Керри Уайт

Город Аквилла, Верхний район. 15 октября 1998 года.

Кериан Артуро Вандервуд - 8 лет.

Окно в комнате Кериана выходило на север. Вечно затянутое тучами небо, голые ветки деревьев за высоким забором с острыми пиками, если прижаться носом к стеклу и смотреть вправо, туда, где небольшой холв обрывался в низину, виднелись далекие огни Нижнего района города. Аквилла разделялась на районы, Верхний – преобладающий аристократами, магнатами и прочими богачами, повышенная защиты полицией. Нижний – полная противоположность, гетто, преобладают банды, мафии и прочая нечисть. Кериан стоял у окна уже пять минут, считая в уме. Ему было семь, и он уже умел считать минуты до очередного наказания. Мать сказала спуститься ровно в восемь. На часах, что стояли на тумбочке было без двух минут. Волк провел пальцами по подоконнику, гладкому, холодному, без пылинки. В этом доме вообще не было пыли. Слуги вытирали каждую поверхность три раза в день, но ее здесь и так не было. Казалось, пыль боялась переступать порог особняка Вандервудов так же, как и сам Кериан боялся сделать лишний шаг. - Кериан. Голос матери прозвучал за дверью, холодный и ровный - Твой отец ждет. Опоздаешь - будешь играть до полуночи. Кериан вздохнул, поправил воротник идеально выглаженной белой рубашки и открыл дверь. Мать стояла в коридоре, скрестив руки на груди. Серафина Вандервуд. В свои тридцать четыре она выглядела на все пятьдесят, постоянное напряжение высушило её морду, глаза были впадшими, с синяками, от отсутствия нормального сна. Её шерсть была серебристо-голубой, будто холодного, почти стального оттенка, с густым голубым подшерстком, который на свету отливал синевой. Говорили, что именно за этот «благородный» окрас Аластар Вандервуд, глава Vanderwood Industries, выбрал её среди прочих невест. Она должна была улучшить породу. Дать ему наследника с кровью старой аристократии и шерстью, достойной имени Вандервуд. Вместо этого она родила фиолетово-бирюзового волчонка. Серафина так и не простила сыну этого оскорбления. - Три минуты, — сказала она, взглянув на часы. - Сегодня будешь играть на два часа дольше. Может быть, это научит тебя ценить чужое время. - Я не специально, — тихо сказал Кериан. Мать не ответила. Она смотрела на него так, будто он был бракованной вещью, которую ещё можно исправить, если приложить достаточно усилий. - Иди. Отец не любит ждать. Они спустились по широкой мраморной лестнице на первый этаж. Дом семьи Вандервуд стоял на вершине холма, в самой дорогой части Верхнего района. Трехэтажный особняк из серого камня, с высокими узкими окнами и чугунными воротами с острыми пиками, которые закрывались с тяжелым, окончательным лязгом каждый вечер в девять. Внутри было холодно, даже когда топили камины. Холодно и стерильно, как в операционной. Кериан знал каждый угол этого дома. Знал, в какой комнате висят портреты предков, волков с одинаково холодными мордами. Знал, где отец хранит ремень, которым наказывал его в четыре года, и где висит тонкий дирижерский смычок, которым наказывал теперь. Гостиная находилась в восточном крыле. Комната с высокими потолками, паркетом из темного дуба и огромным окном, выходящим на запад, чтобы вечерний свет не мешал занятиям. На стенах висели всё те же портреты предков. В центре комнаты стоял концертный рояль «Стейнвей», но сегодня он молчал. Сегодня была скрипка. Отец уже ждал. Аластар Вандервуд сидел в кресле у камина, держа в руке бокал с виски. Ему было сорок пять, но выглядел он моложе, крупный, массивный, с широкой грудью и тяжелыми лапами. Его шерсть была черной, как смола, без единой светлой шерстинки, и только на морде пробивалась седина, которую он тщательно закрашивал краской черного цвета. Глаза темно-карие, почти черные смотрели тяжело, оценивающе, как у судьи, выносящего приговор. - Кериан, - голос отца был низким, рокочущим, как гром вдалеке. - Опоздал. - Я… - начал было Кериан, но тут же оборвал речь. Оправдания здесь не работали. Никогда. - Молчать, мне не нужны оправдания. Мне нужна музыка. Скрипка. Кериан подошел к футляру, стоявшему на специальной подставке. Темно-вишневое дерево, лакированное до блеска. Инструмент работы итальянского мастера, стоивший больше, чем машина отца. Он открыл крышку. Скрипка пахла деревом и, как ни странно, страхом. Свой собственный страх пропитал этот инструмент за четыре года занятий. Кериан взял её в три. Сначала по часу в день. Потом два. Потом четыре. Сейчас все пять. Пять часов каждый день, без выходных, без каникул, без права на усталость. Он взял скрипку, поднял смычок. Пальцы лап дрожали. Он пытался успокоиться, глубоко дыша. - Бах, - сказал отец. -Чакона ре минор. С первого такта. И сегодня, Кериан, ты сыграешь её без единой ошибки. Или мы будем повторять, пока не добьемся чистого звука, даже если будешь играть до утра. Кериан глубоко вздохнул и прижал скрипку к подбородку. Он закрыл глаза на секунду. Представил ноты. Они стояли перед глазами, черные точки на бумаге, которые мать заставляла его заучивать наизусть с пяти лет. Он знал эту партию. Знал каждую ноту, каждый переход, каждое крещендо. Ноты лились ровно, механически, идеально. Он играл не сердцем, а страхом. Страх делал его пальцы лап точными. Страх заставлял держать смычок под правильным углом. Страх не давал сбиться. Пока не давал. Сорок третий такт. Смена позиции. Палец лапы скользнул на полтона выше. Фальшивая нота повисла в воздухе, как крик. Тишина. Отец медленно поставил бокал на столик. - Еще раз, - сказал он строго, казалось, что вот-вот сорвется и изобьёт маленького волчонка . Кериан дрожал, старался повторить такт, но снова ошибка. Пальцы лап тряслись слишком сильно, он не мог взять нужную ноту. - Еще раз. – твердил еще строже отец Очередная ошибка. - Еще. Сорок третий такт рассыпался и в третий раз. Отец поднялся. Он был огромен. Заполнял собой все пространство, вытеснял воздух. Кериан инстинктивно сделал шаг назад, прижимая скрипку к груди. - Скрипку поставь, - голос отца был спокоен. Это пугало больше всего. - Не смей её уронить. Он поставил инструмент в футляр. Лапы тряслись так сильно, что он едва справился с застежками. Отец подошел к стене, где висел длинный тонкий предмет. Это был дирижерский смычок, но не для оркестра. В доме Вандервудов он использовался для других целей. Кериан знал это с четырех лет. Раньше отец бил ремнем. Потом перешел на смычок. Говорил, что это «более утонченное наказание для музыканта». - Ты думаешь, я не услышу фальшу ноту? - сказал отец, снимая смычок с крючка. - Ты играешь как те отбросы из Нижнего, Кериан. В тебе нет души. Нет чувств. Я вложил в тебя столько, а ты… Неблагодарное