Правила приличия

Лондон в июле пахнет пылью и лицемерием. Этот запах пропитывает тяжелые парчовые шторы в гостиной Блэков, въедается в полированное красное дерево столов и застывает на губах матери тонкой коркой. Регулус знает этот вкус с детства — вкус молчаливого подчинения, вкус фраз «так надо», которую произносят с таким же бесстрастием, как приветствие домовому эльфу, подающему чай. Он сидит на диване, выпрямив спину так, что лопатки почти прорвали тонкую ткань рубашки. Черный шёлк галстука затянут туго, под самое горло, словно удавка. В пальцах он бессмысленно вращает фамильное кольцо, чувствуя, как синий камень холодит кожу. В гостиной душно. Вальбурга ведёт световую беседу с миссис Крауч. Их голоса сливаются в монотонный гул, похожий на жужжание мухи, бьющейся о стекло. Регулус не слушает их. Он смотрит на свои руки, на безупречные манжеты, на как свет пробивается сквозь тяжёлые шторы, ложится белыми квадратами на паркет. Каждый квадрат — это клетка. Их семья, их дом, их ожидания — все это идеальная клетка. Сириус сбежал. Сириус выбрал грязь и свободу, оставив его здесь — заложником, идеальным сыном, наследником, который не посмеет повторить ошибку брата. Миссис Крауч, худая женщина с птичьими чертами лица, что-то говорит о преемственности, о важности поддержания связей. Вальбурга кивает, её губы растягиваются в улыбке. Регулус краем глаза замечает движение в дверях. В гостиную входит Барти Крауч-младший. Его отец, глава Департамента магического правопорядка, следует за ним по пятам. Барти — точная копия своего отца. Такие же светлые, зачесанные назад волосы, такой же жёсткий подбородок, та же маска холодного превосходства. Но в глазах, когда они на мгновение встречаются с глазами Регулуса, вспыхивает что-то иное. Регулус видит там усталость. И что-то ещё, темное и острое, как осколок стекла. Их представляют друг другу, хотя они учились на одном факультете шесть лет и знают друг о друге всё, что положено знать аристократам. Регулус поднимается с дивана, делая шаг вперёд. Его рукопожатие твердое, сухое, идеальное. Ладонь Барти оказывается неожиданно горячей. — Мистер Блэк, — голос Барти ровный, лишенный интонации. — Мистер Крауч, — отвечает Регулус. Вальбурга смотрит на них с довольным видом. Полезные знакомства. Правильные люди. Её план на это лето был прост. Укрепить положения семьи, связать её нитями долга и обязательств с другими домами, которые не посмеют пойти по стопам грязнокровок и предателей. Регулус — её главный козырь. И он будет играть по правилам. Вечер тянется бесконечно. За ужином, в огромной столовой, где их голоса гулко отражаются от высокого потолка. Разговор идёт о политике, о последних указах Министерства и о том, что Тёмный Лорд, несмотря на свою силу, действует слишком вызывающе. Регулус ловит каждое слово, но не вникает в смысл. Он наблюдает за Барти. Тот сидит напротив, рядом с отцом, и методично разрезает мясо на тарелке. Движения его длинных пальцев точны и безжалостны. Он не смотрит на Регулуса, но Регулус чувствует его внимание — тяжёлое, почти осязаемое. Тот давит на плечи, заставляя мышцы спины напрягаться ещё сильнее. После ужина, когда взрослые удаляются в кабинет для «важного разговора», их оставляют в малой гостиной. Здесь темнее, чем в парадных залах. Свет от камина пляшет на позолоченных рамках портретов, оживляя мрачные лица предков. В воздухе пахнет старым деревом и дымом. Они молчат. Минута. Вторая. Тишина становится такой густой, что её можно резать. Регулус стоит у камина, глядя на огонь. Он чувствует, как Барти медленно обходят комнату, разглядывая фамильные реликвии на полках. — Ваш брат, — наконец произносит Барти. Его голос прозвучал резко, как выстрел. — Он выбрал свободу. Регулус не оборачивался. — Мой брат выбрал позор. — Свобода и