Капризная кошечка и верный пёс

      — Моя киса сегодня такая ворчливая и капризная, — Чонгук, усевшись в кресло, наблюдает за омегой, что копошится под кроватью. — Дует свои волшебные губки, что бы ему ни сказали, и воротит носиком, словно я самый страшный злодей в мире.       Чимин, растянувшись по полу, ищет свои вязанные носочки, без которых категорически отказывается покидать теплую кроватку. Мерзнет потому что. Чонгук усмехается, глядя на эту маленькую растяпу, которая особенно трогательна в своей детской упрямости.       — Может тебе ещё клубочек кинуть? Поиграешь им, — лениво предлагает он, наслаждаясь зрелищем.       Но омега не торопится уступать, и альфа, вместо того, чтобы помочь ему, просто наблюдает. Он усаживается поудобнее, наслаждаясь каждым движением Чимина: маленькие ручки тянутся к носочкам, пропадают под кроватью, пальчики скорей всего даже близко не достают до шерстяного сокровища, зато тело, обтянутое мягким домашним свитером и штанишками, упруго изгибается. Плюшевая задница елозит перед глазами, то приподнимаясь, то снова опускаясь.       — Щас я тебе этот клубочек в рот засуну, гребанный Чон! — Чимин вдруг вскакивает, снова краснея от злости и раздражения. — Ты меня бесишь! Я уйду, понял?!       Но едва он успевает договорить, как тихий и ласковый голос альфы обволакивает его:       — Конечно, конечно уйдешь, — шепчет, а в голосе слышится нежная усмешка. — Целеустремлённый и решительный мой мальчик, только не заблудись по дороге…       Но, кажется, вышла ошибочка. Омега полностью вылезает из-под дивана, так и не найдя свои проклятые носочки, и… внезапно начинает тихо всхлипывать.       — Блядь.       Чонгук моментально вскакивает с кресла, подбегает и начинает обнимать омегу.       — Киса… нет, нет-нет. Прости, прости, я не хотел, — бормочет он, аккуратно поднимая Чимина на руки и направляясь на кухню. — Забудем про них. Надо было просто взять тебя на руки с самого начала.       Сколько прошло времени? Минут девять? Примерно столько Чимин искал свои маленькие носочки, каждую петлю проверяя с упорством маленького исследователя. Чонгук знает, что его омега особенный, требует подхода, нежности и терпения.       — Ну тише, тише, — мягко шепчет он, поглаживая Чимина по голове, перебирая его светлые волосы. — Я не хотел, правда. Посмотри на меня, ну не плачь, моя маленькая. Я настоящий дурак, да, как ты любишь говорить. Прости.       Гибрид постепенно успокаивается, ощущая тепло и заботу рядом с собой. Слезки тихо катятся по щекам, растворяясь в нежных пальцах Чонгука, что медленно стирает их.       Чимин… он действительно странный, и это, если быть откровенным, мягко сказано. Чонгук ещё никогда не встречал омег с таким темпераментом, особенно сентиментальных. Чимин, не отнять и не прибавить, самая настоящая домашняя ручная кошечка, которая требует бесконечного количества внимания и заботы к себе. Он любит безопасность, уют и тепло; каждый раз, когда чувствует себя грустно или в стрессе, строит уютные гнезда на кровати и с удовольствием поглощает сладости за один присест. Он невероятно тактильный с теми, кому доверяет, и при этом плаксивый и уязвимый. Его настроение легко поднять, но так же просто испортить.       А для Чона это не проблема. Он всегда готов принять на себя вину, даже когда прав. Ему не составляет труда извиниться перед омегой, просто чтобы грустные глазки и растерянное личико успокоились. 

***

      — Ты глупый альфа, глупый! — омега упрямо фыркает, даже не пытаясь сбавить тон, продолжает сердито взбалтывать ладонями тёплую воду в ванной, так что она переливается через край и каплями падает на плитку. — Не любишь меня, так и скажи, — он сердито шмыгает носом, как обиженный котёнок. — Почему ты вечно меня обижаешь? Разве не ты ли говорил, что будешь защищать меня, беречь, лелеять, что я у тебя самый драгоценный, — Чимин на секунду запинается, морщит носик, наверное, пытается выловить из памяти нужные слова, которые тогда звучали особенно красиво для него от альфы. — Любить и целовать?! — наконец выкручивается он, победно вскидывая подбородок, и тут же снова хлопает ладонями по воде, расплёскивая её вокруг.       Чонгук наблюдает за этой сказочной фурией внимательно. Он уже давно привык к таким сценам, лишь ждёт, когда тот наконец выдохнется. Омега никогда не умеет злиться тихо: если уж обижаться, то громко и с бесконечными упрёками, с надутыми губами и блестящими глазами, в которых одновременно плещется и возмущение и какая-то почти детская требовательность.       С их маленькой, на самом деле совершенно пустяковой, ссоры прошло уже около двух часов, но Чимин, кажется, всё ещё не исчерпал запас претензий. За это время «грубый неотёсанный пёс», как омега успел назвать Чонгука раз, наверное, десять, уже тысячу раз попросил прощения, зацеловал кисе всё личико от нахмуренного лобика до уголков губ, приготовил ужин, усадил за стол, терпеливо накормил с ложки, будто капризного принца, а потом ещё и устроился у его ног, чтобы долго и старательно разминать уставшие ступни.       Потому что, конечно же, Чимин не мог не напомнить:       — Чон Чонгук, между прочим, я проделал такой длинный путь через весь Сеул, чтобы прийти к тебе, — драматично вздыхает он, опираясь спиной на диван и вытягивая ноги прямо к альфе, — а ты не хочешь позаботиться обо мне? Это вообще нормально?       Он взмахивает рукой, демонстрируя новенький аккуратный маникюр, любуясь им секундочку, а потом важно кивает самому себе, подтверждая каждое собственное слово.       — Мои ступни так сильно болят, ты даже представить не можешь, как они болят, — продолжает он жалобно, хотя глаза при этом хитро блестят. — А я же нарядился специально для тебя.       И Чимин действительно нарядился: достал свою любимую коротенькую юбочку, ту самую, что мягко обнимает пухлые бёдра и слегка качается при каждом шаге, нашёл к ней аккуратные туфельки, долго выбирал серьги, даже духами побрызгался чуть больше обычного.       — Именно, — торжественно подытоживает он, слегка приподнимая ногу, чтобы Чонгук лучше видел. — Я достал свою самую красивую юбочку, подобрал к ней туфельки, а ты даже не понимаешь, как я устал. Или что, — он прищуривается подозрительно, — мне следовало явиться к тебе в брюках? Тебе не нравится, когда я стараюсь выглядеть красиво?       И Чимин продолжал жаловаться, закатывать глаза, фыркать, что-то припоминать, снова обижаться, а Чонгук, как это уже давно повелось, молча устроился у его ног верным псом, терпеливо слушая. Альфа аккуратно мял лодыжку, большим пальцем мягко надавливал на напряжённые точки, и в этот момент ему было совершенно всё равно, что Чимин вообще-то уже сутки как ночует у него дома, что тем утром он сам забрал и отвёз его на своей ауди к себе, что буквально днём он уже делал ему массаж.       Ему не жалко ни времени, ни рук, ни терпения.       А теперь, когда все первые капризы и потребности ненасытной малышки были более-менее удовлетворены, они лежат в ванной, полной густой ароматной пены, которую так долго выпрашивал омега. Вообще-то Чонгук не особенно любит все эти долгие купания, ему куда привычнее быстрый холодный душ, без цветных пузырьков, ароматных масел и прочей ерунды, которую Чимин с восторгом бросает в воду. Но, честно говоря, кто он такой, чтобы отказать этим огромным умоляющим глазкам, закушенной нижней губе и, чёрт возьми, этому обнажённому телу, которое сейчас лениво тянется в тёплой воде прямо у него на коленях. Когда он вообще успевает избавляться от одежды?       Иногда со стороны кому-то могло бы показаться, что альфа просто безнадёжный каблук, что его омега постоянно ноет, жалуется и вьёт из него верёвки, как захочет. Чонгук на это только усмехнулся бы своей гадкой улыбкой и даже не стал бы тратить время на объяснения.       Потому что всё совсем не так.       И как бы это ни выглядело со стороны, контроль в их отношениях принадлежит именно ему. Он позволяет Чимину многое, возможно, даже больше, чем следовало бы, позволяет ему капризничать, бурчать, устраивать маленькие сцены и требовать внимания. Но взамен получает не меньше.       — Ты всё мяучишь? — тихо спрашивает он, проводя пальцами по мягким мокрым волосам омеги. Его руки осторожно перебирают пряди, распутывают их, и через мгновение он уже начинает аккуратно распределять по всей длине какую-то густую сладко пахнущую маску для волос, которую Чимин, конечно же, приволок с собой. — Мой маленький мальчик такой неугомонный, да? — его голос становится лениво-тёплым. — Такой голодный до общения. В университете ходит, как маленькая холодная бука, слова лишнего никому не скажет, всё время молчит, глаза прячет, а стоит мне только забрать тебя, — он мягко собирает волосы резинкой и делает аккуратную гульку, чтобы вода не смыла средство, — так вся энергия вдруг выливается на меня.       