ругаться. — Я всегда ругаюсь, когда ты не высыпаешься. Он улыбался — новой, ещё неуверенной улыбкой — и уходил. Возвращались они примерно в одно время. Она отпирала дверь и с порога тянула носом. Если пахло едой — значит, день хороший. Если тишина — значит, его опять накрыло, и он забыл про ужин. Она готовила сама. Он не жаловался. Они садились на кухню, болтали до хрипоты, спорили просто ради удовольствия слышать чужой голос. А потом расходились по комнатам с мыслью, что завтра всё повторится. Это и было счастьем. Не громким, а тихим. От того, что есть кому сказать «спокойной ночи», и тебе обязательно ответят. В какой-то момент Арсения перестала вздрагивать, когда он заходил на кухню. А он перестал бояться, что однажды она не вернётся. Она думала об этом ночью, лёжа на диване и разглядывая трещину на потолке. Он спал в соседней комнате. Дышал ровно, глубоко — без тех всхлипов и стонов, что были в первые недели. В прошлой жизни они не были знакомы до университета. Она видела только маску — улыбчивого, странноватого парня. И в прошлой жизни никто не сидел с ним на полу, не вытирал его слёзы, не говорил: «Ты хороший». Никто не покупал ему красок и не заставлял есть.  Он прошёл через тот же ад, и никто не подал ему руки. Арсения закрыла глаза. Холодные мурашки покатились по спине. Не от страха — от осознания. Он был один. Всегда. С детства, когда отец поднял на него руку. В школе, когда его избили и оболгали. Он умирал внутри, а она строила теории заговора у него за спиной. Это нихрена не оправдывало его жестокость. Но объясняло всё: его крик о помощи, его одержимость искусством, его символы — буквы письма, которое никто не прочитал. Ей было жаль его. Не той жалостью, что унижает, а той, что понимает: за каждым монстром стоит ребёнок, которому никто не сказал, что мир бывает добрым. В прошлой жизни для него не нашлось никого. В этой — есть она. — Ты не заслужил этого, — прошептала она в подушку. — Ни тогда, ни сейчас. Утром она проснулась от запаха кофе с кардамоном. На кухне он напевал что-то старое. — Доброе утро, — сказал он, когда она выползла, заспанная и лохматая, в его старой футболке. — Я блинчики испёк. С вишней, как ты любишь. — Ты что, в магазин гонял в семь утра? — она зевнула. — Не спалось, — он пожал плечами. — Захотел сделать приятное. Она села за стол, и он поставил перед ней тарелку с горкой блинов и кружку зелёного чая с бергамотом. Она ела, смотрела на него и чувствовала, как внутри, где раньше жила только боль, распускается что-то новое. Не любовь, не дружба. Что-то среднее, чему нет названия. Они сами выбрали друг друга. Сами решили, что не будут одинокими. *** Был июнь. Густой, сладкий, с зеленью, которая, кажется, сейчас закапает с веток. Женя позвонил в пятницу вечером. — Ась, привет. Катька меня уговорила. Завтра едем на речку. — На речку? Там же народу тьма в июне. — Есть одно дикое место, — голос у него стал заговорщицким. — Только мы, сосны и комары. Мишка с семьёй позже подтянется. И Сашу своего тащи, нечего ему в четырёх стенах торчать. — Он может не захотеть. — А ты его уговоришь. Ты у нас дипломат, — отрезал Женя и сбросил. Из мастерской доносился шорох — Саша мыл кисти и бубнил себе под нос. — Женя звонил! — крикнула она. — Завтра на речку. Ты с нами. Он высунулся в дверях, вытирая руки тряпкой. На скуле синий мазок краски. — На речку? Мне поработать надо вообще-то. — Отложишь. Ты бледный как поганка. — Ладно, — сдался он со вздохом.  *** Утром Арсения натянула лёгкое белое платье и собрала волосы в хвост. Саша в прихожей поднял бровь: — Красивая. Жалко, что я в тебя не влюблён. — Жалко, — согласилась она. — Носил бы меня на руках. — Я и так ношу, — фыркнул он.  Речка была — сказка. Узкая полоска песка, сосны лезут корнями в тёмную воду. Женя с Катькой уже сидели на пледе, Катя смотрела на Сашу и Арсению, перевела взгляд на них и едва заметно улыбнулась — по-женски, всё понимая. Саша первым нарушил идиллию. Зачерпнул воду и плеснул ей на ноги. Ледяная. — Саша! — взвизгнула она. — Ты ахуел?! — Жарко, — невинно ответил он. — Помогаю. — Вода высохнет, а обида нет, — философски добавил он. Она не думала. Забежала по щиколотку в воду — и выплеснула ему в лицо. — Ах ты, сучка! — он бросился на неё, она с визгом побежала, и они дурачились, как дети, у которых ещё не случилось никаких кошмаров. Он догонял, она уворачивалась, они упали в воду, хохоча, пока Женя с Катей наблюдали за ними. — Ты видел, какой он стал? — спросила Катя тихо. — Видел, — ответил Женя. — Она его вытащила. Арсения, мокрая насквозь, вдруг замерла от