Боль потери

Скорпиус сидел на диване в гостиной и читал книгу. Внезапно его окликнули. — Тебя Слагхорн ищет, — это был староста Флинт.  — Зачем? — спросил Скорпиус, откладывая чтиво и вставая с дивана. — Не знаю, но он ждет тебя в кабинете директора.  — Хорошо, — немного взволнованно произнёс Малфой.   Обычно их декан не ждал своих студентов в кабинете директора, но почему-то сейчас профессор был там. Это вызывало в нем странное волнение. Скорпиус конечно, не был образцовым студентом, хоть и успеваемость у него на уровне, но нашкодить он любил. Однако обычно всё это заканчивалось замечанием декана в классе зелий. Кабинет директора встретил его запахом воска и старого дерева. Портреты, обычно шушукающиеся, замерли, провожая его любопытствующими взглядами. Минерва МакГонагалл сидела за своим столом, но не в привычной позе начальницы, а чуть наклонившись вперед, опираясь на костяшки пальцев. Рядом с ней, тяжело вздохнув, возвышался Гораций Слагхорн. Его обычно румяное лицо казалось серым, а усы печально обвисли. — Мистер Малфой, — голос МакГонагалл прозвучал тише, чем обычно, в нем не было привычной стальной ноты. — Присядьте. Скорпиус не сел. Он замер в двух шагах от стола, чувствуя, как деревянный пол уходит из-под ног. Что-то было не так. Что-то было ужасно, катастрофически не так. Директор сделала паузу, и Скорпиус вдруг понял, что она медлит. Минерва МакГонагалл, которая никогда не медлила, сейчас подбирала слова. — Мне только что сообщили из Малфой-Мэнора. Ваш отец… — она на мгновение сжала губы, — Драко Малфой связался с нами через каминную сеть. Он просил отпустить вас немедленно. Сердце пропустило удар, затем забилось где-то в горле, крупно и больно. — Ваша мать, — продолжила МакГонагалл, и в ее строгих глазах Скорпиус увидел то, что никогда не думал там увидеть: жалость. — Астория Малфой… она очень больна. Ваш отец сказал… ей осталось недолго. Слова падали в ватную тишину, но звучали они как камни. «Недолго». Что значит «недолго»? Еще на прошлой неделе мама прислала ему письмо с засушенным цветком белой розы и припиской: «Жду тебя на Рождество, мой хороший. Испечем яблочный пирог». Она всегда пекла яблочный пирог. Даже когда у нее болела голова. Даже когда папа шепотом говорил ей «ложись, не вставай». Скорпиус почувствовал, как пол под ним качнулся. Или это сам он качнулся. Слагхорн сделал шаг вперед, словно боясь, что мальчик упадет. — Я… — голос Скорпиуса прозвучал чужим, хриплым. Он облизал пересохшие губы. — Я не понимаю. Она… она чувствовала себя лучше. Она писала, что чувствует себя лучше. Он смотрел на МакГонагалл, ожидая, что она скажет: «Ошибка, мистер Малфой. Ложная тревога». Но директор молчала, и в этом молчании было страшное подтверждение. — Сынок, — голос Слагхорна прозвучал неестественно мягко. — Иногда это случается внезапно. Ваш отец сказал, что целители ничего не могут сделать. Вам нужно быть дома. Дома. Слово ударило наотмашь. Дом без мамы — разве это дом? — Ступайте в свою спальню, — распорядилась МакГонагалл, и в ее голосе на секунду вернулась привычная командная интонация, за которую Скорпиус мысленно ухватился, как за соломинку. — Соберите вещи. Самые необходимые. Как только вы будете готовы, возвращайтесь. Время… время не ждет. Он вышел из кабинета, не чувствуя ног. Каменные ступени винтовой лестницы проплывали мимо него, как во сне — в том дурном сне, когда бежишь, а ноги вязнут в патоке. В коридорах замка было людно, но он никого не видел. Перед глазами стояло одно: мамины руки, перебирающие сушеную лаванду в шкафу; мамин смех, когда он в детстве запустил летучую мышь в гостиную. Он не помнил, как добрался до подземелий. Слизеринская гостиная встретила его зеленоватым полумраком и тишиной — сейчас здесь никого не было, только потрескивал огонь в камине, да от воды у окон тянуло сыростью. — Скорпиус! Альбус Поттер вынырнул из-за кресла у камина, отложив в сторону раскрытую книгу по зельеварению. Его глаза — такие же зеленые, как у отца, но куда более тревожные — быстро пробежали по лицу друга. Скорпиус знал, как он выглядит сейчас: белый как мел, с застывшими глазами. — Что случилось? Я искал тебя везде! Флинт сказал, что тебя вызывал декан к директору. Что… — Мама умирает, — перебил Скорпиус. Два слова. Он сказал их ровным, пустым голосом, даже не взглянув на Альбуса. Просто прошел мимо к своей кровати, достал дорожный чемодан и начал складывать вещи. Альбус молчал. Скорпиус слышал за спиной его сбивчивое дыхание, но не оборачивался. Руки двигались сами: мантия, пара сменных рубашек, учебники? Нет, учебники не нужны. Зачем учебники, если… — Скорп, — голос Альбуса дрогнул, и в следующую секунду друг оказался рядом. — Что мне сделать? Скажи, что мне сделать? Скорпиус не ответил. Он механически сунул в чемодан чистые носки, шарф. Мысли были где-то далеко — в Малфой-Мэноре, в комнате с высокими окнами, где мама часто сидела у камина с книгой. — Я… — он замер на секунду, глядя на деревянную рамку на тумбочке. На колдографии мама смеялась и махала ему рукой, ветер трепал ее тёмные волосы. — Я не знаю, что брать. Альбус, я не знаю, что брать. В голосе впервые прорезалась растерянность. Альбус тут же схватил с полки его любимый свитер — тот, что так тщательно выбирала мама — и сунул в мешок. — Это. Это точно. И амулет, который она подарила, — Альбус говорил быстро, деловито, стараясь не смотреть другу в глаза, потому что знал: если посмотрит, то сам не сдержится.  Они собирались молча, вместе. Альбус подавал вещи, Скорпиус укладывал. Иногда их руки сталкивались, и тогда Скорпиус на секунду замирал, чувствуя тепло живого человека рядом. В эти секунды к горлу подступал ком, но он глотал его, не позволяя себе развалиться на части. Когда чемодан был закрыт, Альбус не отошёл. Он подхватил ручку, словно собирался нести его сам. — Я провожу тебя. Скорпиус кивнул. Слов не было. Они шли по коридорам Хогвартса, и каждый шаг отдавался в висках. Скорпиус не смотрел по сторонам — только вперед, на каменную лестницу, что вела к башне директора. Альбус шел рядом, не отставая ни на шаг, и его присутствие было единственной реальной вещью в этом вдруг ставшем нереальным мире. У самого входа в кабинет директора, когда Скорпиус уже занес ногу на первую ступень, Альбус вдруг резко остановил его. — Стой. Скорпиус обернулся. Альбус смотрел на него снизу вверх, и в его глазах блестело что-то предательское, что он изо всех сил пытался спрятать. — Скорп. Ты… ты справишься. И я… я буду здесь. Когда ты… когда вернешься. Я буду. Он не стал говорить ничего про «все будет хорошо» — это было бы ложью, и оба это знали. Вместо этого Альбус шагнул вперед и обнял друга. Крепко, по-мальчишески, с силой, от которой хрустнули позвонки. Скорпиус на секунду замер, а потом руки сами поднялись и сжались на спине Альбуса. Он уткнулся лицом в чужое плечо и позволил себе один-единственный короткий выдох, похожий на всхлип. Они простояли так всего несколько мгновений. Потом Скорпиус отстранился первым. Кивнул, не доверяя голосу, и начал подниматься по лестнице. Гаргулья пропустила его без пароля. Наверху, у камина, уже ждали двое. Гораций Слагхорн стоял ближе к выходу, засунув большие пальцы за жилетку. Увидев Скорпиуса, он сделал шаг вперед, и его водянистые глаза, обычно веселые и хитрые, сейчас были серьезны и полны сочувствия. — Скорпиус, — он положил тяжелую, мясистую ладонь на плечо тринадцатилетнего мальчика и сжал так крепко, что это почти причиняло боль. Но боль эта была правильной, живой, она отрезвляла. — Вы — мой студент. Мой слизеринец. И я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось… вы не один. Мы все с вами. Ваша мать… — он запнулся, сглотнул, — Астория прекрасная женщина. Мужайтесь. Скорпиус посмотрел на него снизу вверх и увидел в этих старческих глазах что-то, чего раньше не замечал: искреннюю человеческую боль. Слагхорн знал его мать. Помнил её еще школьницей. И сейчас он держался за плечо её сына, словно пытался передать ему часть своей стойкости. — Спасибо, профессор, — сумел выговорить Скорпиус. Голос сел, но слова прозвучали. МакГонагалл подошла к нему с другой стороны. Директор не стала обнимать и не стала говорить лишних слов. Она лишь положила руку ему на плечо поверх ладони Слагхорна, и в этом жесте было столько достоинства и силы, что Скорпиус невольно выпрямился. — Мистер Малфой, — сказала она твердо. — Камин настроен на Малфой-Мэнор. Ваш отец ждет вас. Передайте ему… — она на мгновение замялась, — передайте, что в Хогвартсе всегда будут рады видеть миссис Малфой, как только ей станет лучше. «Как только ей станет лучше». Ложь во спасение. Но Скорпиус был благодарен ей за эту ложь. Он шагнул в зеленое пламя, бросив последний взгляд на двух профессоров, стоящих плечом к плечу. Слагхорн сжимал руки, Макгонагалл смотрела прямо ему в глаза, и в её строгом взгляде читалось: «Держись». — Малфой-Мэнор! — крикнул Скорпиус, и пламя взметнулось вверх, сжигая картинку Хогвартса. Зеленое пламя взметнулось в последний раз, и Скорпиуса вытолкнуло из камина Малфой-Мэнора с такой силой, что он едва удержался на ногах. Чемодан выпал из рук, глухо ударившись о каменный пол, но Скорпиус даже не заметил этого. Тишина. Она ударила его первой, оглушительнее любого звука. В Хогвартсе всегда было шумно — потрескивали свечи, шептались портреты, где-то вдалеке смеялись студенты. Здесь же стояла такая тишина, какой он не помнил никогда. Даже часы в углу гостиной, те самые старинные напольные часы с маятником, которые тикали всю его жизнь — сейчас молчали. Словно сам дом затаил дыхание. Скорпиус огляделся. Гостиная тонула в полумраке, шторы были задернуты, и лишь несколько свечей на каминной полке мерцали слабым, дрожащим светом. В воздухе пахло пылью и… чем-то чужим, горьким, чем-то, отчего сжималось сердце. Лекарствами. Запах лекарств пропитал стены, ковры, тяжелые бархатные портьеры — всё, словно сам дом болел вместе с хозяйкой. — Хозяин Скорпиус! Резкий хлопок аппарации разорвал тишину, и Скорпиус вздрогнул, обернувшись. Домовый эльф Тинки — маленькая, с огромными карими глазами, которые сейчас казались еще больше на ее осунувшемся лице — стояла в двух шагах от него, судорожно сжимая край маленького платья. Ее длинные уши печально обвисли, а нос подрагивал, словно она едва сдерживала слезы. — Тинки ждала, — голос эльфийки дрожал, она говорила быстро-быстро, как всегда, когда волновалась, но сейчас в этой торопливости сквозило отчаяние. — Хозяин Драко