Чонгук притягивает омегу ближе, укладывает его спиной к себе, позволяя удобно устроиться на своей груди, и почти незаметно касается губами чувствительной кожи за ушком.       — Сколько же в этой маленькой крошке энергии, м?       Его дыхание тёплое, медленное.       — Интересно… сможет ли твой славный ротик так же активно разговаривать через пару минут, когда я буду брать тебя на своей кровати сзади? — язык лениво скользит по основанию его шеи. — Или мне придётся уткнуть твою милую мордашку в подушку, чтобы мы просто слушали, как сильно она плачет?       Его руки начинают блуждать по телу Чимина без цели, скользя по талии, по бёдрам, нигде не задерживаясь надолго, но и не прекращая этих ленивых прикосновений.       — Я у тебя спрашиваю.       Чимин, который ещё минуту назад кипел возмущением, теперь вдруг затихает. Все слова, которыми он собирался продолжать свою длинную обиженную тираду, будто растворяются где-то в тёплом воздухе ванной. От этих тихих и грязных фразочек младшего его дыхание сбивается, а прежний боевой настрой тает. Он почти забывает, о чём вообще говорил до этого.       — Она, — тихо выдыхает он, затаив дыхание. — Плачет… Кто?       Чонгук смеётся прямо у его уха.       — Как же кто, — шепчет он лениво. — Ты видишь здесь кого-то, кроме нас двоих? — его пальцы цепляются за пухлые бёдра, мягко сжимая их, удерживая при себе.       — Нет, — Чимин почти мурлычет от этой близости.       — Киска, — спокойно отвечает. — Твоя славная киска, Чимин, — он наклоняется ближе, касаясь губами его шеи. — Она ведь так любит плакать на моём члене.       Ножки дрожат и трясутся так непроизвольно, что расползаются по скользкой поверхности ванны. Абсолютно всё начинает вызывать болезненную дрожь, смешанную с трепетом и жгучим возбуждением, которое невозможно остановить даже сильными чужими руками, которые уверенно сжимают бёдра. Всё тело жаждет наслаждения. Внутренняя омега так долго ждала своего альфу, что радость переполняет её, как у ребёнка, которому вручили долгожданный подарок. Но вместе с радостью возникает и другое запретное чувство, которое трудно принять, стыдливое и одновременно безумно возбуждающее. Чимин чувствует, как в нём просыпается жадность, как он хочет всего сразу, не думая ни о каких правилах приличия, только о том, чтобы раствориться в альфе полностью. И хотя альфа ещё почти ничего не сделал, Чимин уже растекается под прикосновениями, поддаваясь, становясь потихоньку мягким и податливым.       Всегда такой очевидный во всём, всегда такой откровенный.       Чужие губы касаются, оставляя короткие поцелуи, язык мягко скользит по свежей коже, исследуя каждый изгиб. Чимин ощущает, как кровь приливает к лицу, как его тело дрожит, как жар и трепет переполняют его.        — Альфа… — выдыхает, потому что это всё, что он способен произнести. Его переполняет стыд за свои мысли, за дрожащие пальцы, за то, как сильно он хочет, как сильно нуждается, но одновременно с этим он испытывает безумное наслаждение от того, что с его желаниями и с его порочностью всегда будут согласны.       — Альфа с тобой. Ты чувствуешь? — заводит миниатюрную ручку назад, касаясь собственного тела, проводит по мокрому торсу, напрягая мышцы, намеренно демонстрируя силу и власть, вызывая у омеги дрожь.       Чимин теряет дар речи. Всегда, когда эта малышка возбуждена, она становится такой послушной, такой невинной и одновременно дерзкой, что собственное омежье тело дрожит от противоречивых эмоций. Он хочет быть послушным, горит желанием подчиняться и растворяться. Его разум тонет в ощущениях: желание смешивается со стыдом, с трепетом, с блядской зависимостью от альфы. Чимин обожает отдаваться полностью, быть глупой куклой в чужих сильных руках, растворяться в процессе, забывая обо всём, кроме того, как глубоко член альфы проникает в его растянутую горячую влажную киску, как его тело дрожит и растекается по поверхности, как каждая клетка умоляет ещё и ещё, пока альфа трахает.        Если омега особенно дерзок, он смело требует сначала вибратор, который будет стимулировать клитор на полной мощности, водя игрушкой по всей вагине, одновременно принимая в себя три длинных пальца, которые нежно, но настойчиво подготавливают его для члена. Маленькая киска так шаловлива и капризна в своих желаниях, прямо как и её хозяйка, что часто кончает раньше положенного. Чимин постоянно просит, чтобы Чонгук вставил включенную игрушку внутрь, заставляя тело вибрировать и трястись в своих собственных жадных объятиях, тараня его всего. Ему нужно сразу всё и много. В огромном количестве.        И Чонгук всегда позволяет. Ему нравится видеть Чимина таким потерянным, зависимым, желающим невозможного. Домашняя кошечка настолько беспомощна для себя, что любая попытка довести себя самостоятельно до удовольствия собственными ручками требует невероятных усилий. Его пальчики настолько коротки и слабы, абсолютно неспособны наполнить себя так, как это делает альфа. Даже фаллоимитатором не может наполовину заменить силу альфы, потому что устаёт работать рукой. Чимин бесполезен для себя, но это сладкое ощущение зависимости делает его порочность почти красивой. Он кричит всегда. Каждое прикосновение, каждый жест альфы усиливает дрожь и желание, переполняет эмоциями, о которых он боится думать вслух. Его тело жаждет ещё, жаждет невозможного и запретного, и ему так хорошо, что рядом есть тот, кто знает, как управлять им, как довести до предела, как превратить его дрожь и стыд в сладкое наслаждение.       — Не могу рационально мыслить, когда ты так невероятно вкусно пахнешь для меня, — Чонгук выдыхает, его голос низкий от напряжения. — Твой феромон такой вязкий и насыщенный, что мой член готов взорваться прямо сейчас. Потому что ты такая сука, Пак Чимин. Я сейчас сполосну нас, смою всю пену, высушу твои волосы, и потом отнесу на кровать. Хорошо?       Чимин кивает, словно маленький болванчик, полностью растворяясь в этом приказном тоне. Его тело дрожит, сердце бешено стучит, дыхание становится прерывистым. Он готов слушаться и подчиняться, быть такой грязной маленькой шлюшкой, которая живёт ради удовольствия альфы. Даже не смея перечить, он чувствует, как Чонгук поднимает его тело, направляет под душ смывать всю цветную пену. Альфа ухаживает за омегой, аккуратно проводит мочалкой по спине.       Чонгук готовит его для себя.       Растирая густой ароматный гель по пышной груди, он старается не слишком очевидно трогать покорную омегу. Но даже едва заметное касание пробуждает в нём бурю: член готов взорваться прямо сейчас, тело горит от напряжения. С каждым вдохом и взглядом на Чимина всё идёт прахом, потому что чужой феромон действует сильнее любых усилий. И тогда руки непроизвольно снова находят грудь, такую тяжёлую, такую крупную, что, наверняка, сама малышка иногда испытывает с ней неудобства. Пальцы охватывают упругую плоть, ощущают, как мягко, но в то же время упруго она пружинит под ладонью. Чимин готов на всё, чтобы альфа продолжал трогать и играть с его телом. Он — настоящая шлюха, готовая раздвинуть ноги и стонать, лишь бы доставить удовольствие альфе.       — Держи душ, глупая кошечка, — приказывает Чонгук, когда одна рука продолжает тискать грудь, а другая начинает проводить по коже, сжимая между ладонями. Чимин соглашается, слегка откидываясь на плитку, позволяя альфе полностью погрузиться в игру.       Чимин всегда такая сучка. Он носит открытые топы без нижнего белья, когда они вместе гуляют, и даже небольшой порыв ветра или движение делают соски твёрдыми и заметными любому прохожему. В памяти Чонгука всплывает случай, когда Чимин увлекся прыжками на батуте, пока он отвлекся, омега случайно полностью обнажил грудь. Рядом стояли чужие альфы, мужчины, возможно даже чьи-то отцы, и глазели на это беззастенчиво, а глупая омега просто распласталась, усталая от движения, наслаждаясь собой, своими крупными сиськами, не обращая ни на что внимания. Может кто-то даже успел щёлкнуть фото.       Но потом Чимин, как ни в чём не бывало, встаёт, поправляет майку и бежит к своему альфе, будто обнажённости и не было. И Чонгук, вспоминая это, сжимает его ещё сильнее, буквально выворачивая соски от ревности. Хочется оставить следы, огромные засосы и отметки, чтобы показать всем, что эти пышные сисечки заняты. Его охватывает почти животная жажда владеть каждой клеткой, чтобы ощущать, что весь Чимин только его, только для него. С каждой секундой сиськи увеличивались, распухали от прикосновений.        