отродье. К стене! Кериан подошел к дальней стене, развернулся, уперся ладонями в холодный камень. Он знал, что будет дальше. Он знал, что нельзя кричать. Он знал, что надо просто терпеть, считать удары, не падать, не просить пощады. Пощады в этом доме не было. Первый удар смычком обжег спину. Кериан зажмурился и прикусил губу, до крови, ее металлический привкус наполнял пасть. Отец бил беспощадно, каждый раз сильнее, чем в прошлый. Слезы катились по щекам, но Кериан не издал ни звука. Он разучился плакать вслух в четыре года, когда в первый раз попробовал, что будет, если закричать. Крики только продлевали наказание. После десятка мощных ударов по спине, что и так была уже вся в шрамах, отец, наконец, остановился. - Свободен, - сказал он и повесил смычок на место. - Завтра повторишь партию. С душой, Кериан. Или ты вообще не волк? Кериан опустил руки. Спина горела огнем. Он медленно развернулся и посмотрел на отца. - Я волк, — сказал он тихо, пытаясь сдержать слёзы. - Тогда веди себя как волк. В нашем роду не было слабаков. И прими душ, вечно воняеш. Отец взял бокал и вышел из гостиной, не обернувшись. Кериан остался один. Он постоял посреди комнаты, чувствуя, как кровь из прокушенной губы стекает по подбородку. Боль в спине пульсировала в такт сердцу. Он смотрел на футляр со скрипкой и чувствовал только одно желание, разбить её вдребезги. Ударить о стену. Растоптать. Уничтожить. Но он не сделал этого. Он боялся даже представить, что будет, если он сломает инструмент, который стоил больше, чем дом в Нижнем районе. Он развернулся и пошел в ванную комнату, похрамывая от жуткой боли в спине, входя и запирая дверь, наконец позволяя себе пустить слезы, смотря на свою переёбанную от насилия отца морду, под глазами синяки, шерсть на голове прилизана, кровь сочится из губ. Ванная комната выполнена же из дорогого мрамора, пространства много, вся сантехника дорогая, везде нотка пафоса: унитаз обделан золотом, зеркало в рамке из дорогих бриллиантов, все блестело, чувствовался тот самый конченый цинизм семьи. Кериан снял с себя одежду, залез в ванну, включив душ и просто стоял, задумавшись о сегодняшнем днем, уже не контролируя слезы. А каждая капля воды, что попадала на раненую спину, раздражала раны, и Кериан старался тиха мычать и стонать от боли, так, чтобы его никто не слышал. Волк заметил на полке лезвие от бритвы отца. Волка начали посещать мысли взять и порезать свои вены. Что Кериан и сделал, взяв лезвие, смотря на него, поднося к венам лапы, но лапы сильно дрожали, от страха, и тут начали уже врываться братья Керри, младшие, отец к ним кстати лояльно относился, поэтому после каждого их крика, он бегал перед ними на ципочках, вот и сейчас, им понадобилась ванна, так что пора вылезать. Керри выключил воду, вытерся, одел пижаму и вышел, там уже за дверью стояла мать, строго смотря на волка. - почему так долго? Что ты там делал? Иди в свою комнату!, -Таким же строгим голосом, как взгляд, произнесла это. Кериан молча вышел и шел в комнату, а мать вслед добавила - Завтра встанешь в шесть. Бах, потом Моцарт. Я составлю расписание. Кериан молча кивнул и направился к двери, закрываясь в своей комнате, ложась на кровать и засыпая. Так, вплоть до шестнадцати лет, Керри жил такой вот жизнью, которая зависила от расписания матери и отца.