сказал, чтобы Тинки встречала молодого хозяина. Тинки всё время ждала. — Тинки, — голос Скорпиуса прозвучал хрипло, чужеродно. — Где они? Эльфийка моргнула, и слеза покатилась по ее морщинистой щеке. — Миссис в своих покоях. И мистер Малфой там же. Они… — Тинки запнулась, ее голос упал до шепота, — они ждут только молодого хозяина. «Только молодого хозяина». Слова упали в тишину, и он понял их смысл. Мама ждала только его. Не целителей. Не родственников. Только его. Он побежал. Ноги сами несли его по знакомому коридору, мимо портретов, которые впервые в жизни молчали, не окликая его, не желая доброго утра. Они тоже знали. Портреты всегда знали. Скорпиус взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени, и его дыхание рвалось из груди тяжелыми, прерывистыми рывками. В висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Коридор на втором этаже тонул во мраке. Кто-то — наверное, отец — задернул все шторы, словно пытался спрятаться от света. Дверь в мамину спальню была приоткрыта, и из щели пробивался слабый, неровный свет свечей. Скорпиус толкнул дверь, и она с тихим, жалобным скрипом отворилась, словно сама комната стонала. Он вошел. И замер. Первое, что он увидел — отца. Драко Малфой сидел в кресле у кровати, но это был не тот отец, которого Скорпиус знал. Не тот подтянутый, всегда безупречно одетый мужчина с аккуратно зачесанными светлыми волосами, который делал замечание, если галстук был завязан недостаточно ровно. Перед ним сидел чужой человек. Волосы Драко — длинные, спутанные, они давно не знали расчески — падали на лицо неряшливыми прядями, в которых серебрились седые нити. Он был небрит — темная щетина покрывала его осунувшиеся щеки и глубокие впадины под скулами, придавая лицу болезненный, почти дикий вид. Его манжета была расстегнута, рубашка измята, словно он носил ее уже несколько дней подряд. Драко сидел с закрытыми веками. А потом Скорпиус опустил взгляд ниже и увидел их руки. Драко держал ладонь Астории в своих — больших, побелевших руках, сжимал ее так бережно, словно она была из хрупкого стекла, которое могло рассыпаться от любого неосторожного движения. Он поднес эту тонкую, почти прозрачную кисть к своим губам и просто сидел так, неподвижно, прижавшись к ней, как к святыне. Как будто если он отпустит, если перестанет чувствовать ее тепло, она исчезнет навсегда. — Папа, — прошептал Скорпиус, но Драко не пошевелился. Он не слышал. Или не хотел слышать. Весь мир для него сейчас сузился до одной-единственной точки — до этой хрупкой руки, до слабого биения пульса под бледной кожей. Скорпиус перевел взгляд на кровать. И мир рухнул. Он знал, что мама больна. Он знал, что проклятие крови, доставшееся ей от предков, медленно уничтожало ее организм. Но знать — это одно. Видеть — совсем другое. Астория Малфой, его мама, которая всегда была такой красивой, такой светлой, с волосами цвета коры дуба и смеющимися глазами, — сейчас она была неузнаваема. Ее лицо, всегда такое живое и выразительное, превратилось в восковую маску, обтягивающую острые, выступающие скулы. Кожа — мертвенно-бледная, с синеватыми тенями под глазами и у висков, казалась почти прозрачной, и под ней угадывалась сетка тонких вен. Ее волосы, которыми она так гордилась, в которые он так любил зарываться лицом в детстве, чувствуя их мягкость и запах лаванды — превратились в солому. Тусклые, ломкие, разметались по подушке безжизненным ореолом, и Скорпиус с трудом узнавал в них те самые шелковистые пряди, которые мама иногда задумчиво накручивала на палец, читая ему на ночь сказки. Она была ужасно, нечеловечески худа. Худоба эта была страшной — не той естественной, которую можно скрыть под одеждой, а той, что бросается в глаза сразу, причиняя физическую боль тому, кто смотрит. Руки, лежащие поверх тонкого одеяла, казались почти бесплотными — кости, обтянутые кожей, с выступающими суставами, на которых когда-то сверкали кольца, подаренные отцом. Сейчас кольца были сняты — наверное, чтобы не соскальзывали с исхудавших пальцев. Скорпиус почувствовал, как что-то внутри него сломалось. Не согнулось, не треснуло — именно сломалось с хрустом, от которого захотелось закричать. Но крик застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм. А потом мама открыла глаза. И в этом мертвенно-бледном лице, в этой восковой маске, которую оставила болезнь, ее глаза зажглись. Они были теми же — серо-голубыми, с глубокими, теплыми искрами внутри, которые он знал с самого рождения. В них не было боли, не было усталости, не было страха. В них была только любовь. Такая огромная, такая яркая, что она, казалось, освещала всю комнату сильнее всех свечей, зажженных в Малфой-Мэноре. Она смотрела на него. Только на него. И в этом взгляде не было ни капли жалости к себе — только нежность, только бесконечное «я тебя люблю», сказанное без единого слова. — Скорпиус, — выдохнула она. Голос был слабым, едва слышным, но в нем звенела та же теплота, что и в глазах. Звук ее голоса стал последней каплей. Драко вздрогнул и поднял голову. Его глаза — пустые, красные от бессонницы, с темными кругами под ними, такими глубокими, что казались провалами — уставились на сына. В них не было ничего. Ни боли, ни надежды, ни узнавания. Только усталость — такая всепоглощающая, что Скорпиусу показалось, будто отец постарел на сотню лет за эти несколько дней. Он смотрел на сына, но не видел его — он все еще был там, в своей молитве, прижимая к губам руку жены, боясь отпустить. Скорпиус не помнил, как оказался у кровати. Ноги подкосились сами, и он рухнул на колени — так резко, что боль от удара с камнем пола пронзила коленные чашечки, но он не почувствовал ничего. Он схватил мамину руку — вторую, ту, что не держал отец — и едва не закричал от того, какой она была холодной. Холод пробирался сквозь его пальцы, полз по руке выше, к сердцу, и он изо всех сил сжимал эту тонкую, бесплотную кисть, пытаясь согреть ее своим теплом. — Мама, — вырвалось из него. Голос сорвался, превратившись в детский, испуганный писк, которого он сам от себя не ожидал. — Мама, мамочка… Слезы хлынули потоком. Он не мог их остановить, не пытался даже. Они застилали глаза, текли по щекам, капали на одеяло, на мамину руку, и он сжимал эту руку все крепче, словно мог удержать ее в этом мире силой своей любви. — Мамочка, я здесь, я пришел, я… мама… Слова путались, превращаясь в бессвязный, сбивчивый шепот, в котором тонуло одно-единственное «мама», повторяющееся снова и снова, как заклинание. Он плакал как ребенок — без стеснения, без попыток взять себя в руки, всем телом сотрясаясь от беззвучных рыданий. Его плечи тряслись, дыхание перехватывало, и он прижимался лбом к маминой руке, чувствуя под губами ледяную кожу и выступающие кости. — Мама, почему ты не сказала? Я бы раньше... раньше пришел... Он не понимал, что говорит. Слова рождались сами, бессвязные, виноватые, полные детского ужаса перед неизбежным, который не в силах осознать даже взрослый, что уж говорить о тринадцатилетнем мальчишке. Рука Астории — та, что лежала в руках Драко — шевельнулась, и отец наконец разомкнул хватку, позволив её кисти подняться. Пальцы — такие слабые, такие тонкие — коснулись волос Скорпиуса, и он почувствовал это прикосновение сквозь рыдания, сквозь слезы, сквозь всю боль, разрывающую его изнутри. — Тише, — прошептала она. Голос был едва слышен, но в нем звучала та спокойная, нерушимая сила, которая была в ней всегда. Та самая, что позволяла ей улыбаться, когда все вокруг говорили, что надежды нет. — Тише, мой хороший. Ее пальцы скользили по его волосам — слабо, почти невесомо, но этот жест был таким знакомым, таким родным, что Скорпиус зарыдал еще сильнее. Она гладила его так же, как в детстве, когда он просыпался от кошмаров и прибегал в ее спальню, и она брала его к себе в кровать, укутывала одеялом и гладила по голове, напевая что-то тихое и спокойное. — Не плачь, мой хороший, — ее голос дрогнул, но улыбка — та самая улыбка, которую он знал с рождения — не исчезла с ее губ. Она была слабой, едва заметной на бледном лице, но в ней было столько тепла, что Скорпиус физически чувствовал, как оно разливается по груди, согревая сердце. — Я так ждала тебя. Знала, что ты придешь. — Я здесь, мама, — выдохнул он, поднимая заплаканное лицо. Его глаза встретились с ее глазами — яркими, живыми, горящими тем ровным, неугасимым светом, который не смогла погасить даже болезнь. — Я здесь, я больше никуда не уйду. Я буду с тобой всё время. Плевать на школу. Астория покачала головой — чуть-чуть, едва заметно, но жест был твердым. — Ты должен учиться, — сказала она, и в ее голосе на мгновение проступила та самая мама, которая ворчала, если он забывал убрать свою метлу, после полётов. — Ты не можешь бросить школу из-за меня. — Плевать! — выкрикнул Скорпиус, и его голос сорвался на хрип. — Плевать на Хогвартс, на все! Мама, я не оставлю тебя, не сейчас, не… Она мягко сжала его пальцы — так слабо, что он едва это почувствовал, но этот жест заставил его замолчать. — Посмотри на меня, — попросила она, и он послушался. В ее глазах не было слез — она уже выплакала их, наверное, за те долгие ночи, что провела здесь, в этой постели, глядя в потолок и думая о нем. — Мой Скорпиус. Ты вырос таким красивым. Я так горжусь тобой. Она хотела сказать что-то еще, но дыхание перехватило, и она замолчала, прикрыв глаза. Драко, сидевший рядом как каменное изваяние, вдруг ожил — его руки сжались, и он подался вперед, вглядываясь в ее лицо с такой напряженной, отчаянной надеждой, что Скорпиусу стало страшно. — Астория, — голос отца был низким, сорванным, таким, каким Скорпиус никогда его не слышал. — Тише, не говори много, тебе нужны силы. Она открыла глаза и посмотрела на мужа. И в этом взгляде было столько любви, столько благодарности и столько прощания, что Драко, казалось, перестал дышать. — Я еще не наговорилась, — прошептала она одними губами, и уголки ее рта приподнялись в слабой улыбке. — Я хочу смотреть на вас. На вас обоих. И разговаривать с вами обоими. Скорпиус сжал ее руку сильнее, чувствуя, как под пальцами бьется слабый, едва уловимый пульс. Он не отпустит. Он будет держать ее так долго, сколько сможет. Он будет сжимать эту холодную, тонкую кисть, будет гладить ее пальцы, будет смотреть в ее глаза, пока они смотрят на него. Драко протянул руку поверх одеяла и накрыл ладонью сжатые руки сына и жены. Его пальцы дрожали — крупная дрожь, которую он не мог контролировать. Скорпиус поднял глаза