позор, — Барти усмехается. — Часть это одно и то же, не так ли? Регулус медленно поворачивает голову. Барти стоить вполоборота к нему, и огонь камина выхватывает резкие тени на его лице, делая похожим на старую гравюру. — Вы рискуете, мистер Крауч, — тихо говорит Регулус, чувствуя, как внутри поднимается глухая волна гнева. — Такие речи могут быть неверно истолкованы. — Вашими родителями? — Барти делает шаг к нему, и его тень на стене растет, закрывая собой портрет прабабки. — Или моим отцом? — он останавливается в шаге от Регулуса. — Они хотят видеть в нас марионеток, Блэк. Тянуть ниточки. Наблюдать, как мы кланяемся. Но мне интересно… вы так же хорошо кланяетесь, как держите спину? Регулус медленно поднимает глаза. Они почти одного роста. Он видит свои руки, сжатые в кулаки, видя тонкую нить пульса на виске Барти, слышит треск поленьев в камине. — Я делаю то, что от меня требуется, — произносит он, и его голос звучит глухо. — О, я тоже, — Барти наклоняет голову, и теперь их лица разделяют лишь несколько дюймов. — Я улыбаюсь на приемах, жму руки нужным людям, целую подол мантии моей матери. Я идеальный сын, — он делает паузу, в его голосе проявляется лёгкая хрипотца. — Но внутри я, сгорая заживо. И вы, Регулус Блэк… вы пахнете тем же самым. Гарью. Тем, что тлеет, но ещё не вспыхнуло. Регулус делает вдох. Его лёгкие заполняет запах дыма, горячего воска и чего-то острого, мужского. Его рука, словно сама по себе, поднимается и хватает Барти за лацкан, идеально выглаженный мантии. Ткань мнется под пальцами. — Осторожнее, — шепчет Регулус. — За такие слова можно поплатиться. Барти смотрит на его руку, на смятую ткань. На его губах появляется улыбка — холодная, острая, обнажающая ровные белые зубы. — Поплатиться? — переспрашивает он, накрывая пальцы Регулуса своей рукой. Он не отрывает их, а наоборот, сильнее прижимает к груди. — О, я с неприятием жду этого. В коридоре раздаются шаги. Взрослые возвращаются. Они отскакивают друг от друга за секунду до того, как дверь открывается. Регулус уже стоит у камина, поправляя манжету. Барти — в кресле, с бокалом руке, которого секунду назад там не было. Их лица бесстрастны. Спины прямые. Вальбурга окидывает их довольным взглядом. Идеальные молодые люди. Будущее чистокровных семей. Ночью Регулус не может уснуть. Он лежит в своей спальне, на огромной кровати под балдахином, и смотрит в темный потолок. Пальцы все ещё помнят жар тела Барти через ткань мантии. На губах — его дыхание. Он думает о свободе и позоре, о том, что Сириус выбрал одно, а он, кажется, нащупывает что-то третье.

***

Следующие две недели превращаются в изощрённый танец. Из родители организуют встречу за встречей. Обеды в особняке Краучей, где каждая комната вылизана до стерильного блеска и напоминает музейный экспонат. Приемы у Лестрейнджей, где воздух тяжел от духов и скрытых намеков. Вечера в Блэк-хаусе, где портреты предков кричат о величии крови. Каждый раз их оставляют вдвоём. Каждый раз они играют свои роли. Идеальные наследники, беседующие о квиддича и последней моде в мире магии. Но их руки встречаются в темных коридорах, когда никто не видит. Пальцы Барти сжимают запястье Регулуса с такой силой, что остаются синяки — маленькие, похожие на фиолетовые звёзды. Регулус носит их как тайные знаки отличия, пряча под длинными рукавами. Сегодня — прием в поместье Паркинсонов. Огромный особняк утопает в садах, но сами сады ухожены до неестественности. Каждая ветка пострижена, каждая роза знает своё место. Регулус бродит по лаборанту из живой изгороди, спасаясь от духоты и назойливых разговоров. Солнце клонится к закату, окрашивая всё в цвет засохшей крови. Он находит Барти в глубине сада, у фонтана, который не работает. Статуя ангела с опущенными крыльями выглядит усталой, почти мёртвой. Барти