Альфа разрушает Чимина медленно. Его руки играют с грудью, как с огромным упругим выменем, которое можно доить бесконечно, пока кожа не станет горячей и блестящей от возбуждения. Каждое сжатие и перекат ладоней по жирной плоти заставляет Чимина растворяться в ощущении, что его грудь это настоящий источник нескончаемого наслаждения, которое Чонгук собирается извлекать полностью без остатка.       Может, маленькой омеге больше подошло бы быть гибридом коровы, а не котёнка? Эти славные, трясущиеся от любого прикосновения сиськи, каждое движение которых вызывает у альфы безумие, могли бы кормить ненасытного пса каждый день, щедро и сладко, выделяя всё больше и больше молочка, пока Чонгук не станет привыкать к этому, не перестанет наслаждаться каждой каплей. Ежедневно по вечерам Чонгук должен был бы выделять особое время, чтобы опустошить омегу, выжать из него всё молоко, которое он способен выдать, иначе эта безмозглая дурочка постоянно начнёт ходить с пятнами на майке, полностью пропитанными возбуждением, не думая ни о чём. Чимин настолько бестолковый, такой глупый и доверчивый, что, вероятно, даже не придавал бы этому значения.       Играясь с грудью, Чонгук настолько увлёкся процессом, что совершенно перестал отслеживать происходящее вокруг, сосредоточившись исключительно на том, как под его руками меняется тело Чимина, как откликается на каждое прикосновение и реагирует даже на самые незначительные движения пальцев, в какой-то момент альфа просто перестал замечать всё остальное, включая то, что сам омега тоже не остался в стороне и решил воспользоваться ситуацией по-своему, не спрашивая разрешения и не пытаясь скрыть своих действий, дополнительно просто принести себе удовольствия. Альфа замечает это не сразу, а лишь тогда, когда привычное ощущение воды меняется, когда поток уже не обволакивает их равномерно, а уходит куда-то вниз, оставляя лишь слабые, сбивающиеся струи, стекающие по ногам, и это несоответствие вынуждает его отвлечься.       Чонгук отрывается от груди, которая уже заметно покраснела и стала чувствительной до предела, и, словно не желая отпускать окончательно, в последний раз сжимает сильно опухший сосочек, делая это чуть жёстче, чем раньше, прежде чем перевести взгляд вниз.       Картина перед ним оказывается слишком откровенной, чтобы её игнорировать, и на секунду он просто замирает. Чимин, не испытывая ни малейшего стеснения, стоит под душем и направляет струю воды прямо на свою киску, явно не собираясь останавливаться ни на секунду, даже несмотря на то, что он больше не один и прекрасно понимает, что за ним наблюдают. Он разворачивает лейку так, чтобы вода била точно на дырочку, прямо туда, где чувствительность сильнее всего. Своими маленькими пальчиками осторожно касается себя, раскрывая, позволяя воде свободно попадать на клитор, вызывая наиболее яркую реакцию, и он даже не пытается скрыть то, как играет с собственной киской, подстраиваясь под напор, который сам же и задаёт. В этом есть только желание почувствовать больше, сильнее, Чимин полностью отдаётся этому процессу, не задумываясь о том, как это порочно выглядит со стороны.       И Чонгук действительно смотрит, не отрываясь, будто застревая в этом зрелище, потому что оно слишком возбуждающее, чтобы просто отвернуться. Его дыхание становится тяжелее, феромон усиливается, заполняя пространство. Запах становится насыщеннее. Он буквально давит им. Из его груди вырывается низкий звук, больше похожий на что-то среднее между сдержанным рыком и лаем, это что-то неосознанное, и происходит само по себе, без его желания, как реакция, которую он уже не контролирует.       Животное.       Во взгляде альфы появляется напряжение, что-то голодное и сосредоточенное, и от этого взгляда по телу Чимина проходит реакция, которую он не пытается остановить. Он чувствует это внимание почти физически, и вместо того чтобы смутиться или отвернуться, он, наоборот, продолжает мастурбировать, намеренно усиливая происходящее.       Он играет со своей киской ещё откровеннее, не останавливая движений, позволяет воде бить, подстраивая себя под этот поток, и из его губ вырывается мягкий стон, с каждой секундой становящийся громче и громче, потому что желание кончить растёт, и этот мужественный взгляд, направленный на него, только усиливает ситуацию. Омеге хочется, чтобы Чонгук продолжал смотреть, хочется, чтобы он не отрывался, реагировал на него, чтобы это внимание не исчезало.       Чонгук не выдерживает первым.       Движение получается резким, когда он тянется к душу и вырывает его из рук Чимина, не давая ему времени на реакцию, поток воды на секунду обрывается, оставляя после себя пустоту, которая ощущается слишком резко для маленькой омеги. Чимин тихо хнычет от неожиданности, потому что приятная стимуляция исчезает, но не успевает даже толком осознать это, как всё меняется снова.       Чон включает воду сильнее и направляет струю обратно, но теперь уже полностью контролируя процесс самостоятельно, поднося душ ближе к просящей дырочке, чем это делал сам Чимин, и направляет поток прямо на его пизду, не давая воде рассеиваться. Напор оказывается слишком сильным и неожиданным, Чимин вскрикивает, потому что тело реагирует мгновенно слишком остро, почти болезненно. Вода бьёт прямо и настойчиво, не оставляя пространства для привыкания, и Чимин теряется в этом, не понимая, как на это реагировать, потому что всё происходит слишком резко.       Альфа внимательно следит за каждой реакцией, за тем, как меняется выражение лица старшего, как напрягается его тело, как сбивается дыхание, и во взгляде нет сомнений или колебаний, Чон полностью сосредоточен на происходящем. Чимин уже не контролирует звуки, которые срываются с его пухлых губ, потому что ощущения нарастают слишком стремительно, подводя его к пределу, за которым остаётся только наконец-то кончить, и он почти достигает этой точки, когда тело уже не выдерживает напряжения.       И именно в этот момент резко выключается вода.       Поток исчезает, оставляя после себя только остаточное тепло и ощущение, которое не успевает завершиться, обрываясь на самом пике, и Чимин замирает, снова не понимая, что произошло, потому что тело всё ещё находится на грани: писечка сокращается быстро-быстро, шейка мочевого пузыря желает высвободиться и кончить, но продолжения не следует. Чонгук просто убирает душ в сторону, не давая ему закончить, оставляя его в этом состоянии намеренно, и наблюдает.       — Почему?…       Омега не до конца понимает, почему внутри так пусто. Ему хочется наброситься на альфу, выплеснуть на него всю злость, обругать тысячу и один раз всеми известными матами за прерванный оргазм. Но силы почти иссякли, дыхание тяжелое, и Пак понимает, что вообще-то не в том положении, чтобы требовать что-то от Чонгука. Он знает свою роль, знает, что в их паре доминирующий всегда один. И этим человеком является альфа. У Чимина, отчасти, редко, но проскакивает желание быть первым, но каждый раз его собственное тело без остатка добровольно отдаётся альфе, позволяя тому управлять, и это знание, что его поведение сводит с ума Чонгука, приносит омеге странное сладкое удовлетворение. Его желание подчиняться и любить так сильно, что оно почти физически ощущается.       Чон облизывает мокрые губы, смотрит прямо на дрожащее тело омеги, вдоль которого стекают капельки воды, что собираются на изгибах плеч и бедер, ловят свет и отражают его обратно, делая Чимина ещё более неотразимым в глазах альфы. Почти белоснежная кожа, мягкая и пухлая там, где природа дарит форму, сейчас кажется ещё более податливой, ещё более желанной. Чимин похож на сахарную вату, такой же нежный, что безумно хочется пробовать на вкус, ощутить сладость на языке.       Афродита.              Каждая крошечная складочка на теле, маленький изгиб, будь то небольшой жирок по бокам, легкий животик или плотные ляжки, которые каждый раз расползаются под собственным весом, вызывают у альфы дикое желание держать омегу очень близко. Тело Чимина само по себе — это праздник для Чонгука, собранное из деталей, которые альфа обожает, трогает и изучает с каждым прикосновением, не уставая ни на минуту никогда.       Домашняя кошечка так идеальна для Чонгука.        Альфа безумно ценит то, что омега всегда такой сложный и противоречивый, ленивый и привередливый, любит сладкое, постоянно ест его и держит во рту что-то вкусненькое. Альфа знает, что это знак крепкого здоровья и способности вынести потомство, подарить ему щенят, дать продолжение их рода. И это осознание греет сердце юного пса, добавляет больше желаний, когда смотрит на свою омегу, которая уже сейчас готова к нему всем телом и душой.       