и встретился взглядом с отцом. В пустых, красных глазах Драко наконец-то появилось что-то живое — боль, такая огромная, что она не помещалась в нем, распирала изнутри, но он держался, держался ради нее, ради этого момента, когда они втроем сидели в тишине спальни, держась за руки, и время вокруг них остановилось. Астория смотрела на них — на сына и на мужа — и в ее угасающих глазах горел тот самый свет, который, Скорпиус знал, не погаснет никогда. Даже когда ее не станет. Даже когда пройдут годы. Он будет гореть в нем всегда. — Мои мальчики, — прошептала она так тихо, что он прочитал это скорее по губам, чем услышал. — Самые лучшие мальчики на свете. Скорпиус прижался щекой к ее руке, чувствуя холод ее кожи, и закрыл глаза. Он не знал, сколько времени они просидели так — минуты, часы, вечность. Он знал только, что не отпустит. Никогда. В комнате было тихо. Только дыхание Астории — слабое, прерывистое — нарушало эту тишину, да тяжелое, сдавленное дыхание Драко, да всхлипы, которые Скорпиус не мог сдерживать. — Ты принес мне цветок? — вдруг спросила мама, и в ее голосе прозвучала та самая легкая, шаловливая нотка, которая всегда появлялась, когда она просила что-то принести из сада. Скорпиус поднял голову, не понимая. — Цветок, — повторила она, и в ее глазах мелькнуло что-то детское, почти озорное. — Я же всегда просила тебя приносить мне цветы. А ты забыл. Он не забыл. Он просто не подумал. В голове была только одна мысль — добраться, успеть, быть рядом. Но сейчас, глядя в эти светящиеся глаза, он понял, что она не упрекает его. Она просто шутит. Она, умирающая, истощенная, едва дышащая, все еще пытается шутить для него. Чтобы он не боялся. Чтобы он запомнил ее улыбающейся. — Я принесу, — выдохнул он, сжимая ее руку. — Я принесу целый сад, мама. Самые красивые. Ты только… Он не смог договорить. Горло сдавило, и слова застряли в нем, превратившись в беззвучный крик. — Я подожду, — просто сказала Астория. — Я умею ждать. Она не сказала «я буду ждать». Она сказала «я умею ждать». И Скорпиус понял, что она не обещает ему будущего, которого не может быть. Она просто говорит, что сейчас — здесь, с ними — она не торопится уходить. Драко поднес ее руку к губам и поцеловал — долго, бережно, закрыв глаза. Когда он открыл их снова, в них стояли слезы. Скорпиус впервые в жизни видел, как плачет его отец. — Я здесь, — прошептал Драко. — Я с тобой. Мы с тобой. Астория улыбнулась, и в этой улыбке была вся она — вся жизнь, вся любовь, которую она дарила им столько лет. — Знаю, — сказала она. — Я всегда знала. И они сидели втроем, держась за руки, в тишине спальни, где время замерло. Она чувствовала это. Это было похоже на то, как если бы кто-то медленно, неумолимо выдувал свечу изнутри. Магия — та самая, что текла в её крови с рождения, та, что была проклята ещё задолго до того, как она появилась на свет — уходила. Она ощущала, как силы покидают тело, как конечности становятся тяжелыми и в то же время пустыми, словно налитыми не кровью, а холодным, прозрачным стеклом. Но она держалась. Скорпиус был здесь. Его рука — такая тёплая, такая живая — сжимала её пальцы, и этот жар проникал сквозь ледяную кожу, давая силы оставаться. Держаться. Ещё немного. Всего немного. Астория смотрела на сына сквозь пелену, которая то сгущалась, то рассеивалась, и в груди её разливалось тепло, не имеющее ничего общего с магией. Это было то самое чувство, ради которого она пошла против всего — против проклятия, против целителей, против страха в глазах Драко, когда он умолял её не рисковать. Она помнила тот разговор. Каждое слово. — Астория, прошу тебя. — Драко стоял на коленях перед ней, и в его серых глазах стояла такая мольба, что у неё разрывалось сердце. — Целители сказали… беременность может ускорить проклятье. Твоё тело не выдержит. Ты… — Я хочу ребёнка, — ответила она тогда. Её голос был тихим, но в нём звучала сталь, которую он так редко в ней слышал. — Твоего ребёнка, Драко. Нашего. — Я не переживу, если потеряю тебя, — прошептал он, и его руки сжали её ладони так крепко, что побелели костяшки. — Ты нужна мне. Ты нужна мне больше, чем… — А ты нужен мне, — перебила она, наклоняясь к нему. — И я хочу частичку тебя. Частичку нас. Пожалуйста. Позволь мне побыть эгоисткой. Хотя бы раз. Он плакал тогда. Плакал, уткнувшись лицом в её колени, а она гладила его светлые волосы и думала о том, что никогда ни о чём не жалела так сильно, как о том, что не может подарить ему спокойную, счастливую жизнь без этого проклятия, висящего над ней с рождения. И она стала эгоисткой. Она сделала так, как хотела она. Потому что внутри неё горело такое огромное, неутолимое желание — родить ребёнка от этого мужчины, которого она любила больше жизни, что никакие страхи, никакие проклятия не могли его остановить. А потом появился Скорпиус. Она помнила его первое дыхание — громкое, требовательное, полное жизни. Помнила, как ведьма-повитуха положила маленький, сморщенный комочек ей на грудь, и этот комочек открыл глаза — серые, точь-в-точь как у Драко. И в этот момент она поняла, что никогда, ни за что не пожалеет о своём выборе. Никогда. Её малыш. Её маленький Скорпиус. Она растила его с такой любовью, что иногда сама удивлялась — откуда в ней, истощённой, больной, берётся столько сил? Она вставала по ночам, когда он плакал, качала на руках, напевая старые колыбельные. Она держала его за руку, когда он делал первые шаги, и сердце её замирало от счастья. Она сидела с ним в саду, показывая, как цветы тянутся к солнцу, и объясняла, что даже в самой тёмной земле может прорасти что-то прекрасное. Она вкладывала в него всю себя, каждую каплю жизни, которая у неё ещё оставалась. И если проклятие ускорилось — что ж. Она заплатила эту цену с радостью. Потому что взамен получила его. Своего мальчика. Своего Скорпиуса. И сейчас, глядя на него — такого большого, такого красивого, с этими светлыми волосами, которые она так любила расчесывать в детстве, с этими глазами, в которых отражалась вся их семья — она чувствовала только одно: благодарность. Бесконечную, всепоглощающую благодарность за каждую минуту, проведённую с ним. Она перевела взгляд на Драко. На своего Драко. Того самого мальчика, которого заметила ещё в Хогвартсе, когда все остальные видели только наследника Малфоев, надменного слизеринца. И после войны, она смогла разглядеть его получше. Увидела того, кем он был на самом деле — испуганным, изломанным, запутавшимся. Увидела, как он боится собственной тени, как старается быть тем, кем от него хотят, и как ненавидит себя за это. Она увидела в нём свет. И полюбила этот свет так сильно, что посвятила ему всю оставшуюся жизнь. — Мои мальчики, — прошептала она, и её губы дрогнули в улыбке. — Самые лучшие мальчики на свете. Скорпиус всхлипнул, прижимаясь щекой к её руке. Его слёзы капали на её кожу, и каждая капля была горячей, почти обжигающей. Драко сидел неподвижно, вцепившись в её другую руку, и его лицо было белым как мел. — Мама, — голос Скорпиуса ломался, превращаясь в детский, испуганный шёпот. — Мама, не уходи. Пожалуйста. Я… я не смогу без тебя. Сердце сжалось так сильно, что на мгновение стало трудно дышать. «Не смогу без тебя» — она знала это чувство. Знала, как это — терять. Но сейчас она не могла позволить себе думать об этом. Не могла позволить себе сожалеть. — Посмотри на меня, Скорпиус, — сказала она, и её голос, слабый и тихий, вдруг обрёл ту самую материнскую твёрдость, которая не терпела возражений. Он поднял голову, и она увидела его заплаканное лицо — красные глаза, распухший нос, дрожащие губы. Она улыбнулась ему той самой улыбкой, которая всегда была только для него. — Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею. Ни об одной минуте. — Мама… — Я не жалею, что родила тебя, — продолжала она, и её голос окреп, набрал силы откуда-то из глубин её существа. — Ты слышишь меня? Если бы у меня была возможность… если бы я могла вернуться назад, в тот день, когда мы с твоим отцом говорили… — она запнулась, перевела дыхание. — Я сделала бы тот же выбор. Каждый раз. Каждую минуту. Без раздумий. Слёзы покатились по её вискам, скатываясь в волосы, и она не пыталась их остановить. Они были солёными, горячими, и в них было всё — и боль, и счастье, и любовь, и прощание. — Ты — лучшее, что было в моей жизни, — прошептала она. — Ты и твой отец. Она повернула голову — каждое движение давалось с трудом, словно шея налилась свинцом — и встретилась взглядом с Драко. Он смотрел на неё, и его глаза наполнились болью. Такой огромной, что она едва помещалась в них. — Драко, — позвала она, и её рука — та, что он держал в своих — слабо шевельнулась. Он понял без слов. Поднёс её ладонь к своим губам, поцеловал, прижался щекой, и она почувствовала, как его слёзы падают на кожу. — Я самая счастливая женщина на свете. Ты знаешь это? — Не говори так, — его голос сорвался, превратившись в хрип. — Не говори, будто… — Я счастлива, — перебила она, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая всегда появлялась, когда она была уверена в своих словах. — Потому что у меня был ты. Потому что ты подарил мне его. — Она перевела взгляд на Скорпиуса, на светлые волосы, на любимое лицо. — Потому что у меня была эта жизнь. С вами. Она чувствовала, как силы покидают её. Не постепенно, не по капле — а рывками, словно кто-то выдёргивал из неё последние нити, связывающие с этим миром. Магия уходила, унося с собой тепло, унося с собой боль, унося с собой всё, что держало здесь. — Я люблю вас, — сказала она, и эти слова были самыми важными. Самыми последними. Самыми правдивыми. — Обоих. Так сильно… так сильно, что… Дыхание перехватило. Грудь сдавило, и она поняла — всё. Больше нет. Силы кончились. — Я люблю… — прошептали её губы, и этот шёпот был таким тихим, что его можно было принять за дуновение ветра. Её руки обмякли. Сразу обе — и та, что лежала в руках Драко, и та, что сжимала пальцы Скорпиуса. Они стали тяжёлыми, безжизненными, и начали соскальзывать, падать, терять связь с живым миром. Но они не упали. Драко перехватил её руку в последний момент, сжав так крепко, что побелели суставы. Скорпиус вцепился в другую ладонь обеими руками, прижимая её к своей груди, к своему сердцу, словно мог вернуть ей жизнь собственным теплом. — Мама? — его голос был тихим, неуверенным, полным детского испуга. — Мама? Астория не ответила. Её глаза закрылись — медленно, плавно, словно она просто засыпала. Ресницы дрогнули в последний раз и замерли. Лицо, такое бледное, такое измождённое, вдруг разгладилось, освобождаясь от боли, которая терзала её столько лет. Она обрела спокойствие. Свободу. — Мама! — голос Скорпиуса взлетел до крика. Он дёрнулся вперёд, вцепился в её плечи, легонько тряхнул. — Мама, не спи! Мама, проснись! Ты сказала, что подождёшь! Ты сказала, что умеешь ждать! МАМА! Он тряс её — сначала осторожно, потом сильнее, отчаяннее. Её голова безвольно качнулась на подушке, волосы разметались, но она не открыла глаза. Она не дышала. Она была здесь — и в то же время уже не здесь. — Нет, — выдохнул Скорпиус, и это слово было полным такого отрицания, такого нежелания принимать реальность, что оно звучало как заклинание. — НЕТ! МАМА! МАМОЧКА! НЕ УХОДИ! ПОЖАЛУЙСТА! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! Он прижался лицом к её груди, туда, где ещё минуту назад билось её сердце, и зарыдал — громко, навзрыд, как плачут только дети, потерявшие самое дорогое. Всё его тело сотрясалось, плечи ходили ходуном, дыхание перехватывало, и он не мог остановиться. Он вообще не понимал, как можно жить дальше, если внутри — там, где минуту назад было тепло и надежда — теперь зияла огромная, чёрная, бездонная пустота. А потом зарыдал Драко. Это было не то, как плачут мужчины, сдерживаясь, комкая слёзы и пряча лицо. Это был вой. Низкий, горловой, полный такой боли, что она, казалось, заполнила собой всю комнату, весь Малфой-Мэнор, весь мир. Драко рухнул на край кровати, не отпуская руки Астории, прижимая её к своему лицу, к губам, и из его груди вырывались хриплые, рваные звуки, не похожие ни на слова, ни на стоны. — Нет, — шептал он между всхлипами. — Нет, Астория. Нет. Не оставляй меня. Не оставляй нас. Ты не можешь. Ты не можешь… Он видел в ней свет, когда весь мир вокруг был чёрен и беспросветен. После войны, после Азкабана, после суда, когда все отворачивались от него, когда даже собственное имя стало проклятием, она пришла. Она посмотрела на него — не как на Пожирателя смерти, не как на труса, не как на мальчишку, сделавшего не тот выбор. Она посмотрела на него как на Драко. Просто Драко. И сказала: «Я вижу тебя. Настоящего». И теперь этот свет угас. Драко Малфой, который держал лицо при любых обстоятельствах, который учил сына, что Малфои не показывают слабость, сейчас сидел у тела своей жены и рыдал так, как рыдают только те, кто потерял смысл существования. Его длинные, спутанные волосы падали на лицо, прилипая к коже от слёз, и он не вытирал их — просто сидел, сжимая холодную руку Астории, и плакал. Скорпиус, услышав отца, поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза опухли, нос распух, и он выглядел не на тринадцать, а на пять — маленьким, потерянным, напуганным мальчиком. Он посмотрел на отца, и в этом взгляде было непонимание, отрицание и — где-то глубоко, на самом дне — осознание, которое он пытался отогнать. Он снова упал на грудь матери, обхватив её руками, прижимаясь к ней всем телом, и плакал, плакал, плакал. Драко, не отпуская её руки, перегнулся через тело жены и обхватил сына свободной рукой, притягивая к себе. Они сидели так — муж и сын, обнявшись, укрывая тело Астории от всего мира, который больше не имел значения. Двое. Над телом самого любимого человека в их жизни. Драко чувствовал, как сотрясается в рыданиях Скорпиус, как его тело дрожит, и не мог ничего сделать. Он не мог защитить сына от этой боли. Он не мог защитить себя. Он мог только держать их обоих — живого и ушедшую — и понимать, что с этой минуты жизнь разделилась на «до» и «после». «После» было пустым. Холодным. Бессмысленным. Скорпиус поднял лицо, мокрое, красное, и посмотрел на мать. Она лежала тихая, спокойная, и её лицо — такое измождённое, но такое родное — больше не было искажено болью. В уголках её губ застыла слабая, едва заметная улыбка. Она ушла, улыбаясь. Она ушла, зная, что её любят. Что её будут помнить. Но от этого знание не становилось легче. — Что мы будем делать? — прошептал Скорпиус, и в этом шёпоте было столько детской беспомощности, что Драко почувствовал, как что-то внутри него ломается окончательно. — Папа, что мы будем делать без неё? Драко не знал. Он не знал, как жить дальше, как дышать, как вставать по утрам, зная, что её нет. Но он посмотрел на сына — на эти заплаканные глаза, на дрожащие губы, на руки, которые всё ещё сжимали пальцы Астории, словно не могли отпустить — и понял: он должен. Должен найти ответ. Должен научиться. Ради неё. Ради него. — Я не знаю, сынок, — честно сказал он, и голос дрогнул. — Но мы будем делать это вместе. Хорошо? Мы справимся. Вместе. Скорпиус кивнул, но кивок вышел каким-то неуверенным, сломанным. Он посмотрел на мать, на её спокойное лицо, на её руки — такие тонкие, такие холодные — и снова заплакал, тихо, беззвучно, только слёзы текли по щекам, капая на одеяло. Драко сжал его плечо — крепко, почти до боли — и притянул к себе. Они сидели в тишине спальни, и только их тихие, сдавленные рыдания нарушали покой, который воцарился в комнате вместе с уходом Астории. Лучи солнца пробивались сквозь тяжёлые шторы, ложась золотыми полосами на пол, на кровать, на лицо Астории, делая её бледную кожу почти прозрачной, а волосы — светящимися. Она выглядела так, словно просто спала. Словно в любой момент могла открыть глаза и улыбнуться. Но она не открыла. И больше никогда не откроет. Скорпиус знал это. Драко знал это. И это знание было тяжелее всего на свете. — Я люблю тебя, мама, — прошептал Скорпиус в тишину, и его голос был таким тихим, что его едва можно было расслышать. — Я всегда буду тебя любить. Драко поцеловал холодную руку жены и закрыл глаза. — И я, — сказал он. — Всегда. Была только боль. Только память. Только двое, которые остались вдвоём против целого мира, потеряв ту, что была их светом, их сердцем, их домом. И ничего уже не будет как прежде. Никогда. День. Всего день прошёл с того момента, когда Скорпиус в последний раз слышал мамин голос, чувствовал её пальцы на своих волосах, видел её улыбку. День, а мир стал другим — серым, плоским, ненастоящим. Словно кто-то выдернул из него все краски, оставив только оттенки чёрного и белого. Он не помнил прошлый день и ночь. Они прошли в каком-то тумане — механические движения, короткие фразы, бессонная ночь, когда он сидел на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку, не в силах ни плакать, ни думать. Тинки приносила еду, но он не мог проглотить ни куска. Драко несколько раз заходил к нему, открывал рот, чтобы что-то сказать, но так и не произносил ни слова — только садился рядом, клал тяжёлую руку на плечо, и они сидели молча, два призрака в опустевшем доме. А потом приехали бабушка и дедушка. Скорпиус услышал хлопок порт-ключа где-то внизу, и через минуту в гостиную, где он сидел в кресле у погасшего камина, ворвалась Нарцисса Малфой. Она была в дорожном платье, непривычно бледная, без обычной идеальной укладки — волосы выбивались из причёски, и она даже не замечала этого. — Скорпиус, — выдохнула она, и её голос дрогнул. Он поднялся — медленно, словно каждое движение давалось через силу — и в следующее мгновение оказался в её объятиях. Нарцисса пахла розами и Парижем, и этот запах был таким знакомым, таким мирным, что у него на секунду перехватило дыхание. Но слёз не было. Он выплакал их все в эту ночь. — Мальчик мой, — прошептала бабушка, и её голос ломался. Она гладила его по голове, и это движение было таким похожим на мамино, что сердце сжалось до боли. — Мой бедный мальчик. Люциус стоял позади — прямой, молчаливый, в чёрной длинной мантии. Его лицо было непроницаемо, как всегда, но Скорпиус заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих трость. Он не подошёл обниматься — Люциус Малфой никогда не был демонстративным — но, когда Нарцисса всхлипнула, прижимая внука к себе, он шагнул вперёд и положил руку на плечо жены. Жест был твёрдым, поддерживающим. Он ничего не сказал — что можно сказать в такой момент? — просто стоял рядом, и этого было достаточно. Нарцисса тихо плакала, уткнувшись в плечо Скорпиуса. Он чувствовал, как её плечи вздрагивают, чувствовал влагу на своей рубашке, но сам не мог заплакать. Внутри была пустота — такая огромная, что в ней могла уместиться вся боль мира, но слёз не было. — Где Драко? — спросил Люциус, и его голос был низким, сдержанным. — В библиотеке, — ответил Скорпиус, и собственный голос показался ему чужим — безжизненным, плоским. — Он… не выходит оттуда. Люциус кивнул и направился к лестнице, оставив их вдвоём. Нарцисса отстранилась, вытерла глаза кружевным платком и взяла лицо внука в свои ладони. — Ты так похож на неё, — прошептала она. — Глазами. Улыбкой. — Её губы дрогнули. — Она была… она была лучшим, что случилось с этой семьёй. Скорпиус молчал. Он не знал, что ответить. Слова казались ненужными, пустыми. Организацией похорон занялась Нарцисса. Она делала это с той же ледяной эффективностью, с которой когда-то организовывала приёмы в Малфой-Мэноре, и Скорпиус наблюдал за ней со стороны, чувствуя странную отстранённость. Бабушка говорила с распорядителями, выбирала камень, решала вопросы с местом на фамильном кладбище. Её голос был ровным, спокойным, только руки иногда дрожали, когда она думала, что никто не видит. Люциус всё это время был рядом с Драко. Скорпиус не знал, о чём они говорили в библиотеке — дверь была закрыта, и оттуда не доносилось ни звука. Но когда отец вышел оттуда через несколько часов, он был гладко выбрит, волосы аккуратно зачёсаны, одежда безупречна. Он выглядел как Драко Малфой, каким его привыкли видеть окружающие — собранный, контролирующий себя. Только глаза были пустыми. И вот теперь они стояли на семейном кладбище Малфой-Мэнора. Небо было серым, низким, будто сама природа скорбела вместе с ними. Ветер трепал чёрные ленты на венках, и Скорпиус смотрел, как они колышутся, и думал о том, как странно — ветер дует, птицы поют, трава растёт, а мир больше никогда не будет прежним. На похороны никого не пригласили. Никаких дальних родственников, никаких коллег из Министерства, никаких знакомых. Только они четверо. Скорпиус знал, что так хотела мама. Она всегда говорила, что не хочет фальшивых слёз и притворных соболезнований. «Когда меня не станет, — сказала она как-то за ужином, и тогда эти слова показались неважными в тот момент, — пусть рядом будут только те, кто любил меня по-настоящему». Скорпиус стоял рядом с отцом. Драко был прямым, неподвижным, как каменное изваяние, и только пальцы, сжимающие