стоит к нему спиной, но оборачивается за секунду до того, как Регулус подходит. Как будто чувствует его присутствие кожей. — Сбежали с приёма? — спрашивает Барти, и в его голосе слышится та же хрипотца, что и в первую ночь. — А вы? — парирует Регулус, останавливаясь рядом. Он смотрит на лицо Барти. За эти две недели он научился читать его. Сейчас в уголке его губ залегла складка — признак усталости. Под глазами — тени. Но глаза горят. В них — всё тот же осколок, только теперь он стал острее. — Я не выношу эти сборища, — говорит Барти. — Эти лица. Эти разговоры. Мой отец сегодня говорил со мной о карьере. О том, что я должен продолжить его дело. Стать таким же… праведным. Последнее слово он выплёвывает как проклятие. Регулус прислоняется плечом к холодному камню фонтана. — Моя мать вчера показала мне список подходящих невест. — Он усмехнулся. — Она уже выбрала для меня жизнь. Расписала её по пунктам. Барти поворачивается к нему. Теперь они стоят лицом к лицу. Между ними только несколько дюймов теплого вечернего воздуха. — И ты примешь? — спрашивает он. Барти впервые перешёл на «ты». Это звучит резко, интимно. Регулус смотрит в его глаза. Там вызов. Там ожидание. — Не знаю, — честно отвечает Регулус. Это вырывается из него помимо воли, ломая привычную маску. — Я не знаю, Барти. Всю жизнь я делал то, что нужно. Я был идеальным сыном, пока Сириус… — он замолкает. — Сириус сбежал, — заканчивает за него Барти. — А ты остался. Потому что ты слабый? Или потому, что ты ждал правильного момента? — А что выбираешь ты? — Регулус перехватывает инициативу. — Твой отец — столп правопорядка. А ты? Ненавидишь своего отца так сильно, как говорят? Барти усмехается. — Я ненавижу его сильнее, чем могу выразить. Иногда мне кажется, что, если я не найду выхода, я взорвусь. Разнесу этот идеальный дом, эту идеальную карьеру, всё, что он построил. — И что же для тебя выход? — голос Регулуса звучит тихо. Барти смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом его рука поднимается, и кончики пальцев касаются щеки Регулуса. Прикосновение холодное, но под ним кожа начинает гореть. — Я думал, что это Темный Лорд, — говорит Барти, и его пальцы скользят по скуле, опускаются к подбородку, приподнимают его. — Сила. Возможность разрушить всё и построить заново. Но потом я увидел тебя на том приёме. Идеального, напряжённого, с этим взглядом… — он замолкает, и его большой палец проводит по нижней губе Регулуса. — Я понял, что хочу не просто разрушить их мир. Я хочу осквернить его. Сделать что-то настолько неправильное, настолько запретное, чтобы они никогда не смогли меня простить. Регулус чувствует, как сердце колотиться где-то в горле. Он знает, что должен отстраниться. Что это безумие. Что за живой изгородью — десятки людей, которые уничтожат их обоих, если узнают. Но он не отстраняется. Вместо этого он приоткрывает губы, впуская палец Барти внутрь, чувствуя соленый вкус его кожи. Барти выдыхает. Громко. С хрипом. Его глаза темнеют, зрачки расширяются, приглушая радужку. — Ты с ума сошел, — шепчет он, но не убирает руку. — Мы оба сошли, — отвечает Регулус. Его язык обводит подушечку пальца Барти. — Давно. Просто прятались. Барти резко выдергивает палец. Он хватает Регулуса за плечи и толкает спиной на холодный камень фонтана. Тот ударяется лопатками, но боли не чувствует. Только жар тела Барти, прижавшегося к нему вплотную. — Если я тебя сейчас поцелую, — Барти говорит прямо в губы, и каждое слово обжигает, — ты уже не сможешь вернуться назад. Ты станешь таким же изгоем, как твой брат. Только хуже. Потому что это не Гриффиндор и не дружба с грязнокровками. Это… это грех, Регулус. — Я знаю, — шепчет Регулус, и в его голосе нет страха. Только давно сдерживаемая, почти болезненная решимость. — Делай. В поцелуе нет ни