Мысли Чонгука вращаются с бешеной скоростью и заставляют сердце биться быстрее, когда его взгляд падает на каждую деталь тела омеги. На затвердевшие от перепада температур соски, торчащие так отчетливо, что альфа почти может ощутить их теплоту под пальцами. На красные половые губки, которые налились так сильно и слегка выпятились вперед, потому что омеге трудно держать бедра вместе, потому что его тело требует больше, чем он способен сдержать. Эта девочка выглядит такой открытой и сочной, словно сама предлагает себя как обычно, приветливо торчит, и это зрелище буквально сводит Чонгука с ума, заставляя каждое нервное окончание жаждать контакта: прижаться носом вдыхать этот запах, ощущать влажность, лизать до онемение языка — делать всё возможное и невозможное с любимой кисой и её пульсирующей дырочкой.        Чимин почти беззащитен сейчас, его тело дрожит, каждая мышца напряжена и готова к прикосновению, ноги слегка подкашиваются, и он не может скрыть нужду, которая буквально течет через него с каждым мгновением всё больше и больше.       — Ты спрашиваешь у меня, почему я не дал тебе кончить, омега?       Чимин сжимает руки, пытаясь собрать в себе хотя бы каплю достоинства, пытается найти частичку контроля, но внутри только желание и потребность, только готовность подчиниться и раствориться в альфе, позволить ему всё.       Ответа на свой вопрос Чонгук так и не получил, хотя тот был очевиден. Чимин находился в состоянии ответить, язык его вполне мог шевелиться, но в этот момент почему то совершенно отказывался ему подчиняться. Не желая больше мучить ни себя, ни уже вновь потихоньку текущего омегу, Чон закончил с их водными процедурами.       Перед тем, как завалить Чимина в кровать, Чонгук, как всегда, сначала напоил его большим стаканом воды. Чимин взял его неохотно, но послушно, и пока пил, смотрел на альфу снизу вверх немного осуждающе, сморщив свой милый лобик в лёгком недовольстве, которое, впрочем, только сильнее разжигало Чонгука. Безусловно, омега прекрасно понимал, почему этот одержимый альфа каждый раз так отчаянно накачивает его водой перед тем, как завалить в постель. Чего греха таить, ему самому нравится эта долбёжка, когда в животе всё булькает, пока дырочка принимает в себя литры густой альфовской спермы без малейших проблем, после чего приходит время глупо ссаться под себя, чего альфа, конечно же, и добивался. Но всё равно очень неловко.       Поэтому омега только послушно сидел на мягком пуфике, широко раздвинув свои пухлые, соблазнительные бёдра, и лишь успевал жадно проглатывать прохладную воду, которая лилась ему прямо в рот из стакана, который альфа держал сам, не позволяя Чимину даже подумать о том, чтобы взять посуду в свои руки. Чон стоял между его ног, напряжённый до предела, и смотрел сверху вниз, пока поил омегу, наслаждаясь каждой секундой этого маленького унизительного и одновременно невероятно возбуждающего ритуала. Было заметно, насколько альфа сейчас напряжён: это читалось в его прищуренных глазах, в том, как плотно сжаты губы, в том, как резко двигалась его челюсть, пока он ждал, чтобы Чимин допил всё до последней капли.       Когда стакан наконец опустел, Чонгук поставил его в сторону и ладонью вытер мокрые губы омеги, проводя большим пальцем по нижней губе, слегка похлопывая по ней.       — Ты такая послушная киса, умница моя маленькая, — бархатным голосом, от которого у Чимина по всему позвоночнику мгновенно пробежали мурашки. — А теперь в спальню за альфой, скорее.       От этой похвалы, смешанной с собственническим приказом, Чимин был готов вилять несуществующим хвостиком, как настоящая течная сучка. Ему безумно нравилось, когда альфа вот так полностью брал контроль, когда можно было ни о чём не думать, просто выполнять свою главную естественную омежью роль — быть полностью открытым для своего альфы.       Кровать в спальне была просторной, широкой, и до сих пор не заправленной. Чимин опередил Чонгука на пару шагов, быстро забрался на матрас и уселся посередине на свои пяточки попкой в ожидании. Он сидел так, дрожа от предвкушения, чувствуя, как прохладный воздух комнаты холодит ещё влажную после душа кожу, а между ног уже всё горячо пульсирует и требует внимания.       Альфа остановился подле кровати и просто стоял, повелительно рассматривая открывшуюся перед ним картину. До боли желанный омега был здесь, полностью готовый для развлечений без всякой жалости. Большая домашняя футболка, которую Чимин впопыхах надел на себя, не желая тратить драгоценные секунды на нормальное переодевание, едва прикрывала его роскошное тело и отлично открывала вид на жирные, идеально круглые ляжки — такие аппетитные и манящие, что Чонгук невольно облизнулся, чувствуя, как его член уже стоит колом и болезненно дёргается в спортивных штанах. Ему хотелось оставить на этой коже ярко-красные следы от пальцев, засосы, укусы, чтобы потом, когда Чимин будет ходить по дому, каждый шаг напоминал ему, кому он принадлежит.       Сейчас совершенно не было смысла тянуть с долгими прелюдиями, потому что желание кончить было почти болезненным. После первой разрядки Чонгук обязательно окажет своей омеге куда больше внимания, будет вылизывать его до дрожи и ласкать каждую складочку тела, но сейчас ему хотелось скорее получить первый оргазм, иначе он рисковал просто спустить прямо в домашние спортивки, пока будет лапать эти бёдра и тереться об них своим твёрдым членом.       — Снимай эту ебаную футболку, — голос альфы прозвучал с командными нотками. — Поворачивайся ко мне задом, руки вытяни вперёд, голову вниз, жопу как можно выше. И ни слова больше, пока я не вставлю свой член в тебя. Считаю до пяти, Чимин. Раз…       Как только он начал считать, сам уже рывком стянул с себя майку, обнажив рельефный торс, где мышцы перекатывались под кожей при каждом движении. Параллельно он не отрывал тяжёлого взгляда от своей очень возбуждённой омеги, которая, как всегда, была послушна настолько, что почти моментально осталась полностью нагой в самой унижающей позе, уже подставляя свою мокрую и блестящую писю для большого члена. Чимин дрожащими руками стянул футболку через голову, бросил её куда-то в сторону и сразу же повернулся, как было приказано: встал на четвереньки, широко раздвинул колени, прогнул спину так, что пухлая попка поднялась высоко вверх, а лицо уткнулось в смятые простыни. Руки он послушно вытянул вперёд, пальцы крепко вцепились в ткань, а задница — эта идеальная, круглая, жирная задница — была полностью открыта взгляду альфы, уже блестела от обильной прозрачной смазки, которая тонкими дорожками стекала по внутренней стороне дрожащих ляжек.       Чонгук продолжал медленно считать, стягивая с себя штаны. Его крупный даже для альфы член вырвался на свободу, качнувшись вверх и тяжело шлёпнув по животу. Головка была уже тёмно-красной, сильно набухшей, она блестела от предэякулята, а толстые вены проступали по всей длине ствола. Альфа обхватил себя ладонью у самого основания и пару раз медленно провёл рукой вверх-вниз, не отрывая глаз от этой соблазнительной картины.       — Два… Три.       Он видел, как Чимин пытается сдержать стоны, как его пальцы сильнее впиваются в простыни, как спина выгибается ещё сильнее, подставляя текущую киску ещё откровеннее и выше.       Чонгук наконец полностью избавился от одежды и сделал шаг ближе, колени упёрлись в край матраса.        — Четыре… — прошептал он, наклоняясь чуть вперёд, так что горячее дыхание обожгло чувствительную кожу на пояснице Чимина.       Омега только тихо всхлипнул, не смея произнести ни единого слова. Но попка слегка качнулась назад в немом приглашении, дырка заметно пульсировала, сжимаясь и разжимаясь быстро-быстро, выпуская новую порцию прозрачной смазки, которая стекала вниз и уже капала на смятые простыни.       — Пять, — резко выдохнул Чонгук.       Следующее, что Чимин почувствовал, это обжигающий шлепок по левой ягодице. Он был такой мощный, что всё тело резко дёрнулось вперёд. Горячая волна боли мгновенно разошлась по коже, превращаясь в сладкое удовольствие. Не успел он даже толком вдохнуть, как на него обрушился второй удар, что был сильнее первого, от чего попка сразу же запылала ярко-красным, а ляжки задрожали, как желе. Ладонь Чонгука огромная, с длинными, по-королевски привлекательными пальцами, натренированная годами, и каждый такой шлепок отзывался прямо в набухших половых губах, заставляя Чимина едва не кончать от одной только этой грубой ласки. Особенно когда удар приходится точно по щели, от которой разлетаются брызги прозрачной смазки.       