край чёрного плаща, выдавали напряжение. Он смотрел прямо перед собой — на гроб, медленно опускающийся в землю, на серое небо, отражающееся в полированном дереве. Скорпиус смотрел туда же. Гроб был светлым, дубовым, с серебряной гравировкой. На крышке лежал венок из белых роз и лаванды — её любимых цветов. Скорпиус помнил, как они вместе собирали лаванду в саду, как мама смеялась, когда он чихал от её запаха. Запах лаванды преследовал его всю жизнь, и теперь он будет преследовать его всегда. Он думал о том, как странно устроена память. В голове проносились сотни, тысячи маленьких моментов — не важных, не значительных, но таких родных. Как мама поправляла его галстук перед первым сентября, приговаривая: «Ты должен выглядеть безупречно, ты же Малфой». Как она учила его танцевать, поставив ноги на её туфли, и они кружились по гостиной. Как она читала ему на ночь, меняя голоса для каждого персонажа, и он смеялся, даже когда знал сказку наизусть. Всё это ушло. Навсегда. Гроб опускался всё ниже, и Скорпиус смотрел на него не отрываясь. В какой-то момент ему показалось, что он чувствует запах лаванды — сильный, резкий, почти осязаемый. Он зажмурился на секунду, а когда открыл глаза, гроб уже коснулся дна. — Прощай, — прошептал он одними губами. Голос не слушался. Сзади послышался тихий, сдавленный всхлип. Скорпиус не оборачивался — он знал, что это бабушка. Нарцисса держалась всё это время, но сейчас, когда земля начала с глухим стуком падать на крышку гроба, её силы иссякли. Люциус, стоящий рядом с ней, обнял жену за плечи, притягивая к себе. Его лицо было неподвижным, но Скорпиус заметил, как дёрнулся кадык на его шее, когда он сглотнул. — Тише, — донеслось до него — тихо, почти неслышно. — Тише, Цисси. Драко не двигался. Он стоял с каменным лицом, и только вены на его висках вздулись от напряжения. Он не плакал. Скорпиус знал, что отец выплакал все слёзы в ту ночь, когда они сидели у тела Астории, держась за руки и не в силах отпустить. Сейчас в нём не осталось ничего, кроме пустоты и этого ледяного, непроницаемого спокойствия. Над могилой выросла плита из светлого мрамора — строгая, изящная, с выгравированным именем. Скорпиус смотрел на эти буквы и не мог поверить, что они означают конец. Что теперь, когда он будет приходить сюда, будет видеть только этот холодный камень, а не мамину улыбку. «Астория Малфой. Любимая жена и мать. Свет нашей жизни». Свет нашей жизни. Скорпиус прочитал эти слова раз, другой, третий. Они были правдой. Она была светом. И теперь этого света не стало. Только холодный мрамор и серая, низкая тяжесть неба, которая, казалось, давила на плечи, пригибала к земле. — Я хочу побыть со Скорпиусом, — вдруг сказал Драко. Его голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась сталь, не терпящая возражений. Люциус поднял голову, посмотрел на сына, но ничего не сказал. Он только кивнул — коротко, резко — и повернулся к Нарциссе. — Пойдём, — сказал он мягко. — Пойдём в дом. Нарцисса посмотрела на Драко, потом на Скорпиуса, и в её глазах была такая боль, что Скорпиусу захотелось отвернуться. Но она не стала спорить. Она взяла мужа под руку, и они медленно пошли по дорожке к Мэнору. Нарцисса обернулась один раз — Скорпиус поймал её взгляд — и в этом взгляде было столько любви и столько беспомощности, что ему стало ещё тяжелее. Они остались вдвоём. Отец и сын. Драко стоял неподвижно, глядя на свежую могилу. Его лицо ничего не выражало — ни боли, ни печали, ни облегчения. Просто пустота. Такая же пустота, которая поселилась внутри Скорпиуса день назад и, казалось, разрасталась с каждым часом. Скорпиус смотрел на отца и вдруг понял, что никогда раньше не видел его таким. Даже в ту ночь, когда они рыдали вместе, Драко был живым — раздавленным, сломанным, но живым. Сейчас же он выглядел как человек, который остался в прошлом, а здесь, на кладбище, стоит только его оболочка. — Папа, — тихо позвал Скорпиус. Драко не ответил. Он продолжал смотреть на могилу, и его губы чуть заметно шевелились, словно он говорил с кем-то, кого Скорпиус не мог видеть. Прощался. Или просил прощения. Или просто повторял её имя, чтобы не забыть, как оно звучит. Скорпиус шагнул ближе. Его рука сама потянулась к отцу, и он осторожно коснулся его локтя. — Папа, пойдём. Холодно. Драко медленно, словно просыпаясь, повернул голову. Его глаза — красные, воспалённые, но сухие — встретились с глазами сына. В них не было ничего. Только отражение серого неба и этой проклятой мраморной плиты. — Посмотри на неё, — сказал Драко, и его голос был таким тихим, что Скорпиус едва расслышал. — Она выглядит… спокойной. Да? Скорпиус перевёл взгляд на могилу. На мрамор, на цветы, на чёрную землю, которая уже начала оседать. Спокойной. Да, наверное. Мама выглядела спокойной. Впервые за много лет — по-настоящему спокойной. Больше не было боли, не было бессонных ночей, не было проклятия, которое медленно высасывало из неё жизнь. — Да, — ответил он, и его голос дрогнул. — Она… она больше не страдает. Драко кивнул — медленно, тяжело, словно этот кивок стоил ему неимоверных усилий. — Она больше не страдает, — повторил он, и в его голосе вдруг прорезалась такая глубокая усталость, что Скорпиусу стало страшно. Они стояли молча. Ветер стих, и наступила такая тишина, что Скорпиус слышал собственное сердцебиение — ровное, тяжёлое, словно кто-то методично бил молотом по его грудной клетке. — Ты похож на неё, — вдруг сказал Драко, и в его голосе мелькнуло что-то живое — на секунду, всего на секунду. — Когда ты улыбаешься… я вижу её. Скорпиус сжал зубы, чтобы губы не задрожали. — Я буду стараться улыбаться чаще, — сказал он, и это прозвучало глупо, по-детски, но он не знал, что ещё можно сказать. Драко посмотрел на него — долго, пристально — и вдруг его рука легла на плечо сына. Не тяжело, как в ту ночь, а почти невесомо, словно он боялся сделать больно. — Не надо, — сказал он. — Не надо притворяться. Никогда. Она бы этого не хотела. Скорпиус кивнул. Горло сдавило, но слёз не было. Внутри была только эта бесконечная, давящая пустота, которая, казалось, росла с каждым вдохом. — Я люблю тебя, Скорп, — вдруг сказал Драко. В его голосе была только правда — голая, незащищённая, почти отчаянная. — Ты… ты у меня остался один. И я… Он не договорил. Голос сорвался, превратившись в хрип. Драко отвернулся, резко, почти грубо, и его плечи дрогнули один раз — коротко, судорожно. Он не плакал. Он просто стоял, глядя вдаль, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Скорпиус подошёл ближе. Он не знал, что делать — обнять отца или просто стоять рядом. В детстве он всегда знал, когда нужно подойти, когда можно спрятаться в мамину юбку, когда нужно молчать, а когда — говорить. Сейчас он не знал ничего. Он был потерян так же, как отец. Может быть, даже больше. — Мы есть друг у друга, — сказал Скорпиус наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Мы справимся. Ты сам сказал — вместе. Драко медленно повернулся. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или благодарность. Он посмотрел на сына, и впервые за время похорон в его взгляде появилось что-то, кроме пустоты. — Вместе, — повторил он, и это слово прозвучало как клятва. Они стояли на могиле Астории — муж и сын, которые остались вдвоём. Серое небо нависало над ними, холодный ветер вновь трепал полы плащей, а внизу, под слоем мокрой земли и свежего мрамора, лежала та, что была их светом, их домом, их сердцем. Скорпиус посмотрел на надгробие в последний раз. Прочитал имя.  Драко взял его за руку как в детстве, когда вёл его через тёмный коридор, а Скорпиус боялся монстров под кроватью. Сейчас монстры были настоящими, и они жили внутри них, но рука отца была тёплой и твёрдой, и это было единственное, что удерживало его в реальности. — Пойдём, — сказал Драко. — Пойдём домой. И они пошли. Медленно, по узкой дорожке, усыпанной опавшими листьями. Позади осталась могила, впереди ждал Малфой-Мэнор — большой, пустой, холодный. Но где-то там, в окнах, Скорпиус видел свет — бабушка зажгла свечи. Маленькие огоньки в темноте. Он сжал руку отца сильнее и сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. Он не знал, как жить дальше. Он не знал, как улыбаться, как смеяться, как радоваться новому дню. Он не знал, сможет ли когда-нибудь съесть яблочный пирог, не чувствуя, как сжимается горло. Он не знал, сможет ли когда-нибудь смотреть на лаванду, не вспоминая её улыбку. Но он знал одно: он не один. И это было единственное, что имело значение. — Я справлюсь, мама, — прошептал он, когда они уже подходили к дверям мэнора. — Для тебя. Я справлюсь. Ветер донёс запах лаванды — слабый, едва уловимый, такой знакомый, что сердце замерло. Или ему только показалось. Может быть, это просто игра воображения. А может быть… Он обернулся. Кладбище осталось далеко позади, только серая полоска земли виднелась между деревьями. Но ему почудилось, что там, у свежей могилы, стоит фигура в белом платье, и ветер треплет её тёмные волосы, и она улыбается. Он моргнул — и видение исчезло. — Скорпиус? — голос отца вырвал его из оцепенения. — Ты идёшь? Он кивнул и шагнул в дом. Дверь закрылась за ними, отрезая холод и серое небо. Внутри горели свечи, пахло воском и почему-то — лавандой. Скорпиус сделал глубокий вдох и почувствовал, как пустота внутри него чуть-чуть, самую малость, отступила. — Я люблю тебя, мама, — прошептал он, глядя на пламя свечи. — Всегда. И в этот момент ему показалось, что свеча дрогнула, словно кто-то невидимый вздохнул, прощаясь. Но это, наверное, был просто ветер. После похорон прошло ещё два дня. Два дня, которые растянулись в бесконечность. Два дня тишины, тяжёлых разговоров за ужином, которые никто не мог закончить, и бессонных ночей, когда Скорпиус лежал в своей кровати и смотрел в потолок, слушая, как часы в коридоре отбивают время. Каждый удар был напоминанием — мамы больше нет. Каждый новый рассвет приносил только новую волну осознания, которая накрывала с головой, заставляя задыхаться. Но Хогвартс ждал. МакГонагалл прислала сову на третий день — короткое, вежливое письмо, в котором говорилось, что Скорпиуса ждут, что профессора готовы оказать любую поддержку, и что его место в спальне Слизерина свободно. Никакого давления. Никаких «вам нужно вернуться к учёбе». Просто — «мы здесь, и мы ждём». Драко прочитал письмо, молча положил его на стол и посмотрел на сына. — Ты не обязан идти в школу, — сказал он. — Ты можешь остаться. На сколько