сладости, ни нежности. Барти целует его так, словно хочет причинить боль. Грубо, жадно, с напором. Его язык вторгается в рот Регулуса. Тот чувствует металлический привкус крови — то ли от укушенной губы, то ли от того, что его собственные десна начали кровоточить от напряжения. Руки Барти сминают безупречную ткань его мантии, забираются под рубашку, впиваются в кожу на талии. Регулус отвечает тем же. Он хватает Барти за светлые волосы, разрушая идеальную прическу, тянет так сильно, что Барти стонет ему в рот. Этот звук, низкий и вибрирующий, пронзает Регулуса насквозь. Он чувствует, как его тело отзывается на него, как кровь приливает к паху, как штаны становятся тесными. Он толкается бедрами навстречу Барти и чувствует, что тот возбуждает так же сильно. — Блэк, — хрипит Барти, отрываясь от его губ и спускается губами к шее. — Ты представляешь, что будет, если нас увидят? — Не останавливайся, — выдыхает Регулус, запрокидывая голову, подставляя горло. Его тело дрожит. Барти впивается зубами в место, где шея переходит в плечо. Боль резкая, яркая. Регулус понимает, что завтра там будет след. Отметина, которую нельзя будет скрыть от матери. Он сжимает пальцы на затылке Барти, прижимая его к себе, заставляя кусать сильнее. — Я хочу, чтобы они знали, — шепчет он. — Я хочу, чтобы они знали, что я не их идеальный сын. Что я… что я твой. Барти поднимает голову. На его губах кровь Регулуса. Глаза — два тёмных провала, в которых нет ничего человеческого, только безумие. — Мой, — соглашается он. — Ты мой, Регулус. И я никому тебя не отдам. Даже если для этого мне придется сжечь их всех. Он снова его целует. Теперь в поцелуе появляется ритм. Грубый. Их бедра двигаются в унисон. Трение сквозь ткань становится почти невыносимым. Регулус чувствует, как близок к разрядке, как всё внутри него сворачивается в тугую пружину. Из-за живой изгороди доносится голос — кто-то из гостей вышел в сад. Они замирают одновременно. Сердце Регулуса колотиться так громко, что кажется, его слышно на весь сад. Барти утыкается лицом ему в плечо, тяжело дыша. Его дыхание обжигает влажную от пота кожу. — Вечером, — шепчет Барти, когда шаги удаляются. — В библиотеке Блэк-хауса. Твоя мать уедет на благотворительный вечер. Я приду. Регулус кивает, не в силах говорить. Он смотрит на свои дрожащие руки, на разорванную манжету, на кровь под ногтями. И впервые в жизни чувствует себя свободным.

***

В библиотеке Блэк-хауса пахнет пылью и запретными заклинаниями. Регулус стоит у окна, смотрит, как дождь барабанит по стеклу и ждёт. В руке у него бокал огневиски — первый в его жизни, который он украл из кабинета отца. Жидкость обжигает горло, но он не чувствует вкуса. Все его чувства сейчас направлены наружу, на каждый шорох в темном доме. Мать уехала. Отец в Министерстве. Кикимер спит в своей каморке. Дом замер в ожидании. Барти появляется без звука. Регулус не слышит ни шагов, ни хлопка трансгрессии — просто чувствует его присутствие. Он оборачивается. Барти стоит в дверном проёме. Капли дождя блестят на его светлых волосах, на плечах черного плаща. — Ты пьешь, — замечает он, делая шаг вперёд. — Впервые, — отвечает Регулус. — Оказывается, это помогает… Немного. Барти подходит ближе. Он забирает из руки Регулуса бокал и допивает одним глотком. Его губы касаются того же места, где только что было губы Регулуса. — Тебе это не нужно, — говорит он, отставляя пустой бокал на полку с древними фолиантами. — Я хочу, чтобы ты был трезв. Чтобы ты помнил каждое мгновение. Регулус чувствует, как ладони холодеют, а внутри разгорается огонь. Не от огневиски. От близости Барти. — Чего ты хочешь? — спрашивает он. Барти не отвечает. Он хватает Регулуса за галстук, дёргает на себя, развязывая узел одним резким движением. Шелк скользит по шее, оставляя горячий