Из приоткрытых, дрожащих губ Пака вырвался первый протяжной стон.       — Я, сука, понятным языком сказал, чтобы ты был услужлив ко мне, — прорычал Чонгук угрожающе низко, так, что у Чимина внутри всё сжалось и потекло ещё обильнее. — Тебе реально настолько трудно взять и расставить свои блядские ноги шире? Поднять свою жирную и уже мокрую насквозь задницу выше, чтобы я мог нормально рассмотреть твою пизду? Или ты настолько тупая шлюха, что даже этой простой просьбы не можешь выполнить без хорошего пинка?       Ни о какой гордости уже не могло быть и речи. Чимин, полностью потерявший всякий стыд, подался назад, выгнулся ещё сильнее и развратнее, стараясь поднять попку как можно выше, чтобы мокрая, блестящая киска максимально выпирала прямо перед лицом альфы, предлагая себя на блюдечке. Он старается угодить альфе. Грудь неприятно сплющилась под собственным весом, чувствительные сосочки тёрлись о ткань простыней, посылая электрические разряды удовольствия прямо в низ живота, заставляя клитор пульсировать ещё яростнее. Он знал, как похабно и развратно сейчас выглядит: колени широко разведены, спина прогнута в дугу, задница задрана, а между ног всё уже блестело и хлюпало от обильной смазки, которая не переставала течь ручьями, капая на простыни и оставляя тёмные мокрые пятна.       Альфа почти болезненно схватил его за ягодицы обеими руками и сжал так сильно, что Чимин громко всхлипнул. Было ощущение, будто альфа и правда собирается разорвать его пополам прямо сейчас, своими сильными пальцами оставить глубокие синяки на нежной коже. Альфа сильно раздвинул пухлые половинки в стороны, открывая взгляду всё до последней складочки — розовую, уже сильно набухшую дырочку, которая отчаянно сокращалась и пульсировала, выпуская новую порцию прозрачной слизи.       — Прошу… — вырвалось у Чимина хрипло и жалобно, хотя он правда изо всех сил пытался молчать, как велел альфа. Но его киска сходила с ума, она буквально рыдала от желания, сжималась и разжималась, отчаянно требуя хоть какого-то прикосновения.       Она действительно начала плакать.       Она так сильно хотела внимания Чонгука. И в его члене нуждалась тоже.       Липкая смазка текла уже настоящим ручьём по внутренней стороне дрожащих ляжек, капала вниз нитями, наполняя комнату тяжёлым, сладким запахом возбуждённой омеги.       — Блядь… пожалуйста… — почти благоговейно выдохнул омега, не в силах больше сдерживаться.       — Заткнись нахуй, — рявкнул Чонгук злобно, и в голосе его звучала настоящая ярость вперемешку с диким желанием. Его бесило до скрежета зубов, что эта маленькая шлюшка смеет открывать свой ебаный рот, когда он чётко и по буквам объяснил, что сейчас не время для слов. Если сказано заткнуться — значит надо нахуй заткнуться и просто подставлять свою текущую, плачущую пизду.       Продолжая одной рукой жёстко разминать пухлую, уже красную от шлепков плоть ягодиц, вторую он наконец опустил на умоляющую вагину. Двумя пальцами медленно с нажимом прошёлся вдоль всей щели — от самого набухшего клитора до дрожащего входа, собирая обильную смазку и размазывая её по горячим, воспалённым губам. Киска сразу же жадно, призывно обхватила пальцы, пытаясь втянуть их глубже, начиная сосать, не отпускать ни на секунду. У Чонгука от этого зрелища резко усилилось слюноотделение; рот наполнился слюной, ему до зубного скрежета хотелось прямо сейчас упасть лицом между чужих ног, засунуть свой длинный язык как можно глубже в эту плачущую малышку, слизать всю сладкую смазку до последней капли и сожрать её к хуям, пока Чимин не начнёт визжать, дёргаться и наконец кончать ему прямо на лицо.       Он всегда был слишком падок на киски. Особенно на эту одну — ненасытную и всегда готовую течь рекой только стоит к ней прикоснуться.        Чонгук продолжал водить пальцами всё быстрее, то раздвигая набухшие половые губы в стороны, то надавливая на клитор и круговыми движениями перетирая его, то резко погружая два пальца внутрь по самые костяшки, чувствуя, как тесные, горячие стеночки сразу же обхватывают их и начинают жадно пульсировать, будто пытаясь высосать сперму. Каждый раз, когда пальцы входили глубже, из киски раздавалось непристойное чавканье, а смазка брызгала во все стороны, пачкая руку альфы.       — Ты бы только видел, как сейчас твоя пися торчит, — проговорил с глумливой, злой ухмылкой. — Половые губы уже совсем разошлись в стороны, как у настоящей блядской шлюхи на трассе, они не способны ничего скрыть. А твой клитор… блядь, посмотри только на него. Так возбуждён, так сильно набух и обвисло торчит наружу, будто ты только что выебался с кем-то ещё до меня, а теперь прибежал ко мне добирать остаток. Сука.       Он начал издевательски смеяться, одновременно продолжая перетирать между пальцами этот маленький, но уже сильно эрегированный кусочек плоти, дёргая его, надавливая, щипая, заставляя Чимина дёргаться всем телом, скулить и тихо подвывать от переизбытка ощущений.       — А может ты и есть реально шлюха, Чимин? Я в тебя ещё даже не вошёл толком, а вся твоя пизда уже выглядит разъебанной, такой использованной и текущей, как дешёвая порно-дырка. Признавайся, порочная тварь, пока я не заставил тебя вылизывать свои пальцы после того, как ты обкончаешь их.       Всё, что Чимину оставалось — это покорно подставляться, выгибаться ещё сильнее и из-за плеча наблюдать за младшим альфой затуманенными от похоти глазами. На лице Чонгука был настоящий жуткий оскал: глаза горят тёмным животным огнём, он действительно глумился над ним, наслаждаясь каждой секундой этого унижения, и от этого Чимину становилось только жарче.       А потом в одно мгновение рука полностью исчезла с промежности, оставив после себя ощущение пустоты и отчаянной жажды. Её место быстро занял толстый, уже обильно смазанный предэякулятом член. Без всякой дополнительной подготовки Чонгук просто толкнулся вперёд и вошёл в текущую киску одним безжалостным движением сразу до самого основания, растягивая тесные стеночки до почти невыносимой полноты.       Чону было абсолютно плевать на подготовку пальцами. Он прекрасно знал, что в их случае это часто совершенно бесполезно. У его старшего была отличная, жадная и ненасытная киска, которая всегда любила большие и толстые члены и обожала быть грубо заполненной до предела. Поэтому Чимин никогда не ныл и не жаловался, когда Чонгук использовал его так тупо и по-скотски, словно дешёвую шлюху — сразу вгоняя свой огромный хуй по самые яйца, без всяких нежностей и прелюдий.       Смазки было столько, что толстый ствол скользил без малейших препятствий, постоянно смазываясь, входя легко и до посинения приятно, каждый сантиметр которого чувствовался внутри с невероятной остротой. Чонгук не стал ждать ни секунды на привыкание и нежности. Он сразу начал яростно двигаться, крепко держась обеими руками за тонкую талию омеги и быстро, сильно работая бёдрами, вбиваться в эту мокрую, чавкающую дыру с громкими, непристойными шлепками кожи о кожу.       Чимин с подросткового возраста всегда тайно мечтал, чтобы его альфа оказался именно таким: безжалостным настоящим кобелём. Он сам удивлялся, когда слышал от знакомых омег, что им якобы неприятно, когда альфы вот так резко и глубоко вставляют свои хуи без предупреждения. Чимин тогда тихо сидел и слушал, стараясь не выдать, как его на самом деле пиздец разводит от одного только ощущения заполненности, от того, как огромный член любимого альфы долбит его дырочку изнутри, растягивает стеночки до предела, бьёт головкой прямо в чувствительную точку и матку. Он часто кончал лишь от чувства этой глубокой заполненности, Чону даже не нужно было теребить его клитор, достаточно было просто глубоко ебать, вгоняя член снова и снова.       Чонгук продолжал набирать темп, он был похож на настоящего разъярённого пса. Такого голодного, агрессивного кобеля, которому наконец-то дали свою течную, визжащую сучку, и теперь он намерен забить её своим густым, горячим семенем, чтобы потом долго вытекало из разъебанной дыры. Тяжёлый альфа-феромон начал быстро заполнять всю комнату, делая воздух душным.       От интенсивности происходящего и от переполнявших эмоций Чимин начал громко, неконтролируемо стонать, а потом и вовсе замяукал. Так протяжно и по-кошачьи, совершенно потеряв всякий контроль над своим голосом и телом.       Чонгука моментально прошибло от этой животной отзывчивости. Его маленькая, развратная киса выражала свои эмоции самым древним, самым естественным способом — своей настоящей дикой сущностью.       — Громче, — рыкнул он, одной рукой грубо убрав мешающиеся волосы с лица омеги, затем сильно, но не больно хлопнул того по щеке, заставляя Чимина вздрогнуть и застонать снова.        И Чимин не стал сдерживаться. Ему уже полностью сносило крышу, он почти не соображал, что происходит вокруг, кроме толстого члена, который долбил его изнутри.       — Вот так, да… давай, покажи альфе свой настоящий блядский голос, — продолжал нахваливать и издеваться Чонгук, одновременно вбиваясь в него всё всё жёстче и активнее. — Твоя киска уже готовится стать моей личной спермоприёмницей, да ведь? Ты продолжаешь играть своими тесными стеночками, сжимаешь меня так сладко, так жадно. Такая хорошая и ненасытная киса. Ах, чёрт… сжимай сильнее, ты обязана будешь высосать из меня всё до последней капли.       Чимину до сладкого спазма внизу живота нравились все эти унизительные словечки, что срывались с влажных губ альфы. Каждое грубое «шлюха», каждое рычащее «течная сучка» вонзалось прямо в его уже давно расплавленный мозг и заставляло внутреннюю омегу скулить, выгибаться и течь ещё обильнее. Ему нравилось это ощущение абсолютной подчинённости, когда зверский альфа полностью владеет им, когда его венозный член вламывается глубоко-глубоко внутрь, превращая Чимина в одну сплошную слюнявую дыру, готовую принять всё, что ей дадут. Омега готов был остаться в этом моменте навсегда, на всю свою гребаную жизнь: разложенным на широкой кровати лицом вниз, с задранной высоко вверх задницей и лицом, уткнутым в мокрые от слюней и слёз простыни. Его дырка готова постоянно сосать каждый сантиметр хуя.       Всё, о чём он ещё мог думать — если его полностью обдолбанный еблёй мозг вообще ещё был способен на какие-то мысли, — были совершенно порочные фантазии. Потому что тела двух гибридов наконец-то соединились в одном яростном танце, и вся разумная человеческая часть давно уже сбежала куда-то далеко-далеко, оставив только первобытные инстинкты, голодную, ненасытную жажду и похоть, что густым своим ароматом пропитывала весь воздух вокруг них, смешиваясь с тяжёлым альфа-феромоном и делая комнату душной, как сауна.       Чонгук ещё кое-как пытался держать ситуацию под контролем, хотя внутри него уже рычал настоящий дикий волк. Голодный и злой, готовый в любой момент вырваться на свободу и нахуй уничтожить эту маленькую, нежную кошечку; разорвать её на куски, оставить только сломанную, дрожащую куклу с постоянно текущей, разъёбанной пиздой, которая уже никогда не сможет сомкнуться как раньше. Они ещё ни разу не проводили полноценный совместный гон, но в тайне каждый раз, когда омега оставался за закрытыми дверями один, Чимин кипятком ссался от возбуждения, представляя, как этот обычно сдержанный альфа наконец сорвётся с катушек и превратит его в полную, невменяемую развалину. Сейчас, чувствуя эту железную, почти пугающую выдержку Чонгука, омега прекрасно понимал: если тот отпустит поводок по-настоящему, от него останется только мокрое пятно на простынях, пропитанное спермой, смазкой и слезами.       А выдержка у этого молодого пса была действительно шикарная, и Чимин иногда завидовал ей, но не сильно, потому что на самом деле ему совсем не хотелось такой холодной и расчётливой сдержанности. Ему нравилось быть послушным, полностью отданным, разъёбанным до состояния, когда ноги превращаются в дрожащее желе, а разум — в сладкую, тягучую кашу, в которой нет ничего, кроме желания ещё и ещё. Из них двоих именно омега был более безумным в своей любви к этому альфе, более отчаянным и жадным до всего этого. Быть настолько открытым, настолько доверчивым, позволять более сильному гибриду владеть своей чувствительной плотью, разрешать себе терять сознание от удовольствия, кричать, течь и кончать снова и снова без остановки — это и была высшая степень доверия омеги, которую они оба понимали.       Внутренняя омега Чимина, эта ленивая и избалованная кошечка, сейчас просто растекалась от кайфа от того, как альфа работал своим огромным членом, словно поршень в неутомимом двигателе. Большая скорость, глубокая, беспощадная амплитуда заставляли Чимина буквально ездить по широкой кровати вперёд-назад, его пухлое, мягкое тело тряслось и подскакивало, как у дешёвой тряпичной куклы, которую трахают без всякой жалости и пощады. Шея уже успела затечь до полного онемения, поясница ныла и пульсировала острой болью, а жирные ляжки дрожали так сильно, что колени то и дело разъезжались ещё шире, открывая хлюпающую киску ещё откровеннее для глаз и для хуя альфы. Чимин был настоящей лужей под этим зверем. Он через раз успевал выдохнуть хоть немного свежего воздуха, губы его были широко распахнуты, размазаны по постельному белью, наверняка распухшие до неузнаваемости от постоянного трения о ткань, оставляя за собой длинные, блестящие следы слюней. Нос то и дело забывал, как правильно дышать, и само отсутствие кислорода только усиливало этот безумный, головокружительный, почти наркотический секс, делая его ещё грязнее.       Вдобавок его набухшие сиськи, с которыми альфа так долго игрался ещё в ванной, до сих пор не успели прийти в себя. Всегда такой объёмный и почти неприличный размер груди у Чимина очень долго отходил от интенсивной стимуляции — они расплылись по кровати, вываливаясь по обеим сторонам из-под тяжёлого тела, а соски были настолько сильно сжаты, натёрты и воспалены, что ныли при каждом движении, посылая острые, электрические разряды удовольствия прямо в низ живота. Чимин обожал, когда Чонгук брал его именно так — сзади властно, по-хозяйски, когда сильные, большие руки крепко держали его пухлые бёдра, а толстый, горячий член входил до самого упора, растягивая нежные, мокрые стеночки до предела, ударяя головкой прямо в чувствительную точку и в шейку матки, заставляя омегу визжать и кончать без остановки, как последняя течная сучка.       В голове то и дело всплывал тот вечер с поводком, когда Чонгук предложил «выгулять» Чимина по квартире. Альфа тогда повязал ему на шею специальные мягкие, но очень крепкие верёвочки, которые выглядели почти как настоящий кожаный ошейник для домашнего питомца, он опустился на четвереньки на пол и приказал ползти за ним по всей квартире. Это было унизительно до стыдного возбуждения внизу живота, особенно когда они добрались до кухни и Чонгук спокойно начал перекусывать остатками ужина, сидя за столом, а Чимин так и остался на полу, покорно ожидая своего хозяина на коленях, с широко разведёнными бёдрами и текущей киской, которая уже оставляла маленькие мокрые следы на плитке. Чонгук специально заставил его ждать, ел медленно, смакуя каждый кусок, и всё время смотрел вниз на свою «кошечку» с этой гадкой, собственнической ухмылкой, от которой у Чимина внутри всё сжималось и текло ещё сильнее. Потом он наконец пригласил Чимина присоединиться к вечернему ужину — достал свой уже твёрдый, пульсирующий член из шорт и в пригласительном жесте кивнул вниз. Чимин тогда сидел под столом на коленях и долго преданно сосал член младшего. Облизывал набухшую горячую головку, не давая альфе кончить слишком быстро, потому что любимую густую спермочку в тот раз хотелось почувствовать глубоко в животике, лучше даже несколько раз заполнить матку и повязать по-настоящему. Он просто игрался с любимым стволом, ласково обводил языком каждую толстую венку, потом поочерёдно целовал и брал в рот тяжёлые яички, посасывая их нежно, но жадно, словно пытался высосать из них всё до капли. Чонгук в это время продолжал есть, параллельно занимался своей рутиной: чатился с друзьями, отвечал на сообщения, а омега у его ног, кажется, минут тридцать-сорок не закрывал своего рта, продолжая обводить языком член, потому что команды прекратить так и не поступало.       После того они долго и жёстко трахались на кровати в той же позе, что и сейчас. Чонгук тянул поводок на себя, перекрывая Чимину кислород, заставляя того хрипеть, краснеть, дрожать в мощных оргазмах и почти терять сознание от переизбытка ощущений. Кажется, после того секса они оба целую неделю не могли нормально перевести дух.       Сейчас ситуация была похожей, но ещё более интенсивной. Если тогда ощущение в сиськах немного перекрывал поводок, то сейчас ничто не спасало. Они расплылись по кровати, соски были настолько сильно натёрты и воспалены, что хотелось ныть и скулить от каждой новой стимуляции, от каждого трения о ткань. Чимину отчаянно хотелось собрать их вместе, сжать в ладонях, чтобы хоть немного получить облегчение, но руки, которые в полусогнутом положении были зафиксированы впереди, не позволяли этого сделать. Он был полностью беспомощным, разложенным, как жертва на алтаре.       