*8 лет спустя*

Город Аквилла, Верхний район. 7 сентября 2006 года.

Кериан Артуро Вандервуд — 16 лет.

Ему было шестнадцать. Он вытянулся, стал выше отца на полголовы, но оставался жилистым, узкоплечим, не таким массивным, каким хотели его видеть. Шерсть по-прежнему отливала фиолетово-бирюзовым, и он давно перестал обращать внимание на взгляды прохожих. Взгляды преподавателей в консерватории. Взгляды сокурсников, которые шептались за спиной: «Сын самого Вандервуда” Очередной болезненый день после учебы и насилия отца подходил к концу, Волк подошел к окну, осматривая в сотый раз районы городка. В спальне было темно. Родители спали в своей комнате на втором этаже, слуги разошлись по своим каморкам в подвале. Дом замер, тяжелый, холодный, как склеп. Кериан открыл створку. Холодный осенний воздух ворвался в комнату, пахнущий дымом, сыростью и, едва уловимо, чем-то еще. Жизнью. Он смотрел вниз, на огни Нижнего района, и слушал. Сегодня что-то играло в дали. Глухой ритм ударных, надрывный голос, визг гитарных струн. Не похоже на музыку, что внедрили в волчка с детства. Но этот “шум” был живым. Кериан стоял у окна, в пижаме, с очередными ранами от ударов, пылающими на спине, а из рукавов выглядывали порезы от лезвия на венах лап, и слушал этот шум. Слушал до тех пор, пока звуки не затихли, пока Нижний район не погрузился в сон. - Когда-нибудь, — прошептал он в темноту, сам себе не веря, усмехнувшись. - Я уйду туда. Волк закрыл окно, лег в кровать и уставился в потолок. Скрипка стояла в углу, молчаливая и требовательная. Завтра снова будет 5 часов. *Терпи*, - сказал он себе. - *Просто терпи.* Следующий день. Консерватория. Кериан стоял перед зеркалом в тесной кабинке туалета на третьем этаже консерватории имени Артуро Астаора. Да, консерваторию назвали в честь деда. Ещё одна ирония судьбы, которую Кериан научился не замечать спустя годы. Он смотрел на своё отражение. Белая рубашка, черные брюки, аккуратно причесанная шерсть. Идеальный студент. Под маской, синяки на спине. Свежие. От вчерашнего вечера. А сейчас экзамен, Кериан играл идеально, настолько, насколько хватала терпения боли и уроков от отца, но увы, он занял лишь второе место, его обошел какой-то музыкант с Нижнего района, который под вопросом, как он вообще сюда попал. -отец меня убьет, - бормотал себе под нос тихо Кериан, идя обратно домой после экзамена По приходу волка домой, отец был недоволен экзаменом. Преподаватель поставил «хорошо», а не «отлично». Сказал: "Техника безупречна, Кериан. Но нет души, нет чувств" Кериан молча смотрел в пол. Он давно перестал объяснять, что-либо своему отцу, так как это было тупо бесполезно. - Ты опозорил себя, опозорил меня, - сказал он без предисловий, сидя на свое кресле. – Ты провалил такой элементарный экзамен, - отец уже начинал срываться. Кериан стоял у порога, чувствуя, как привычный страх сжимает горло. Но сегодня к страху примешивалось что-то еще. Что-то новое. Упрямое. - Я его сдал, на “хорошо” я второй в списке лучших, - сказал он. Отец медленно повернулся в кресле. Его черная шерсть сливалась с кожей кресла, и только глаза горели из темноты, тяжелые, темно-карие, почти черные. - да, всего лишь второй, - с разочарованием к сыну смотрел на него. - бестолочь Отец поднялся. Медленно, тяжело, как просыпающийся зверь. - Ты, - сказал он, делая шаг вперед, - наследник Vanderwood Industries. Ты, продолжатель рода, что три поколения строил империю. Ты, скрипач, пианист, который через год будет выступать в лучших залах страны. И ты смеешь стоять передо мной и говорить, что второе место это не так плохо? Кериан просто молча смотрел в пол Отец остановился в двух шагах от него. - Ты ничего до сих пор не понял, - голос отца стал тише, спокойнее. Это было хуже крика. - Ты неисправимый, бестолковый, тупой, Кериан. Ты родился с каким-то изъяном. Я вложил в тебя всё. Лучшие учителя. Лучший инструмент. Десять часов занятий каждый день. А ты вот мне отплатил. Он шагнул к стене, снял с крючка дирижерский смычок. - К стене, сказал Отец. - Нет, ответил холодно Кериан не двигаясь с места. Отец замер, в глазах появилось удивление, и, что-то похожее на страх. - Что ты сказал? - Я сказал: нет, - Кериан смотрел ему прямо в глаза. Голос не дрожал. - Я больше не буду стоять у этой стены. Никогда., - Керри начал пятиться назад, к выходу, но ворота были закрыты - Ты с ума сошел, - кричала в след мать. - Он убьет тебя. - Ты пожалеешь об этом, — сказал отец, идя за Керри. - Никогда, - ответил Кериан, пятясь назад, пока не уперся в забор с пиками. Отец злобно хехекал, улыбаясь маниакально и смотря на волка. – ну давай, попробуй выйти. Кериан начал перелезать через забор, а отец в след кричал. - ты.., -кричит психозно отец, - выродок ебучий, перейдешь через этот забор и ты больше не мой сын, чтоб ты на пиках этих сдох! Кериан вздрогнул и зацепился бедром о пику, порезавшись, будто скальпель прошелся по бедру, тут же хлынула кровь, но волк смог перелезть через забор и двинулся к Нижнему району, как можно быстрее убегая от дома тиранов, и в поисках нового дома и помощи.