след. Барти обматывает галстук вокруг кулака, притягивая Регулуса к себе так, что их лбы почти касаются. — Я хочу сломать тебя, — шепчет он. Его дыхание пахнет виски и мятой. — Я хочу снять с тебя эту маску, эту идеальную оболочку. Я хочу увидеть, что внутри. Что ты прячешь за безупречными манерами и фамильным кольцом. — А если внутри ничего нет? — Регулус усмехается, чувствуя, как галстук натягивается, перекрывая дыхание. — Тогда я это создам, — отвечает Барти и целует его. Теперь в поцелуе нет спешки. Барти медленно, почти лениво, исследует его рот, заставляя Регулуса отвечать, заставляя его язык двигаться в такт. Когда Регулус пытается ускориться, Барти отстраняется, оставляя его с открытым ртом. — Я здесь главный, — в его голосе сталь. — Ты понял? Регулус кивает, чувствуя, как внутри поднимается волна сопротивления. Ему всегда говорили, что он должен подчиняться. Матери, отцу, правилам, традициям. Но сейчас, когда Барти сжимает галстук, он понимает — это другое. Сейчас это не подчинение. Это освобождение. Барти ведёт его к столу, стоящему в центре библиотеки. Темное дерево, инкрустированное серебром, холодное и твердое. Он разворачивает Регулуса спиной к столу и толкает. Регулус падет, край столешницы впивается в поясницу. Барти нависает над ним, удерживая за галстук. Свободной рукой он начинает расстёгивать пуговицы на рубашке Регулуса. Медленно. Очень медленно. Каждая пуговицы открывает полоску бледной кожи. И каждый раз Барти касается её губами, оставляя влажный след. — Страшно? — спрашивает Барти, когда его губы достигают солнечного сплетения. Он чувствует, как тело Регулуса бьёт мелкая дрожь. — Холодно. Барти усмехается и кусает кожу над ребрами. Достаточно сильно, чтобы оставить след. Регулус дёргается, и галстук натягивается сильнее, на секунду перекрывая дыхание. Темнота перед глазами длится мгновение, но этого достаточно, чтобы все чувства обострились до предела. — Лжец, — шепчет Барти, проводя языком по укусу. — Тебе не холодно. Ты боишься. И ты возбужден. Регулус не отвечает. Он смотрит на потолок, на тяжёлую люстру, которая висит прямо над ними. Он думает о том, что если бы предки могли видеть его сейчас — разложенного на фамильном столе, с расстёгнутой рубашкой, с губами, опухшим от поцелуя… Он смеётся. Тихо. — Что смешного? — Барти замирает, поднимая голову. — Я думаю о портретах, — выдыхает Регулус. — Они сейчас, наверно, кричат от возмущения. Барти смотрит на него секунду, а потом улыбается. Эта улыбка меняет его лицо, делая его красивым. Почти человечным. — Значит, нам стоит показать им шоу, — говорит он и стягивает с Регулуса штаны одним рывком. Прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Регулус выгибается дугой. Его член, уже полностью твердый, блестит в тусклом свете, проникающем сквозь шторы. Барти смотрит на него с каким-то хищным выражением. Он проводит пальцем по головке, собирая каплю предэякулята, и подносит палец к губам Регулуса. — Попробуй, — приказывает он. Регулус открывает рот, чувствуя солоноватый вкус на языке. Барти следит за его губами, его дыхание становится тяжелее. — Хороший мальчик, — шепчет он. В этом «хорошем» звучит столько же насмешки, сколько и настоящей похвалы. Он отстраняет. Регулус видит, как Барти достает из кармана плаща маленький флакон. Темное стекло, серебряная пробка. Барти откупоривать его. Запах ладана и мирры наполняют библиотеку. — Что это? — голос Регулуса хриплый. — Зелье, — Барти наклоняется над ним, его лицо оказывается всего в дюйме. — Оно расслабляет мышцы. И усиливает ощущения. Хочу, чтобы ты чувствовал всё. Он капает несколько капель на пальцы. Регулус чувствует, как его руки скользят по внутренней стороне бедер, раздвигают их, поднимают. Стыд, такой острый смешивается с предвкушением. Когда холодные, скользкие пальцы