В этот момент его киска громко пела, создавая настоящую симфонию. Звуки шлепков бёдер альфы о задницу омеги были звонкими. Они разлетались по комнате эхом. Смазка хлюпала громко из-за пустоты и воздуха, который каждый раз заходил внутрь, когда Чонгук резко вытаскивал свой член почти полностью и снова загонял его до самого основания с влажным, чавкающим звуком. Кажется, Чимин и правда был уже полностью раздолбан, разъёбан до того состояния, когда стеночки киски уже почти не сопротивлялись, а только жадно обхватывали и пульсировали вокруг вторгающейся плоти, словно пытались удержать её внутри навсегда.       Чонгук трахался как бог, как настоящее дикое, голодное животное, как зверь, который наконец дорвался до своей самки и теперь не собирался останавливаться.       — Гук… — омега выдохнул хрипло, сам не зная, зачем зовёт, чего именно хочет добиться этим жалобным, сломанным звуком, — пожалуйста…       — Ты такая заплаканная сейчас, вся в слезах, в соплях и в собственной смазке, моя грязная кошечка, — альфа не останавливался ни на секунду, продолжая яростно долбить его, но свободной рукой снова коснулся мокрого и красного лица Чимина, вытирая слёзы большим пальцем, размазывая их по щекам и заставляя омегу ещё сильнее почувствовать свою беспомощность. — Тебе хорошо, малыш? Скажи своему альфе, как тебе нравится, когда я тебя ебу так.       — Да… очень хорошо…       — И только «да»? Ты можешь говорить, давай, не стесняйся. Скажи мне всё, что чувствуешь. Расскажи, как твоя блядская киска сосёт мой хуй, как она плачет по нему.       — Мне очень хорошо, Гук… Чонгук… аххх… чёрт, блядь. Я думаю, что твой хуй… он такой большой… он разрывает меня… мне так глубоко, так больно-сладко… я кончаю, постоянно кончаю. Не могу остановиться…       В альфе всё бесновалось и радовалось. Это был огромный, первобытный дар и желание каждого настоящего самца — видеть, как его самка затрахана им самим до полного беспамятства, когда она уже неспособна вообще ни на что, кроме как дрожать, течь, скулить и кончать под ним снова и снова. Чонгук обожал дразниться, особенно во время секса, обожал ломать своего капризного омегу словами и членом.       — Кошечка моя, моя глупая, сладкая кошечка. Член делает из тебя полную дуру, Чимин, что ты уже не то что слова нормально сказать не можешь, ты даже моё имя произнести не в состоянии, как следует, — он на секунду остановился, шлёпнул по упругой заднице, так что наверняка останется яркий синяк, и тут же продолжил двигаться. — Мы же вроде говорили об этом. Хён. Зови меня хёном, как положено.       Чимин непозволительно снова мяукнул, полностью потеряв остатки голоса.       И правда, из них двоих старше был именно омега. Чон был младшеньким, донсеном Чимина, а Чимин по всем правилам должен был быть ему хёном. Хотя в обычной жизни они почти никогда не использовали эти культурные корейские обращения. Однако позволять такое — меняться позициями, превращать старшего в послушную девочку — это был полный пиздец. Альфа добивал его словами и членом, и кажется, от одних только этих похабных фраз Чимин снова кончил, а может, и не останавливался вовсе. Смазки было так много, что уже невозможно было понять, просто течёт он или бьётся в очередном дрожащем оргазме, когда киска сжимается вокруг толстого ствола и выдавливает из себя новые порции прозрачной жидкости, пачкая бёдра и яйца альфы.       — Оппа, — как гром среди ясного неба. — Чимин, скажешь мне так? Позови своего оппу, красотка.       Чонгук откинул голову назад, тяжело дыша, а омега смотрел на него удивлённо, насколько позволяло его положение. Это был конец.       Конец всего, что ещё оставалось от прежнего Чимина.       Чонгук вернул взгляд, когда не услышал немедленного ответа, и полностью прекратил движения, однако член всё ещё оставался глубоко внутри, растягивая Чимина и заставляя киску пульсировать вокруг него.       — Ну же, милый. Из нас двоих маленький тут только ты, — похабно улыбнулся он, медленно покачивая бёдрами, чтобы головка члена тёрлась о чувствительную точку внутри, дразня и мучая. — Будь послушной девочкой для своего оппы, Чимин. Позови его. Скажи это. Скажи «оппа, пожалуйста, выеби свою шлюшку сильнее, разъеби мою богиню-киску до конца».       Чимина прошибали дикие, противоречивые эмоции. Он всегда сталкивался с тем, что его не уважали по-настоящему, относились презрительно, потому что у мальчика-омеги были и киска, и сиськи, и эта женственная внешность, от которой все сходили с ума. Чимин был похож на девушку, он никогда не считал это чем-то плохим и даже любил внимание к своей женственной внешности, но он всё ещё оставался мальчиком. И должен же был этот омега сейчас уважать себя? Да. Но тело предало его, разум растаял.       — Оппа… — выдохнул интимно, весь его голос дрожал от ожидания чужой реакции, от стыда и дикого, животного возбуждения. — Оппа, пожалуйста… еби меня… разъеби свою шлюшку…       И если Чимин думал, что Чонгук сорвался на него раньше, то он явно ошибался. Кажется, теперь ему окончательно снесло крышу. Долбёжка стала такой сильной, что кровать вот-вот могла сломаться под их весом.       Настоящее обезумевшее животное.       Дикий зверь, который наконец сорвался с цепи и теперь рвал свою добычу, свою любимую течную кошечку.       — Чон… оппа, хён… Чонгук, альфа… Мххахмм, мой альфа, — Чимин нахуй превратился в мясо, его вело, он трясся, скулил, течь не останавливался ни на секунду, тело его было одним сплошным комком нервов и желания.       — Ты блядь шлюха, Чимин, настоящая дешёвая шлюха, моя личная течная пизда, которую я ебу каждый день, — Чонгук уже был близок к оргазму, рычал сквозь зубы, впиваясь пальцами в мягкие бёдра так сильно, что оставались белые следы, которые потом превратятся в тёмные синяки. — Я залью твою пизду спермой, я закупорю тебя полностью, до самой матки. Ты слышишь меня? Нет, нихуя ты не слышишь. Это что, язык у тебя вывалился? Ты как проститутка под наркотой лежишь подо мной такая тупая, ей-богу, с открытым ртом и текущей дыркой. Я собираюсь заполнить тебя до краёв, я повяжу членом тупую течную кошку. Но я не дам тебе времени отдохнуть, потому что не остановлюсь и продолжу ебать тебя уже с узлом. Собачий узел, ты примешь его целиком и, наверное, так же быстро привыкнешь к нему, верно? Да блядь, даже сейчас твоя пизда как ведро, сколько нам ещё понадобится времени, чтобы она приняла нормальные размеры после меня? Твоя разъёбанная киска будет болеть ещё неделю, но ты всё равно будешь просить ещё, потому что ты ненасытная маленькая сука, моя порочная маленькая блядь. Твои ножки дрожат. Сквиртонешь, ммм? Я спрашиваю тебя, ты собираешься сейчас поссать на меня, пока мой узел будет заполнять тебя щенятами? Отвечай, блядь!       — Хён… да. Пожалуйста, альфа… я очень хочу… моя пися так болит от твоего хуя. Чон, прошу… ах, господи… я кончаю… я сейчас обоссусь…       — Ссышься в кровать, твоя киска собирается устроить настоящий водопад, — прорычал Чонгук, ускоряясь до предела.       Чон, этот неукротимый альфа-пёс, вбивал в него свою густую сперму литрами, вкачивая её прямо в матку с такой первобытной решимостью, будто хотел выжечь там своё имя навсегда, заполнить каждую складочку омежьего тела так, чтобы ни одна капля не пропала зря, чтобы всё до последней вязкой струи осталось внутри, запечатывая их связь на самом глубоком, животном уровне. Чонгук рычал, прижимаясь бёдрами так плотно и отчаянно, что его мощные мышцы напрягались до боли, а узел уже набухал внутри. Чимин дрожал всем телом, как в лихорадке, потому что оргазм не заканчивался, он катился волнами, одна за другой, заставляя его пизду пульсировать и сокращаться вокруг этого огромного хуя, который всё ещё долбил его изнутри даже после разрядки, выжимая из Чимина последние капли собственного сквирта, смешанного со слезами и слюнями, что стекали по его пухлым, раскрасневшимся щекам.        На каком-то инстинктивном уровне, где разум уже давно отключился и остались только голые инстинкты самца, Чонгук старался прижиматься как можно ближе, вдавливаясь бёдрами в эти мягкие ляжки, словно хотел слиться с ним в одно целое, чтобы не пролить ни капли своей плодовитой спермы. Потому что даже несмотря на то, что они были молодыми и разновидными гибридами — он, пёс-альфа, а Чимин, нежная кошечка-омега, — вероятность оплодотворить его была далеко не стопроцентной, и к тому же Чимин был мальчиком-омегой, с этой своей уязвимой физиологией, где самый продуктивный момент для зачатия обычно приходился либо на полноценный гон альфы, либо на течку самого омеги.        