неожиданного звука — шуршания колёс по гравию. На поляну, лениво урча, въехал чёрный тонированный автомобиль. Из открытой двери вышел он. — Антоха! — радостно заорал Женя. Антон пожал ему руку, достал пачку сигарет. Щелчок зажигалки, пламя, он затянулся, выпустил дым медленно. Арсения стояла по колено в воде в прилипшем платье и не могла пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Затушив окурок, он подошёл прямо к ней. — Антон, — протянул руку. Голос с лёгкой хрипотцой, до мурашей знакомый. — Арсения, — выдохнула она. — Сестра Жени и Миши. — Приятно, — он взял её ладонь и, наклонившись, легко поцеловал тыльную сторону. Внутри всё оборвалось и взлетело. Она залилась краской, как дура. — А вы, красавица? — повернулся он к Кате. — Екатерина, невеста Жени. Он кивнул, а потом снова посмотрел на Арсению. Миша с Таней и сонным Егором выгружались с задних сидений. Антон же смотрел только на неё. — Не замёрзла? — спросил он. — Немного, — призналась она, выбираясь на песок. — Но это приятное. — Ты на кого учишься? — он достал новую сигарету. — Уже закончила театральный. Актриса.  — Будущая звезда, значит, — он усмехнулся без тени насмешки. Только интерес. *** Ребята нажарили шашлыков. Дым смешивался с запахом смолы. Егорка носился по поляне, совал каждому шишки и требовал оценки: «Бальшая?» Антон весь вечер был рядом с ней. Он подкладывал ей мясо, подливал сок, поправлял плед. Даже не специально — у него это само выходило. Арсения почти не ела. Она смотрела, как он управляется с шампурами, смеётся над Жениными шутками, и не могла поверить, что он здесь. Живой. — Ты чего такой заботливый? — не выдержала она. — Сам не знаю, — честно ответил он. Часам к четырём Таня позвала купаться. Катя и Арсения пошли за ней. Ветки ивы свисали до земли, и как только Арсения отстала на секунду, чья-то рука резко утянула её в тень. — Саш, ты чего? — она перевела дух. Он стоял перед ней, взъерошенный и бешеным блеском в глазах. — Так, подруга, — он скрестил руки на груди. — Рассказывай. Запала на Антошку? Она вспыхнула так, что спорить было глупо. — Настолько заметно? — Бля, Ась, я твой лучший друг, — хмыкнул он. — Ты на него так смотришь, будто раздеть готова. На меня ты такими глазами не смотрела, даже когда я тебя в репетиционной целовал. — И что делать? — спросила она жалобно. Саша вздохнул, потрепал её по голове. — Не парься, мелкая. Охмурим мы твоего Антошку. Как миленького. — Ты серьёзно? Поможешь? Но… почему? Ты ведь… — Я тебя люблю, Ась, — перебил он, глядя прямо. — Но как сестру. Братская любовь вытеснила всё остальное. Я сам не заметил, как это случилось. Ты семья. А семью не ревнуют. Я хочу, чтобы ты была счастлива. С ним так с ним. — Саш… — у неё защипало в глазах. — Всё, давай, топай купаться, звезда. А я подумаю, как нам твоего Антошу к рукам прибрать. Она вошла в воду, нырнула с головой, смывая напряжение. Вынырнув, она посмотрела на берег. Антон сидел на пледе и смотрел прямо на неё. Только на неё. *** Вечер опустился мягко. Разожгли костёр, пламя трещало, бросая искры в небо. Миша включил музыку, и все пошли танцевать. И тут заиграли первые аккорды. "Enjoy the Silence". Та самая. Арсению будто током ударило. Она вскочила с гамака и начала двигаться, не думая, как это выглядит. Платье кружилось вокруг бёдер, руки взлетали, ловя невидимые нити. Она отдалась ритму полностью, закрыв глаза, чувствуя, как мир исчезает. — Арсения, — раздалось над ухом. Она открыла глаза и увидела его. Он стоял в шаге, протягивая руку с предложением. Она вложила пальцы в его ладонь. Он притянул её к себе, его рука легла на талию сквозь мокрую ткань. Они стали танцевать медленно, не в такт быстрой музыке, а в своём ритме. Он закружил её, она засмеялась, платье взметнулось вверх, а когда он поймал её у самого огня, она оказалась прижатой к нему вплотную. Она положила голову ему на плечо, чувствуя стук его сердца. — Арсения, — снова позвал он. — А? — она подняла голову. Он смотрел на неё в упор. В свете костра его глаза казались чёрными, с тонким изумрудным ободком. — Можно тебя пригласить на свидание? — спросил он. Ровно, без всяких шуток. Внутри всё сжалось в сладком спазме. — Так сразу? — выдохнула она. — А чего тянуть? — он чуть усмехнулся. — Ты мне понравилась сразу. Как только увидел тебя на этой реке, мокрую, лохматую. Ждать момента, когда кто-то уведёт тебя из-под носа? Это не в моих правилах. — Ну… я… — только и смогла выдавить она, чувствуя его пальцы на своей спине. — Ну так что? — его голос чуть дрогнул от нетерпения. — Каким будет твой ответ? — Нет, — выдохнула она…