Барти касаются его ануса, Регулус задерживает дыхание. Он ждёт боли, но зелье делает свое дело — мышцы расслабляются, пропуская первый палец внутрь почти без сопротивления. Чувство странное, чужеродное, но не неприятное. Барти двигает пальцем медленно, изучая. — Дыши, — приказывает он, и Регулус послушно выдыхает. Второй палец входит легче. Барти раздвигает их, растягивая. Регулус стонет — от ощущения полноты, от того, как стенки его тела впервые в жизни подчиняются чужой воле. — Ещё, — слышит он собственный голос и не узнает его. Это голос звучит глубже, ниже, полнее. Барти подчиняется. Третий палец входит с лёгким усилием. Теперь Регулус ощущает, как мышцы напрягаются, несмотря на зелье. Но вместо боли — давление, и от этого давления все тело начинает дрожать крупной дрожью. — Смотри на меня, — командует Барти. Регулус подчиняется. В темноте глаза Барти кажутся черными. Он двигает пальцами, находит ту нужную точку и давит. Он заставляет Регулуса выгибаться так резко, что галстук натягивается, и снова перекрывает ему дыханием. Вспышка света, темнота — только от ощущения пальцев Барти внутри него, его дыхания на лице, его запаха. — Теперь ты мой, — говорит Барти, убирая пальцы. Он расстёгивает свои штаны. Регулус слышит шуршание ткань, чувствует, как Барти устраивается между его ног. Барти входит в него. Мир для Регулуса исчезает. Больше нет библиотеки, нет портретов предков, нет улицы за окнами. Есть только это ощущение — быть заполненным, подчинённым, сломанным и собранным заново. Барти двигается медленно, так что каждое его движение отдается в теле Регулуса яркой вспышкой. — Сильнее, — выдыхает Регулус. Руки, до этого безвольно лежащие на столе, поднимаются, хватают Барти за плечи, впиваются в них ногтями. — Сильнее, Барти. Барти повинуется. Ритм ускоряется, толчки становится глубже, жёстче. Стол скрипит под ними. Это звук кажется Регулусу самой сладкой музыкой. Он не закрывает глаза. Он смотрит на Барти. На его лицо, искаженное усилием, на капли пота, стекающие по вискам, на его губы, которые шепчут что-то, чего Регулус не слышит. — Ты… — Барти задыхается, его голос срывается. — Ты чувствуешь это? Регулус чувствует. Он чувствует, как внутри него поднимается волна, горячая, нестерпимая. Он чувствует, как собственный член пульсирует, касаясь живота Барти. Он чувствует, как стенки его тела сжимаются вокруг члена Барти, как мышцы дрожат в унисон. — Барти, — это единственно, что он может сказать. Барти наклоняется, их губы встречаются в поцелуе. Это столкновение зубов, языков, дыхания. В момент, когда языки сплетаются, Барти делает последний, самый глубокий толчок. Регулуса накрывает. Оргазм приходит как удар. Тело выгибается, мышцы сводит судорогой. Он чувствует, как сперма выплескивает на его живот, грудь, галстук, который все ещё сжимает горло. Он слышит собственный крик — приглушённый и горловой — и, чувствует, как Барти кончает внутри него, дрожа, уткнувшись лицом в его плечо. Они лежат так долго. Дождь все идёт. В библиотеке темно. Портреты молчат. Регулус чувствует, как Барти тяжело дышит, как его сердце колотиться в унисон с его собственным. — Что теперь? — шепчет Регулус, когда дыхание выравнивается. Барти поднимает голову. — Теперь мы будем делать то, что захотим, — говорит он. — Мы будем встречаться в укромных уголках. Мы будем притворяться идеальными сыновьями для наших родителей. А по ночам… — он проводит пальцем по губам Регулуса, — по ночам ты будешь моим. А я буду твоим. Пока это не убьет нас. Или пока мы не убьем их. Регулус закрывает глаза. Он думает о матери, которая вернётся утром и увидит синяки на его шее. О Барти, который завтра будет сидеть напротив отца с бесстрастным лицом. О Тёмном Лорде, который обещает свободу тем, кто готов заплатить за неё любую цену. — Хорошо.