захочешь. Скорпиус смотрел на пергамент, на знакомый герб Хогвартса, и внутри него боролись два желания. Одно — остаться здесь, в комнате, где всё ещё пахло мамой, где её вещи лежали нетронутыми, где можно было закрыть глаза и представить, что она просто вышла в сад и сейчас вернётся. Другое — бежать. Бежать так далеко, чтобы боль стала тупой, далёкой, чтобы можно было хотя бы притвориться, что всё нормально. — Я вернусь, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он чувствовал себя. — Мама хотела, чтобы я вернулся в школу. Она сказала. В ту последнюю ночь, когда её голос был едва слышен, а глаза всё ещё светились. «Ты должен учиться». Он запомнил эти слова. Он должен был их выполнить. Драко долго смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — гордость, может быть, или боль, или и то, и другое вместе. Он кивнул, не говоря ни слова, и вышел из комнаты, оставив Скорпиуса собирать вещи. Утро отъезда выдалось холодным и ясным. Небо было бледно-голубым, без единого облачка, и солнце светило ярко, но не грело. Скорпиус стоял в парадной гостиной Малфой-Мэнора, сжимая в руке дорожный чемодан, и чувствовал себя чужим в собственном доме. Нарцисса хлопотала вокруг него, поправляя мантию, одёргивая рукава, проверяя, всё ли он взял. Она была сосредоточенной, деловитой, и только её глаза — красные, опухшие, такие же, как у Драко в первые дни — выдавали, чего ей стоило это спокойствие. — Шарф не забудь, — говорила она. — В Хогвартсе сейчас холодно, подземелья сырые. И зелье от простуды, Тинки положила в боковой карман. И… — Бабушка, — мягко перебил Скорпиус. — Я всё взял. Честно. Нарцисса замерла, посмотрела на него, и её губы дрогнули. Она взяла его лицо в свои ладони — такие же тонкие, как у мамы, но более жёсткие, с выступающими венами — и всмотрелась в него, словно пыталась запомнить каждую черточку. — Ты так похож на неё, — прошептала она, и это было уже не в первый раз. — Смотри на меня, Скорпиус. Если тебе будет плохо, ты сразу пиши. Я приеду. Мы все приедем. Не важно, что скажет МакГонагалл, не важно, что подумают другие. Ты понял? Скорпиус кивнул. Горло сжалось, и он не мог выдавить ни слова. — И не смей замыкаться в себе, — продолжала Нарцисса, и в её голосе вдруг прорезалась сталь, та самая сталь, которая помогла ей выжить в самые тёмные времена. — У тебя есть друзья. У тебя есть Альбус. Не отталкивай их. Твоя мать… — её голос дрогнул, — твоя мать всегда говорила, что даже самому сильному волшебнику нужна поддержка. Не будь глупцом, Скорпиус. Не пытайся нести это в одиночку. — Я постараюсь, — выдавил он, и слова прозвучали хрипло, почти неслышно. Нарцисса притянула его к себе, обняла — крепко, всем телом, словно пыталась укрыть от всего мира, который теперь стал таким холодным и чужим. Скорпиус замер на секунду, а потом его руки сами поднялись и обхватили её плечи. Он чувствовал, как она дрожит — мелко, едва заметно. — Я люблю тебя, — прошептала она ему в макушку. — Ты слышишь? Я тебя очень люблю. — Я тоже, бабушка, — ответил он, и голос сорвался. Они стояли так несколько мгновений, а потом Нарцисса отстранилась, выпрямилась, поправила причёску — жест, который Скорпиус видел тысячу раз, — и снова стала леди Малфой: гордой, невозмутимой, несгибаемой. Только глаза выдавали. — Всё, — сказала она твёрдо. — Иди. Не заставляй их ждать. Скорпиус повернулся к камину. Там уже стояли двое. Люциус был в своём обычной чёрной мантии, с тростью, на которую опирался, но не так, как обычно — не с надменным видом аристократа, а как человек, которому нужна опора. Его платиновые волосы были аккуратно зачёсаны, лицо непроницаемо, и только в глазах — светлых, выцветших за годы — была та же боль, что и у всех них. Он не подошёл обниматься — не в его стиле. Просто кивнул Скорпиусу, и в этом кивке было больше, чем в тысяче слов. — Будь осторожен, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, но Скорпиус услышал в нём то, что другие, возможно, не расслышали бы. Тепло. Люциус Малфой, который никогда не был дедушкой в привычном смысле этого слова, сейчас смотрел на внука так, словно видел в нём не просто наследника рода Малфоев, а свою плоть и кровь. Ту самую, которая осталась после того, как всё самое дорогое уже ушло. — Я напишу, дедушка, — сказал Скорпиус, и Люциус снова кивнул — коротко, резко, но в уголках его глаз мелькнуло что-то, похожее на облегчение. А потом подошёл Драко. Отец выглядел… по-другому. Не так, как в день похорон, когда он был каменным изваянием, и не так, как в ту ночь, когда они рыдали вместе. Он выглядел живым — измученным, сломленным, но живым. Волосы были зачёсаны, лицо выбрито, одежда безупречна — он снова был Драко Малфой, каким его знал мир. Только глаза… глаза были такими же, как у Скорпиуса. В них была та же боль, та же потеря. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этой тишине было всё, что они не могли сказать. «Я боюсь», — думал Скорпиус. «Я тоже», — отвечали глаза отца. «Я не знаю, как жить дальше». «Я тоже не знаю. Но мы должны». — Сынок, — сказал Драко, и его голос дрогнул на первом же слоге. Он шагнул вперёд и обнял Скорпиуса. Это было крепко, по-настоящему, с такой силой, что Скорпиус на секунду испугался, что отец не отпустит. Драко прижал его к себе, уткнулся лицом в его светлые волосы, и Скорпиус почувствовал, как его плечи дрожат. Драко не плакал — или, может быть, плакал, но тихо, беззвучно, так, чтобы никто не видел. — Ты — всё, что у меня осталось, — прошептал Драко ему в макушку, и голос его был таким тихим, что Скорпиус едва расслышал. — Всё, Скорпиус. Ты понял? Всё. Сердце сжалось до боли. Скорпиус обхватил отца в ответ, вцепившись пальцами в его мантию, и почувствовал, как по щекам катятся слёзы — тихие, беззвучные, которых он не замечал, пока они не упали на воротник отцовской одежды. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, папа. — Ты будешь писать мне каждый день, — сказал Драко, не отпуская его. — Каждый день, Скорпиус. Я хочу знать, что с тобой всё в порядке. Я хочу знать, что ты ешь, что ты спишь, что… — Я буду писать, — перебил Скорпиус, и его голос сорвался на всхлип. — Каждый день. Обещаю. Драко отстранился, но его руки всё ещё лежали на плечах сына, сжимая их так крепко, что это почти причиняло боль. Он смотрел на Скорпиуса — в его глаза, в его лицо, в его волосы — и, казалось, пытался запомнить каждую чёрточку, каждую деталь. — Ты похож на неё, — сказал он, снова эти слова. Но сейчас это прозвучало иначе. Не как констатация факта. Как заклинание, которое должно было сохранить её в этом мире через сына. — Смотри на меня. Слышишь? Ты похож на неё. И это… это самое лучшее, что есть в тебе. И самое страшное для меня. Скорпиус сглотнул. Слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. — Я постараюсь быть достойным, — сказал Скорпиус, и голос его был твёрже, чем он себя чувствовал. — Её. И тебя. Драко покачал головой — резко, почти отчаянно. — Не надо стараться быть достойным, — сказал он. — Просто живи. Дыши. Ешь. Спи. Учись. Общайся с друзьями. Смейся, когда хочется смеяться. Плачь, когда хочется плакать. Не пытайся быть сильным, если сил нет. Это… это единственное, что я прошу. Будь собой. Потому что ты — это лучшее, что у нас получилось. У нас с ней. Скорпиус не выдержал и снова шагнул в объятия отца, уткнулся лицом в его плечо. Драко обнял его, прижал к себе, и они стояли так, посреди огромной гостиной Малфой-Мэнора, и время для них остановилось. Нарцисса отвернулась, промокая глаза платком. Люциус сжал трость так, что побелели костяшки, и его челюсти были плотно сжаты. Никто не торопил. Никто не говорил, что пора. Только камин тихо потрескивал, да часы в углу отмеряли секунды, которые никто не считал. — Пора, — наконец сказал Драко, и его голос был низким, хриплым. Он отстранился, взял лицо сына в ладони — большие, тёплые, дрожащие — и посмотрел ему прямо в глаза. — Я горжусь тобой, Скорпиус. И всегда гордился. Она… — его голос сорвался, сделал паузу, сглотнул, — она тоже. Помни это. Всегда. Скорпиус кивнул. Слова кончились. Осталась только боль, пустота и эта странная, тяжёлая решимость, которая приходит, когда понимаешь, что отступать некуда. — Я люблю тебя, папа, — сказал он, и это было самое главное. То, что он всегда знал, но не всегда говорил. Теперь он будет говорить. Теперь он понял, как важно говорить такие вещи, пока есть возможность. Драко прижал его к себе ещё раз — коротко, сильно, почти отчаянно — и отступил. — Иди, — сказал он. — Иди, сынок. И помни: мы здесь. Мы всегда здесь. Скорпиус повернулся к камину. Взял горсть летучего пороха из серебряной вазы, которую держала Тинки — эльф стояла в стороне, её огромные глаза были красными, а нос распух от слёз, но она мужественно молчала. Он бросил порох в пламя, и огонь вспыхнул изумрудным светом. Он обернулся в последний раз. Драко стоял прямо, сцепив руки за спиной, и только его глаза — красные, такие же, как у Скорпиуса — выдавали, чего ему стоило это спокойствие. Нарцисса прижимала платок к губам, её плечи вздрагивали. Люциус положил руку на плечо сына — жест поддержки, который он позволял себе только в самые тяжёлые моменты. Они были здесь. Все трое. Его семья. — До свидания, — прошептал Скорпиус, шагнул в огонь и крикнул: — Хогвартс! Зелёное пламя взметнулось вверх, и комната исчезла. Исчезли лица отца, бабушки, дедушки. Исчез запах лаванды, который всё ещё витал в воздухе. Исчез дом, который без мамы стал просто зданием, большим и холодным. Он летел в каминной сети, и ветер свистел в ушах, и слёзы всё ещё текли по щекам, но где-то глубоко внутри, в самом центре той пустоты, что поселилась в нём три дня назад, что-то теплилось. Маленькая, слабая искра. Не надежда — он не был готов надеяться. Но что-то, что не давало ему рассыпаться на части. Он вспомнил её слова. «Мои мальчики, самые лучшие мальчики на свете». — Я буду лучшим, мама, — прошептал он в зелёном пламени. — Я сделаю так, чтобы ты гордилась. Перед глазами всё ещё стояло её лицо — бледное, измождённое, но улыбающееся. И этот образ, этот последний подарок, который она ему оставила, был сильнее боли. Сильнее пустоты. Сильнее всего. Хогвартс встретил его гулом и светом. Камин в кабинете директора выплюнул его на каменный пол, и Скорпиус едва удержался на ногах. Чемодан упал рядом, и он не стал его поднимать. Просто стоял, глядя на знакомые стены, на портреты бывших директоров, которые смотрели на него с молчаливым сочувствием, на Минерву