О чем я думаю, Грейнджер?

Всё началось с дурацкого спора. — Грейнджер, ты невыносима, — сказал Фред Уизли, падая на диван в гостиной «Норы» с таким видом, будто нёс на плечах весь мир. — Это почему же? — Гермиона даже не подняла головы от книги. Она сидела в кресле у камина, поджав под себя ноги, и выглядела абсолютно невозмутимой. — Потому что ты пытаешься просчитать всё на свете. Даже счастье. Даже... — он махнул рукой в поисках примера, — даже то, понравится ли тебе конфета до того, как ты её попробуешь! — Это называется рациональный подход, — спокойно ответила Гермиона. — Если есть достаточно данных, можно предсказать исход с высокой точностью. Фред прищурился. Он лежал на диване, закинув руки за голову, и смотрел на неё так, будто она была самой интересной загадкой в его жизни. — Хорошо, — сказал он медленно. — Давай проверим. — Что проверим? — Твою теорию. Ты говоришь, что если есть данные, можно предсказать всё. Я говорю, что есть вещи, которые нельзя просчитать. Даже с кучей книг в голове. Гермиона наконец оторвалась от чтения и посмотрела на него с лёгким раздражением. И любопытством. Фред умел заинтересовывать — это было его суперспособностью. — И что ты предлагаешь? — Эксперимент, — Фред сел, подался вперёд и опёрся локтями на колени. — Я загадаю три вещи. Ты попробуешь их предсказать, используя всю свою логику и знания. Если угадаешь — я признаю, что ты права. Если нет... — Если нет — что? Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Гермионы всегда немного сбивалось дыхание. — Если нет — ты признаешь, что в жизни есть место магии, которую не запишешь в формулу. Джинни, которая всё это время делала вид, что читает газету в углу, громко фыркнула. — Я ставлю на Фреда, — сказала она, не поднимая головы. — И вообще, меня здесь нет. Гермиона закрыла книгу. Она понимала, что ввязывается в авантюру. Она понимала, что Фред Уизли — это ходячий хаос, с которым невозможно справиться никакими диаграммами и статистикой. Но именно поэтому ей захотелось доказать обратное. — Идёт, — сказала она. — Твои три пункта. Фред потёр руки. — Первое. Я загадал число от одного до десяти. Какое? — Семь, — мгновенно ответила Гермиона. — Ты всегда выбираешь семь. Это твоё любимое число, потому что на седьмом курсе ты семь раз подряд взрывал котёл на зельях, и Снейп ни разу не смог доказать, что это был ты. Фред моргнул. — Это... пугающе точно. Ладно, очко в твою пользу. Но следующее будет сложнее. Он встал, прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как профессор перед экзаменом. Гермиона следила за ним взглядом, стараясь не улыбаться. — Второе, — Фред обернулся. — Как звали мою первую сову? — Улисс, — ответила Гермиона без паузы. — Ты назвал его в честь персонажа из книжки, которую тебе читал папа, когда ты болел драконьей оспой в восемь лет. Сова сбежала через три месяца, потому что ты пытался научить её доставать письма из почтовых ящиков маглов. Тишина. Джинни опустила газету и смотрела на Гермиону с открытым ртом. Фред стоял посреди комнаты и выглядел так, будто его ударили заклинанием оглушения. — Откуда... — начал он и осекся. — Откуда ты это знаешь? Я никому не рассказывал про Улисса. Гермиона слегка покраснела, но взяла себя в руки. — Ты рассказывал. Прошлым летом. Ты был пьян после того, как Джордж подлил тебе в сливочное пиво огневиски, и говорил об этом почти полчаса. Ты не помнишь, потому что уснул прямо за столом. Фред медленно опустился обратно на диван. — Грейнджер, — сказал он хрипло, — ты пугаешь меня. — Это не пугает, это называется «уметь слушать», — парировала она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Третий пункт. Давай. Фред замолчал надолго. Он смотрел на неё — внимательно, серьёзно, без обычной улыбки. Гермиона чувствовала, как под этим взглядом её спокойствие начинает давать трещины. — Хорошо, — сказал он наконец. — Третье. Скажи... что я сейчас думаю. — Это нечестно, — возразила Гермиона. — Мысль нельзя предсказать на основе данных. — А ты попробуй, — мягко сказал Фред. — Используй всё, что знаешь. Все данные. Все свои наблюдения. Она хотела сказать, что это глупо. Что мысли — это не число и не имя совы. Что она не легилимент и не умеет читать чужие мысли. Но почему-то вместо этого она посмотрела на его руки — сильные, в следах от ожогов и порезов, руки изобретателя. На его рыжие волосы, которые вечно падали на лоб, и он их смахивал, но они всё равно падали. На его глаза — тёмно-карие, почти чёрные, в которых всегда горел какой-то огонь. Она вспомнила, как он смотрел на неё за завтраком. Как всегда садился рядом, хотя мест в Норе всегда было полно. Как подкладывал ей самые вкусные куски, делая вид, что это случайно. Как в прошлом году, когда она плакала после очередного кошмара о войне, он сидел рядом всю ночь и рассказывал глупые истории о том, как они с Джорджем превратили школьные туфли Снейпа в канареек. Она вдруг поняла, что знает о Фреде Уизли больше, чем о любом человеке в своей жизни. И это знание не было результатом исследований или расчётов. Оно