***

Середина августа приносит в Лондон невыносимую духоту. Камни домов раскаливаются за ночь, а ночью медленно остывают, выпуская накопленный жар. В особняке Краучей, куда Регулуса пригласили на ужин, всё так же стерильно и холодно. Ужин проходит в формальной тишине. Мистер Крауч-старший говорит о работе, о том, что Министерство наконец начало действовать против сторонников Тёмного Лорда. Его слова падают на стол, как гильотина. Миссис Крауч смотрит в свою тарелку. Барти сидит с каменным лицом. Только пальцы, сжимающие нож, выдают его напряжение. Регулус вежливо улыбается, поддакивает, задаёт правильные вопросы. Он чувствует гнев Барти через стол, его бессилие. И это возбуждает его. Потому что он знает: этот гнев будет обращен на него. Сегодня ночью. После ужина Барти провожает Регулуса до комнаты, которую ему выделили. По дороге они не говорят ни слова. В коридорах нет портретов, только идеально белые стены и мягкий ковёр, поглощающий звук шагов. Когда дверь спальни закрывается за ними, Барти наконец позволяет себе выдохнуть. — Ещё один такой ужин, — говорит он, расстегивая манжеты, — и я убью его. Прямо за столом. — Не убьешь, — Регулус садится на край кровати, наблюдая за ним. — Ты слишком хорошо играешь роль. — А ты? — Барти поворачивается к нему. — Ты тоже играешь. Когда твоя мать говорит, что Темный Лорд — это будущее чистой крови, ты киваешь. Когда она перечисляет имена девушек, достойных стать твоей женой, ты благодаришь. Ты идеальный актёр, Регулус. — Я ношу маску, — спокойно отвечает Регулус. — Так же, как ты. Разница лишь в том, что я знаю, когда самое подходящее время, чтобы её снять. Барти подходит к нему. Останавливается между колен, смотрит сверху вниз. — А сейчас? — спрашивает он, касаясь ворота рубашки Регулуса. — Сейчас подходящее время, чтобы снять? Регулус поднимает на него глаза. В них горит вызов. — А ты заставишь? Это работает. Барти дёргает рубашку, пуговицы разлетаются по комнате, скачут по паркету. Регулус не двигается, позволяя Барти раздать его. Позволяя ему смотреть. Когда рубашка падает на пол, Барти проводит ладонью по его груди, животу, останавливаясь на поясе брюк. — Сегодня, — голос Барти низкий, — я хочу кое-что попробовать. Он отходит к столу, на котором стоит небольшая деревянная шкатулка. Регулус смотрит, как Барти открывает её. Внутри кинжал с рукоятью из черного дерева, несколько флаконов и свёрнутый пергамент. — Что это? — Регулус встаёт с кровати, и подходит ближе. Его тело напряжено. — Старый ритуал, — Барти достает кинжал. Его лезвие блестит в свете свечи. — Он связывает. Не так, как брачные обеты в Министерстве. Сильнее. Регулус берет кинжал из его рук. Лезвие холодное, острое. Он проводит по нему пальцем. На подушечке выступает капля крови. — Ты хочешь связать нас? — Я хочу, чтобы ни один из нас не смог сбежать, — Барти берет его руку и слизывает кровь с пальца. — Я хочу, чтобы это стало реальным. Не просто тайные встречи и опасность быть пойманными. Я хочу, чтобы мы принадлежали друг другу. Навсегда. Регулус смотрит на него долгим взглядом. Он думает о том, что его мать мечтает о таком же — о вечной связи, о союзе, который нельзя разорвать. Но она думает о деньга, о положении, о крови. Барти предлагает ему другое. Свободу через рабство. Цепь, которую они выберут сами. — Что нужно делать? — спрашивает он. Барти достает пергамент. На нем — древние руны, такие же, как в книгах по темной магии, которые Регулус тайком читал в Блэк-хаусе. — Кровь, — говорит Барти. — Наша кровь. И магия. Он расстилает пергамент на кровати, ставит вокруг свечи. Комната погружается в полумрак, тени танцуют на стенах. Регулусу кажется, что он слышит шёпот. — Раздевайся, — командует Барти. Регулус повинуется, сбрасывая остатки одежды. Барти раздевается сам. В свете свечей его тело кажется высеченным из камня. Бледная кожа, темные родинки на плечах, шрам на левом боку. Регулус смотрит на него и чувствует, как внутри разгорается огонь, который всегда зажигает Барти. Барти подходит к нему, берет кинжал. Его рука тверда. — Я