Однако по своей природе эти милые на первый взгляд кошечки были способны носить под сердцем детишек от разных самцов, и эта мысль, что Чимин мог бы залететь сразу от двух или даже больше альф, которые осмелились бы подойти к его самке, — буквально бесила Чонгука. В отместку он вбивался узлом глубже.       — Я буду наполнять твой животик до того момента, пока ты не станешь огромным и круглым, раздутым из-за меня, омега, — рычал Чонгук прямо в ухо Чимину. Узел внутри набухал всё сильнее, пульсируя и растягивая киску, от чего у Чимина глаза закатывались. — Из-за меня ты станешь таким большим, таким тяжёлым, что не сможешь ходить, понял? Никакой другой сученыш, никакой кобель не сможет забрать тебя у меня, потому что ты мой, только мой. Только от меня понесёшь, только мой хуй будет заливать твою матку спермой, пока она не переполнится и не начнёт вытекать из тебя ручьями даже после того, как я вытащу. Ты родишь мне детей, Чимин, обязательно, мы сделаем это как можно скорее, я уверен, ты будешь прекрасной заботливой мамочкой с этими своими огромными, набухшими сиськами, полными молочка, и с этим круглым животиком, который я сам сделаю таким, трахая тебя каждый день, каждый час, каждый день, пока ты не начнёшь ходить вразвалочку.       Узел набухал, а Чонгук, как и обещал, аккуратно толкнулся, чувствуя, как стеночки Чимина обхватывают его и доят, словно молят о ещё большем, и несмотря на всю эту еблю, Чонгук всё-таки любил нежность по отношению к своему омеге, потому что помнил — узел мог серьёзно поранить плоть, если не быть осторожным, и поэтому он замедлился.       — Гук… — простонал Чимин. Его голос сломанный, полный слёз.       — Ммм? — целуя мокрую от слёз щёку.       — Мы можем, аххх, — Чимин задыхался от того, как головка члена ударила прямо по матке, отправляя новую волну электричества по всему его телу, — перевернуться, пожалуйста.       — Конечно, — он постарался аккуратно перевернуть их обоих, укладывая омегу сверху себя, прямо на мускулистую грудь, поддерживая Чимина за поясницу ладонями.       Его омега — настоящая королева, готовая вытерпеть абсолютно всё.       И грубую долбёжку, и этот узел, что теперь пульсировал внутри него, и эту переполненность, от которой живот уже слегка выпирал, полный вкусной спермы альфы, и Чонгук смотрел на него снизу вверх с таким восхищением.        Чимин для него самое — драгоценное создание на свете.       Переводя дыхание, Чимин громко, прерывисто дышал, уткнувшись лицом в шею альфы, жадно собирая там весь его феромон с горячей кожи, вдыхая его так глубоко, словно это был единственный воздух, который ему был нужен, чтобы не развалиться на части от переизбытка ощущений. Его тело всё ещё подрагивало, киска сжималась вокруг узла ритмично, выдавливая из себя маленькие капли, а слёзы продолжали катиться по щекам, потому что он был полностью обдолбан.       — Я думаю, мы бы могли, если ты, ах… — от переполнявших эмоций он начал хныкать громче. Его голос дрожал, как у маленького, капризного котёнка.       — Что такое, почему ты плачешь?        Чонгук мягко отнял его голову от своей шеи, чтобы взглянуть в эти огромные от слёз глаза. Он старался вытереть слезинки с прекрасных, пухлых щёчек большими пальцами, целуя каждую.       — Я бы хотел получить твою метку, я думаю, ах… я люблю тебя, я очень сильно тебя люблю, Гук, так сильно, что внутри всё болит от этого, понимаешь? Ты только будь со мной рядом всегда, хорошо? Не бросай меня никогда, будь со мной, и у нас будет всё, всё на свете, мы будем вместе, и я… я твой, полностью твой, даже когда я капризничаю и плачу, как сейчас…       Чимин начал рыдать уже по-настоящему, так надрывно. Но это было нормально, такое с ним всегда. Чимин гибрид домашней ласковый кошечки. Он сентиментальный и эмоционально зависимый от своего альфы так, что после каждой мощной ебли его прорывало на слёзы и признания, на эту приторную любовь, которая переполняла его.       — Я уже принадлежу тебе, котёнок, весь, без остатка, — прошептал Чонгук и прижал Чимина ближе к своей груди, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, как феромоны смешиваются в воздухе. — Это ты не уходи от меня никуда, милый, мой драгоценный мальчик. Моё сердце полностью твоё, и я буду рад, если ты позволишь остаться мне там навсегда.       И не дожидаясь ответа, Чонгук впился в любимые пухлые губы чувственным поцелуем, который быстро набрал глубину. Их языки сплетались между собой в тёплом танце, скользили и пробовали друг друга на вкус. Они обменивались дыханием, эмоциями, оба уставшие и измотанные, но ни один не хотел отпускать, потому что они принадлежали друг другу полностью в данный момент, на самом глубоком уровне души и тела, и их любовь была священной, ещё совсем юной, но такой сильной и всепоглощающей, что она заставляла сердце Чонгука колотиться как сумасшедшее, а Чимина — таять в этих объятиях. Чонгук так сильно был привязан к своему омеге, что ему не на секунду не хотелось его отпускать, его руки блуждали по спине Чимина, по этим мягким, пышным изгибам, он сжимал их нежно, чувствуя, как узел внутри пульсирует в такт поцелую. А Чимин, этот глубоко влюблённый омега, уже давно стал с ним одним целым — его тело расслаблялось на груди альфы. Поцелуй становился сокровенным, полным любви и тихой нежности. Губы уже давно онемели от долгого соприкосновения, языки устали, но они всё равно продолжали целоваться, потому что это было нужно им обоим.       Когда наконец отстранились с влажным чпоком, Чимин тяжело дышал, его глаза находились в полуприкрытом состояние, а на лице блуждала улыбка полностью довольного омеги, который только что был выебан до потери разума, но теперь купался в любви своего альфы.       — И детишек тоже хотел бы, — застенчиво, как бы невзначай отвечая на предыдущий вопрос альфы о метке и потомстве.       Чонгук заулыбался широко от всей души, глядя на непоседливость своего омеги, на то, какой же он простой в своих желаниях, какой открытый и порочно-невинный даже после всего, что между ними было. Его сердце переполнилось любовью, что он не смог удержаться и поцеловал Чимина в кончик носа.       — Значит, мы их сделаем, даже сейчас, если получится, — и он слегка толкнулся бёдрами вверх, заставляя узел внутри шевельнуться, напоминая о сперме, что уже плескалась в матке Чимина.       — Нахал! — незлобно воскликнул Чимин, ударяя ладошкой по накачанной груди альфы, но тут же хихикнул. И он прижался ближе, целуя то место, куда ударил.       — Поскачешь на мне чуть-чуть, пока узел не спал? — Чонгук игриво приподнял бровь, оттягивая щёку языком в этой своей фирменной гримасе, одновременно поглаживая ягодицы Чимина большими ладонями.       Чимин куснул его за шею в ответ, стараясь оставить яркий собственнический засос.       Только что они целовались так чувственно, а теперь этот пёс снова заводит его своими похабными предложениями, и вопреки всему Чимин соглашается, потому что ему всегда нравилось это небольшое, приятное растяжение, когда никто из них уже не гнался за оргазмом, а просто хотел насладиться друг другом.       Чимин выпрямился на сильных ногах альфы. Привстав немного, он начал совершать медленные круговые движения бёдрами. Движения были небольшими, но глубокими. Каждый из них смотрел друг на друга с закусанной губой, не переводя взгляд.       Чимин чувствовал себя наполненным во всех смыслах этого слова: спермой, аурой своего альфы, его феромоном, ощущением защищённости и всепоглощающей любви, которая делала его счастливым до дрожи в кончиках пальцев. Он так сильно любил тело Чонгука — оно было таким большим на фоне его маленькой, пышной омежьей фигурки, выше на добрых полторы головы, объемнее буквально во всём: в плечах, в груди, в руках, которые могли легко поднять его как пушинку, в этом огромном, толстом хуе, что сейчас держал его на привязи. Ах, чёрт, его альфа — настоящий самец, зверь, который мог быть одновременно грубым, как дикий волк, и нежным только для него одного.       Его любимый всем сердцем мужчина.       Чонгук тоже восхищался своим парнем. Пухлыми бёдрами, которые сейчас лежали по обе стороны от его талии, округлой попкой, что идеально сидела на его бёдрах, тяжёлой, налившейся грудью, что колыхалась при каждом движении, и буквально всё в Чимине он хотел отпечатать в своём подсознании на всю жизнь.       Они любили друг друга, по-настоящему. Каждое движение бёдрами сейчас было праздником, и Чимин продолжал красиво изгибаться. Он выглядел как ангел, звезда, как самое драгоценное существо во вселенной.       И Чонгук был готов боготворить его всю жизнь.