просто... накопилось. Само собой. Как вода, которая по капле наполняет чашу. — Ты думаешь, — сказала Гермиона медленно, глядя ему прямо в глаза, — что я скажу «нет». Фред вздрогнул. — Что? — Ты думаешь, что я откажусь. Когда ты... когда ты наконец решишься спросить. Тишина стала плотной, как патока. Джинни, кажется, перестала дышать. — Я не... — начал Фред и замолчал. — Ты думаешь об этом каждую неделю, — продолжила Гермиона, и голос её звучал тихо, но твёрдо. — Ты достаёшь коробку с конфетами-сердечками, которую хранишь в мастерской, и кладёшь обратно. Ты придумываешь тысячу способов, но каждый раз останавливаешься, потому что боишься, что я скажу: «Это нерационально. У нас нет ничего общего. Ты — хаос, я — порядок». Фред сидел неподвижно. Он не пытался шутить, не отводил взгляд. Он просто смотрел на неё так, будто она держала в руках его сердце и даже не подозревала об этом. — А я скажу? — спросил он тихо. Гермиона медленно встала с кресла. Подошла к нему. Остановилась в двух шагах. — Я не знаю, — честно ответила она. — И это меня пугает больше всего. Я могу просчитать число, вспомнить имя совы, предсказать реакцию на зелье. Но я не знаю, что отвечу. Потому что... с тобой мои формулы не работают. Фред поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга — слишком близко и одновременно слишком далеко. — Так что? — спросил он, и в его голосе впервые не было ни капли насмешки. — Ты проиграла эксперимент? Гермиона посмотрела на него — на веснушки, рассыпанные по переносице, на шрам над бровью, оставшийся после одной из школьных дуэлей, на руки, которые сжимались и разжимались, будто он изо всех сил сдерживался, чтобы не коснуться её. — Я проиграла, — сказала она. Фред улыбнулся. Не своей обычной, озорной улыбкой, а другой — тихой, робкой, уязвимой. Такой, какой Гермиона никогда не видела. — Значит, в жизни есть место магии, которую не запишешь в формулу? — Есть, — прошептала она. — Грейнджер, — Фред сделал последний шаг, сокращая расстояние до одного дыхания. — Можно я кое-что скажу? Без всяких экспериментов. Просто так. — Говори. Он взял её руки в свои. Пальцы у него были горячие, ладони шершавые, и Гермиона почувствовала, как её собственная логика, вся её стройная система знаний рушится к чёртовой матери. — Я люблю тебя, — сказал Фред. — Не потому, что ты умная, хотя это невероятно привлекательно. Не потому, что ты красивая, хотя ты самая красивая женщина, которую я видел. И не потому, что ты знаешь имя моей первой совы, хотя это... это было жутковато, если честно. Она тихо рассмеялась, и слёзы вдруг защипали глаза. — Я люблю тебя, — продолжил он, — потому что когда ты рядом, мир становится цветным. Потому что ты смотришь на мои безумные изобретения и вместо того, чтобы сказать «это опасно», спрашиваешь «а как это работает?». Потому что ты единственный человек, который может рассмешить меня, когда мне совсем не смешно. Гермиона сжала его пальцы. — Фред, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты говоришь, что я пытаюсь всё просчитать. Но ты даже не представляешь, как долго я пыталась просчитать вероятность того, что ты на меня посмотришь. И каждый раз получала ноль. — Ноль? — Фред нахмурился. — Ты плохо считаешь, Грейнджер. — Я знаю, — выдохнула она. — Потому что сейчас... сейчас я чувствую, что вероятность была сто процентов. С самого начала. Он наклонился и поцеловал её. Нежно, осторожно, будто она была самым ценным ингредиентом в его самой важной формуле. Гермиона закрыла глаза и почувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое не получается создать ни в одном котле, ни в одном зелье. Когда они отстранились, в гостиной было подозрительно тихо. — Можно я выйду из-за дивана? — раздался голос Джинни. — Или вы ещё не закончили? Гермиона и Фред одновременно обернулись. Джинни сидела на полу за диваном, закрыв лицо газетой, но было прекрасно видно, что она улыбается во весь рот. — А ты что здесь делаешь? — возмутился Фред. — Я сказала же: меня здесь нет! — Джинни вскочила и, хихикая, выбежала из комнаты. — Мама! — закричала она на весь дом. — Мама, у нас новости! — Джинни Уизли, я тебя убью! — крикнул Фред, но в голосе его не было злости. Он повернулся к Гермионе. Она стояла, растрёпанная, с покрасневшими щеками, и смотрела на него так, будто он был самым невероятным открытием в её жизни. — Ну что, Грейнджер, — сказал Фред, снова становясь собой — улыбчивым, озорным, немного безумным. — Готова к тому, что твоя жизнь превратится в хаос? Гермиона взяла его за руку и переплела пальцы. — Я всю жизнь планировала, — сказала она. — Может, пора наконец позволить чему-то случиться просто так. — Это самое умное, что я от тебя слышал, — прошептал Фред и поцеловал её снова. В гостиную заглянул Джордж, увидел их, молча прикрыл портрет и сказал куда-то в сторону: — Ставки принимаются. Я говорил, что это случится до августа. Рон, ты мне пять галеонов. А где-то наверху миссис Уизли уже гремела кастрюлями с удвоенной силой — она всегда готовила праздничный ужин, когда в доме случалось что-то по-настоящему важное.