сделаю первый разрез, — говорит он. — Ты позволишь? Регулус кивает, чувствуя, как сердце колотиться где-то в горле. Он не боится боли. Он боится того, что после этого ритуала уже не сможет быть прежним. И он хочет этого. Барти проводит лезвием по его левой ладони. Разрез неглубокий, но кровь выступает быстро, собираясь в алую лужицу на коже. Регулус шипит от боли, но не отводит глаз. Барти смотрит на него, и в его глазах — голод. — Моя очередь, — говорит Регулус, забирая кинжал. Он берет руку Барти, такую же бледную, и проводит лезвием по ладони. Кровь выступает почти сразу. Регулус сжимает его ладонь, соединяя раны. Кровь смешивается, стекает по запястьям, капает на пергамент. Пергамент оживает. Руна начинают светиться — тусклым красным светом, который разгорается всё ярче. Комната наполняется гулом. Регулус чувствует, как этот гул проникает в него, заполняя каждую клетку. — Повторяй за мной, — шепчет Барти. Он произносит слова на древнем языке. Регулус повторяет их, не понимая смысла. Свет медленно поднимается вверх, окутывает их руки, тела, соединяет в одно цело. Регулус чувствует Барти. Он чувствует его изнутри. Его гнев, его страх, его желания. Он чувствует, как Барти ненавидит отца. Как он боится стать таким же. Как он хочет разрушить всё, что построил отец, и построить на руинах что-то новое. И Барти чувствует его. Его тоску по брату, который его бросил. Его ненависть к матери, которое превратила его жизнь в клетку. Его желание быть свободным — любой ценой. Когда последнее слово срывается с губ Регулуса, свет гаснет. Комната погружается в темноту, и в этой темноте остаются только они двое. Дыхание. Сердцебиение. Кровь, всё ещё капающая на пергамент. Барти поднимает руку, проводит пальцами по щеке Регулуса. Это прикосновение обжигает. Регулус чувствует его пальцы так, словно они касаются не только кожи, но и чего-то глубоко внутри. — Теперь ты мой, — шепчет Барти. — А ты — мой, — отвечает Регулус. Барти целует его. Магия пульсирует между ними, она ищет выход. Он толкает Регулуса на кровать, на пергамент с их кровь, и нависает сверху, прижимая его руки к изголовью. — Я хочу, — говорит Барти, — чтобы ты чувствовал меня. Он входит в него без подготовки. На этот раз нет зелья, чтобы облегчить путь. Регулус вскрикивает от боли. Эта боль правильная, нужная. Она очищает, она стирает всё, что было до. Она оставляет только Барти, только этот момент, только эту связь. Регулус чувствует пульсацию магии, которая соединяет их, чувствует, как она течет по венам, как она ищет слабые места, чтобы укрепить их. Он чувствует мысли Барти — обрывки образов, эмоций, желаний. И среди них — он сам. Регулус, каким его видит Барти. Сломанный. Идеальный. Его. Барти меняет ритм. Теперь каждое его движение — это удар, который разрывает тишину комнаты. Кровать скрипит, свечи мигают, тени на стенах пляшут в безумном танце. Регулус чувствует, как его тело приближается к грани, как внутри него нарастает та самая волна, готовая захлестнуть его с головой. Но Барти останавливается. В тот самый момент, когда Регулус уже готов кончить. Барти выходит из него, оставляя пустоту, которая хуже боли. — Нет, — выдыхает Регулус, пытаясь притянуть его обратно. — Не так быстро, — Барти смотрит сверху вниз. Его лицо в тени, только глаза горят. — Проси. Регулус сжимает зубы. В нем борются две стороны. Одна состоящая из гордости, воспитанная годами, а вторая — желания, которое сейчас сильнее всего. — Пожалуйста, — шепчет он. — Громче, — Барти проводит пальцем по его члену. Регулус дёргается, как от удара. — Пожалуйста, — Регулус повторяет громче. Слезы наворачиваются у него на глазах. От унижения, от желания, от бессилия. Барти наклоняется, целуя его в лоб. — Мой, — говорит он, входя одним движением. Оргазм накрывает Регулуса мгновенно. Он кончает с криком, чувствуя, как его тело сжимается вокруг Барти, как магия между ними пульсирует, закрепляя связь. Барти кончает слалом, утыкаясь лицом в его шею. Они лежат в темноте, тяжело дыша. Пергамент под ними светится последний раз, а потом