МакГонагалл, которая поднялась из-за стола и сделала шаг навстречу. — Мистер Малфой, — сказала она, и в её строгом голосе звучала такая мягкость, какой Скорпиус никогда от неё не слышал. — Добро пожаловать домой. Домой. Это слово ударило наотмашь. Хогвартс был его домом — вторым, но домом. Здесь были стены, которые помнили его первое «Люмос», здесь были коридоры, по которым он бегал с Альбусом, здесь было озеро, у которого они сидели весенними вечерами. Но сейчас всё казалось чужим. Он был здесь, но часть его осталась там — у свежей могилы, у мраморной плиты с её именем, в комнате, где всё ещё пахло лавандой. — Спасибо, директор, — сказал он, и голос его был чужим, далёким. МакГонагалл смотрела на него несколько секунд, и в светлых глазах, за строгими очками, было что-то, что Скорпиус никогда раньше не видел. Понимание. Она тоже теряла. Она знала. — Если вам что-то понадобится — что угодно — вы приходите, — сказала она. — В любое время. Вы поняли? — Да, директор. Спасибо. Она кивнула и жестом отпустила его. Скорпиус подхватил чемодан и вышел из кабинета. Лестница вниз казалась бесконечной, каждый шаг отдавался в висках, каждый пролёт напоминал, что он возвращается, но возвращается уже другим. Не тем Скорпиусом, который уезжал отсюда три дня назад. Тем, который потерял часть себя. Ту самую, без которой, казалось, нельзя жить. Он шёл по коридорам Хогвартса, и студенты расступались перед ним, кто-то шептался, кто-то бросал сочувственные взгляды. Слухи разлетались быстро — все уже знали. Сын Малфоя потерял мать. Мальчик, который всегда был весельчаком, теперь шёл по коридору с лицом, на котором застыла такая боль, что никто не решался заговорить. Скорпиус не смотрел по сторонам. Он шёл вперёд, в подземелья, в спальню Слизерина, туда, где его ждал Альбус. Единственный человек, которому он мог сейчас сказать правду. Единственный, кто не будет смотреть на него с жалостью, а просто будет рядом. Он спустился в гостиную. Зелёный свет, тихий плеск воды за окнами, знакомые кресла у камина. Всё было так же, как три дня назад. И совсем иначе. Альбус сидел у окна, сжимая в руках книгу, которую не читал. Он вскочил, как только Скорпиус переступил порог, и его глаза — зелёные, тревожные — пробежали по лицу друга. — Скорп, — выдохнул он и шагнул навстречу. Скорпиус смотрел на него и чувствовал, как внутри, в той самой пустоте, что-то шевелится. Не боль. Не отчаяние. Что-то другое. Тепло. Маленькое, слабое, но живое. — Я вернулся, — сказал он, и эти два слова стоили ему больше, чем любое признание. Альбус не стал ничего спрашивать. Он просто подошёл и встал рядом — близко, плечом к плечу, как всегда. И этого было достаточно. — Я здесь, — сказал Альбус, и в его голосе не было жалости. Была только поддержка. Твёрдая, надёжная, как каменные стены Хогвартса. Скорпиус кивнул и посмотрел в окно, на чёрную воду озера, на отражение свечей, танцующее на поверхности. Где-то там, наверху, светило солнце. Где-то там, в Малфой-Мэноре, остались его отец, бабушка, дедушка. Где-то там, под слоем мокрой земли и свежего мрамора, лежала мама. Но здесь, в подземельях Слизерина, рядом с ним стоял его друг. И это было всё, что у него было сейчас. Ничего уже не будет как прежде. Он знал это. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждой частицей своей изменившейся души. Но он был здесь. Он дышал. Он стоял на ногах. И это было началом. — Пойдём, — сказал Альбус. — Я помогу разобрать вещи. Скорпиус кивнул и сделал шаг. Один шаг. Потом другой. В спальню, где его ждала кровать, где на тумбочке стояла рамка с колдографией мамы, где всё было знакомым и чужим одновременно. Он шёл, и в груди у него, в самой глубине, теплилась та маленькая искра. Не надежда. Не радость. Но что-то, что не давало ему упасть. Он выживет. Он справится. Для неё. Для отца. Для себя. Потому что она хотела, чтобы он жил. Потому что она отдала свою жизнь за то, чтобы он появился на свет. И он не имел права её подвести. Вечер опустился на Хогвартс тяжело, как траурный полог. Скорпиус шёл по пустому коридору третьего этажа, и его шаги гулко отдавались от каменных стен, разрывая тишину, которая, казалось, давила на плечи. Он не знал, зачем сюда забрёл. Ноги сами несли его прочь от подземелий, прочь от зелёного света Слизерина, прочь от сочувствующих взглядов, которые он не мог выносить. Ему нужно было побыть одному. Нужно было просто идти, не думая, не чувствуя, не вспоминая. Но мысли всё равно лезли в голову, назойливые, как мухи. Мамина улыбка. Её холодные пальцы. Глухой стук земли о крышку гроба. Пустые глаза отца. Запах лаванды, который, казалось, преследовал его повсюду. Он шёл медленно, опустив голову, сцепив руки за спиной — жест, который он бессознательно скопировал у отца. Мантия волочилась по полу, мешковато висела на похудевшем за эти дни теле. Он не ел нормально. Тинки пихала в него еду, бабушка уговаривала, отец молча ставил тарелки перед ним и убирал нетронутыми. Но кусок не лез в горло. Горло постоянно было сжато, как будто невидимая рука душила его, не давая ни проглотить, ни закричать. Раньше он был другим. Скорпиус знал это. Он был тем, кто смеялся громче всех на факультете, кто придумывал дурацкие шутки, чтобы рассмешить Альбуса, кто мог разговорить любого молчуна за ужином. Он был весёлым. Улыбчивым. Светлым. Мама всегда говорила, что его улыбка напоминает ей солнце, пробившееся сквозь тучи после долгой грозы. Теперь солнце погасло. Теперь он шёл по тёмному коридору, и на его лице не было ничего. Ни улыбки, ни боли, ни надежды. Только пустота. Та самая пустота, которая поселилась в груди в ту ночь и, казалось, росла с каждым часом, вытесняя всё живое, всё, что делало его Скорпиусом. Коридор заканчивался большим арочным окном, в которое лился лунный свет — холодный, серебряный, безжизненный. Скорпиус уже собирался свернуть в боковой проход, ведущий к лестнице, когда из-за поворота выступила фигура. Он поднял голову и замер. Роза Грейнджер-Уизли. Она стояла прямо перед ним, преграждая путь, и Скорпиус на мгновение забыл, как дышать. Сердце, которое последние дни билось ровно и тяжело, как похоронный колокол, вдруг пропустило удар, потом ещё один, а потом заколотилось где-то в горле, больно и часто. Он знал её с первого курса. Знал с того самого момента, как увидел её в Большом зале во время распределения — рыжие волосы, собранные в хвост, веснушки, рассыпанные по носу, и глаза... эти глаза. Голубые, яркие, с серебристыми искрами, которые вспыхивали, когда она смеялась, и темнели, когда она злилась. Они были прекрасны. Она была прекрасна. И он был влюблён в неё с той самой секунды, как её имя прозвучало под Распределяющей шляпой. Он никогда не говорил ей об этом. Пытался — несколько раз, на первом курсе, краснея и заикаясь, подходил к ней в библиотеке или во дворе, но она каждый раз находила способ отшить его. Иногда вежливо — «Извини, Скорпиус, я спешу». Иногда резко — «Отвали, Малфой». Иногда с вызовом, вздёрнув подбородок и сверкая глазами — «Мой отец не одобряет, что я вообще разговариваю с тобой». Рональд Уизли, герой войны, человек, который ненавидел его отца ещё со школы и передал эту неприязнь дочери. Но Скорпиусу было всё равно. Вернее, ему было больно, каждый раз, когда она отворачивалась, каждый раз, когда её глаза становились холодными, каждый раз, когда она проходила мимо, делая вид, что не замечает. Но боль эта была другой — не той, что разрывала его сейчас. Это была сладкая, почти приятная боль мальчишеской влюблённости, которая делала его живым. Которая заставляла его сердце биться быстрее, а щёки — краснеть, когда она случайно касалась его локтем в коридоре. Он любил её. Всю. Эту её гордую осанку, умные глаза, острый язык, веснушки, которые становились ярче на солнце, смех — звонкий, заразительный, который слышал издалека и сразу узнавал среди сотни голосов. Он любил даже то, как она отчитывала его за глупые шутки, поджав губы. Но сейчас всё было иначе. Сейчас он не чувствовал привычного тепла в груди, не чувствовал, как кровь приливает к щекам. Внутри была только та самая пустота, холодная и безразличная. Он смотрел на Розу — на её рыжие волосы, распущенные по плечам, на её большие голубые глаза, на её губы, чуть приоткрытые, словно она собиралась что-то сказать, — и не чувствовал ничего. И это было страшнее всего. Он опустил взгляд, сделал шаг в сторону, чтобы обойти её. Ему не хотелось разговоров. Не хотелось сочувственных взглядов и дежурных фраз. «Мне так жаль, Скорпиус». «Держись». «Время лечит». Он слышал это уже сотни раз за последние пару часов, и каждое слово было как пощёчина.  Но Роза не позволила ему уйти. — Скорпиус, — сказала она, и её голос, чуть хрипловатый, прозвучал в тишине коридора так неожиданно, что он замер на месте. Она шагнула вперёд. Не отступила, не пропустила его, а шагнула прямо навстречу, сокращая расстояние между ними, и Скорпиус почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Роза, я… — начал он, не зная, что сказать, не зная, зачем вообще открыл рот. Но она не дала ему договорить. Роза шагнула ещё раз, и в следующее мгновение её руки обхватили его, прижали к себе, и всё тело Скорпиуса напряглось, потому что он не понимал, что происходит. Она обнимала его. Роза Грейнджер-Уизли, которая всегда отворачивалась, всегда находила предлог уйти, всегда держала дистанцию, сейчас стояла перед ним, прижавшись всем телом, и её щека касалась его плеча. Он чувствовал её тепло. Оно было таким живым, таким настоящим, таким непохожим на ту ледяную пустоту, что поселилась в его груди. Он чувствовал, как её руки сжимают его спину — крепко, почти отчаянно, словно она боялась, что он исчезнет. Он чувствовал её дыхание у своей шеи — тёплое, прерывистое. И запах — какой-то сладкий, цветочный, с нотками корицы. Совсем не лаванда. И от этого почему-то стало легче. Скорпиус стоял не двигаясь. Руки висели вдоль тела, пальцы были холодными и безжизненными. Он не знал, что делать. Он никогда не знал, что делать, когда она была рядом, а сейчас — тем более. Внутри, в той самой пустоте, что-то дрогнуло — слабо, неуверенно, как первый луч солнца после долгой ночи. Но он боялся поверить этому чувству. — Я знаю, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я знаю всё, Скорпиус. Он не ответил. Горло сдавило так, что он не мог выдавить ни звука. — Ты должен быть сильным, — продолжила она, и её голос дрогнул. — Я знаю, это тяжело. Я знаю, как это — терять. Моя бабушка… — она запнулась, сделала паузу, и Скорпиус почувствовал, как её пальцы сильнее вцепились в его мантию. — Я знаю, каково это, когда мир рушится. Но ты не один. Ты слышишь? Я рядом. «Я рядом». Эти два слова пробили броню. Ту самую, которую он выстроил вокруг себя за эти дни — из молчания, из пустоты, из отчаянной попытки не чувствовать. Они пробили её, и оттуда, из-подо льда, хлынуло что-то горячее, болезненное, невыносимое. Она чуть отстранилась. Её руки скользнули с его спины на плечи, сжали их, и она подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. И Скорпиус увидел — её глаза, такие красивые, сейчас были полны сочувствия. Настоящего, глубокого, не дежурного. Они блестели — влага собралась на ресницах, и одна слезинка скатилась по щеке, оставляя блестящий след на веснушчатой коже. Она не вытирала её. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было столько боли за него, что у Скорпиуса перехватило дыхание. — Роза, — прошептал он, и его голос сорвался. Она подняла руку. Медленно, осторожно, словно боясь спугнуть, коснулась его щеки. Её пальцы были тёплыми, мягкими, и этот простой жест, лёгкое прикосновение к его скуле, разбил его окончательно. Скорпиус смотрел в её глаза. В эти голубые, серебристые, влажные глаза, и видел в них не жалость — понимание. Она знала. Она чувствовала. Она была здесь, сейчас, с ним, и никуда не уходила. Он выдохнул. Этот выдох был долгим, тяжёлым, он шёл из самой глубины, из той пустоты, что поселилась в его груди. И вместе с выдохом из него выходило что-то, что он сдерживал. Боль. Страх. Отчаяние. Бесконечное, всепоглощающее «почему» без ответа. Она была так близко. Её лицо — в нескольких дюймах от его. Веснушки, которые он так любил, сейчас были почти не видны в лунном свете, но он знал каждую. Рыжие волосы, выбившиеся из-за ушей, падали на плечи, и ему безумно, отчаянно захотелось коснуться их. Её губы — чуть приоткрытые, розовые — дрожали, и он вдруг понял, что она тоже боится. Боится, что он сломается. Боится, что не сможет помочь. Боится, что он оттолкнёт её. Но он не мог её оттолкнуть. Он не мог больше ничего. Он был пуст, раздавлен, сломлен. И она была здесь. Единственная, кто просто пришёл и обнял. — Роза, — повторил он, и это имя прозвучало как заклинание. И тут плотину прорвало. Слёзы хлынули — настоящие, горькие, вырывающиеся из самой глубины. Всё его тело сотряслось от рыданий. Он не мог дышать, не мог говорить, не мог думать — только стоять и плакать, как маленький, потерянный ребёнок, который не понимает, почему мама не приходит. Его руки взметнулись вверх и обхватили её — резко, отчаянно, вцепившись в её мантию так, словно она была последним якорем в мире, который уходил из-под ног. Он прижал её к себе, уткнулся лицом в её волосы, и запах корицы ударил в нос, такой живой, такой настоящий, такой непохожий на запах лаванды, что это было спасением и пыткой одновременно. — Мама, — вырвалось у него, и это было не «Роза», это был крик души, который не имел адресата, который летел в пустоту. — Мамочка… я не могу… я не могу без неё… Он говорил, не понимая, что говорит. Слова рвались наружу, бессвязные, отчаянные, полные боли. Он говорил о маминых руках, о её улыбке, о яблочном пироге, который она обещала испечь, о том, как она читала ему на ночь, о том, как её волосы пахли лавандой, о том, как она держала его за руку в последний раз. — Я не успел, — рыдал он, сжимая её плечи так крепко, что, наверное, причинял боль. — Я не успел сказать ей всё. Я не сказал, как сильно люблю её. Я думал, что будет время. Я думал, что она… что она всегда будет… А она ушла. Она ушла, а я… я остался. Я остался, а её нет. Её НЕТ, Роза. ПОНИМАЕШЬ? ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ. Слова срывались на крик, и крик этот разрывал тишину пустого коридора, отражаясь от стен, улетая вверх, к высоким сводам, растворяясь во тьме. Скорпиус не контролировал себя. А Роза держала его. Она не говорила «всё будет хорошо». Не говорила «время лечит». Не говорила тех пустых, бессмысленных слов, которые он слышал от всех. Она просто стояла, обнимая его, и её руки гладили его спину, его плечи, его волосы. Она не отстранялась, не пыталась успокоить, не просила его замолчать. Она позволяла ему плакать. Позволяла кричать. Позволяла быть слабым. Её пальцы скользили по его светлым волосам — мягко, медленно, успокаивающе. Точно так же, как когда-то делала мама. И это сходство было таким болезненным и таким целительным одновременно, что Скорпиус заплакал ещё сильнее, но это уже были другие слёзы — не те, что разрывали грудь, а те, что очищали. — Я здесь, — шептала Роза, и её голос был тихим, ровным, но в нём слышалась такая сила, что он цеплялся за него, как утопающий за спасательный круг. — Я здесь, Скорпиус. Я никуда не уйду. Плачь. Всё в порядке. Плачь, сколько нужно. Он плакал. Плакал, уткнувшись в её волосы, чувствуя их мягкость, чувствуя тепло её тела, чувствуя, как её руки обнимают его, держат, не дают упасть. Он плакал, и боль понемногу отпускала — не уходила, нет, она останется с ним навсегда, но сейчас, в этот момент, она стала чуть меньше, чуть слабее, чуть более терпимой. Она продолжала гладить его по голове, и каждое её прикосновение было как бальзам на открытую рану. Её пальцы путались в его волосах, и это простое, человеческое тепло возвращало его к жизни. К реальности. К тому, что он не один. — Я знаю, как это больно, — тихо сказала она, и в её голосе Скорпиус услышал слёзы. Она тоже плакала — тихо, беззвучно, но её плечи вздрагивали, и дыхание было прерывистым. — Я знаю, Скорпиус. Моя бабушка… когда она ушла, я думала, что умру. Думала, что сердце не выдержит. Но оно выдержало. Потому что те, кого мы любим, остаются с нами. Не так, как нам хочется, но остаются. Они в нас. В каждом нашем шаге, в каждом слове, в каждой улыбке. Твоя мама… она в тебе. Ты — это она. Её любовь, её тепло, её свет. И пока ты жив, жива и она. Скорпиус поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза опухли, нос распух, и он, наверное, выглядел ужасно. Но Роза смотрела на него без тени брезгливости или жалости. В её глазах — голубых, серебристых, блестящих от слёз — было только одно: понимание. И ещё что-то, чего он никогда раньше в них не видел. Что-то тёплое, глубокое, настоящее. Она всё ещё держала руку на его щеке, и её пальцы — такие маленькие, такие тёплые — касались его скулы, вытирая слезы. Он смотрел на неё, на веснушки, на покрасневший нос, на губы, которые дрожали, на ресницы, слипшиеся от слёз, и вдруг понял: она была здесь. Вся. Не та Роза, которая отворачивалась в коридорах, не та, которая говорила «отвали, Малфой». Настоящая. Та, которую он знал только в своих мечтах. — Роза, — прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным, чужим. — Почему… почему ты… Она не дала ему закончить. Она покачала головой, и её рыжие волосы качнулись в такт. — Не сейчас, — сказала она. — Потом. Всё потом. Сейчас просто… дыши. Просто дыши, Скорпиус. Он кивнул. Сглотнул. Сделал вдох — глубокий, дрожащий, первый настоящий вдох за эти дни. И выдохнул. И снова вдохнул. И снова. Вместе с каждым вдохом в него входило что-то новое — не надежда, нет, но что-то живое. Что-то, что не давало пустоте заполнить его окончательно. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, но улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что у него сжалось сердце. Не от боли. От чего-то другого. — Ты справишься, — сказала она, и в её голосе не было вопроса — только уверенность. — Я знаю, что ты справишься. Потому что ты — Скорпиус Малфой. Потому что ты сильный. Потому что у тебя есть для кого жить. Она убрала руку с его щеки, и он чуть не вскрикнул от потери этого тепла. Но она не ушла — просто стояла рядом, всё ещё близко, всё ещё касаясь его плеча, всё ещё глядя ему в глаза. Скорпиус смотрел на неё, и в груди у него, в той самой пустоте, что была там всё это время, вдруг зажглась искра. Маленькая, слабая, но живая. Не мамина. Не та, что он потерял. Другая. Своя. Искра надежды, что когда-нибудь боль станет тише. Искра благодарности за то, что она пришла. Искра чего-то ещё, чему он пока не смел дать имя. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Роза. Она кивнула, и в её глазах снова блеснули слёзы, но она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил. Той, от которой у него всегда замирало сердце. — Пойдём, — сказала она, взяв его за руку. Её пальцы переплелись с его — естественно, легко, словно так было всегда. — Провожу тебя до гостиной. Нечего тебе тут одному бродить. Скорпиус посмотрел на их соединённые руки. Её рука была маленькой, тёплой, такой живой. И он вдруг понял, что не хочет её отпускать. Никогда. — Хорошо, — сказал он, и его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Они пошли по коридору — медленно, плечом к плечу. Луна светила в окна, заливая пол серебряным светом. Где-то внизу, в подземельях, ждал Альбус. Где-то там, в Малфой-Мэноре, ждал отец. Где-то там, наверху, ждало будущее — неизвестное, пугающее, но уже не такое тёмное. Скорпиус сжал её руку чуть сильнее, и она ответила тем же. И в этом простом жесте было обещание. Ни слов, ни клятв, ни громких признаний. Просто — «я здесь». Просто — «я не уйду». Просто — «ты не один». Они шли по пустому коридору, и впервые за долгое время Скорпиусу показалось, что дышать стало чуть легче. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как проснётся в спальне, где на тумбочке стоит рамка с маминой фотографией. Не знал, как снова увидит отца, чьи глаза стали такими же пустыми, как его собственные. Не знал, как будет жить дальше. Но сегодня, в эту минуту, Роза держала его за руку. И этого было достаточно. — Роза, — тихо позвал он, когда они уже подходили к лестнице, ведущей в подземелья. — Мм? — она повернула голову, и в лунном свете её лицо было бледным, а веснушки — почти невидимыми, но глаза всё так же блестели. — Спасибо, что пришла, — сказал он, и эти слова были самыми важными. Самыми нужными. Самыми настоящими. — Спасибо, что не прошла мимо. Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, что на секунду ему показалось, что солнце всё-таки взошло. — В такие моменты каждому нужна поддержка, — мягко произнесла она. И они разошлись, потому что Скорпиус не позволил бы Розе пойти в холодные подземелья. Сегодня, в эту ночь, в этом коридоре, под этим лунным светом, Скорпиус Малфой сделал первый шаг к тому, чтобы научиться жить заново. И он сделал его не один.