Лазарет возле реки

Война никогда, никого не щадит. Я понял это давно, ещё когда читал про неё в школе. Одновременно интересная и ужасающая тема, у меня сводило зубы от нее, большие потери, массовые смерти, нет место лббви и знаниям, все друг друга ненавидят и решают конфликт оружием. Думал, что никогда не попаду на нее, что люди умнее, умеют решать конфликты по другому, я ошибся. Я, Куромаку Глубренко, учитель физики в школе в Ленинграде, не дурной наружности, ещё молодой, недавно окончил педагогический, высокий, худоват, переодически занимаюсь репетиторством, пока еще комсомол, с недавнего времени женат. Я любил все, что со мной происходило до этого момента, любил учить детей, ходить на работу, читать газеты, слушать нотации от жены, мечтать о машине, пока склоняюсь по городу. Правда, жизнь не на всегда бывает спокойной, пришла война, где меня без разбора, годен или нет, взяли, молодой, что уж. Я не хотел, я знал, если поеду – умру. Не знал каким образом, когда и где, но знал, что я вижу свою милую в последний раз, последний раз мои глаза видят не армию и врагов, а людей, аоторые тоже испытывают те-же эмоции, что и я. Страх сковывал меня постоянно, каждый день, каждый час, даже в тот момент, когда мне только вручили письмо с приглашением на верную смерть. Помню слезы жены, крик матери, пустые глаза отца, это сломало ещё до отъезда. В первые месяцы я был в полной потери сил, не мог держать автомат ровно, не ел, не пил, ни с кем не разговаривал. Худо было, все хмурые, скучают по старой жизни, тоже испытывают страх завтрашнего дня, но все же, через некоторое время стало полегче, разговорились и стали приходить первые письма, я был счастлив, моя преданная писала мне каждый день, писала про ее жизнь, как ей грустно и тяжко без меня, скучала, я тоже. Строчил ей стихи, писал огромные письма, иногда плакал над ними оставляя огромные разводы по куску бумаги. Вроде бы все шло ровно, пока не отправили на передовую, окопное противостояние, месяц в чёртовой яме под чередой обстрелов, с редкими перерывами, умирали несчадно, моя худоба, молодость и юркость спасала меня, что было дополнительным адом, умереть не получалось, приходилось смотреть на этот ужас дальше. В свои 24 я полностью посидел, потускнел и исхудал, был, как тростинка, которую если дёрнуть она развалится. Очки треснули, руки в ранах и ожогах от неправильного прихвата за автомат, на лице грязь. Уже не был почетным учителем физики, который разбирается во многом, был грязным солдатом с желанием попасть обратно в тепло. А один день в этой мясорубке, стоя между трупами своих товарищей, при перезарядке моего автомата, под вой моих Смертников, которые были ранены или просто пытались не сойти с ума. Прилетает она, немецкая-24 или "колотушка". Длиннорукая смерть. Их было несколько в связке, штуки 4 или 5. Она приземлилась не с металлическим звоном, а с глухим, костяным стуком. Тяжелая деревянная ручка дернулась в грязи, словно хвост издыхающей гадюки. Всего пять метров. Для этой твари — это в упор. Я видел животный ужас солдат, мой был таким же. Пять метров — это расстояние, на котором ты еще видишь серую краску на её жестяном стакане, но уже чувствуешь, как время превращается в густой кисель. Внутри этой железной банки не было осколков, там была спрессованная ярость двухсот граммов тротила. Удар пришел не железом, а самим воздухом. Он стал твердым, как бетонная плита, и с размаху впечатался в грудную клетку. Вспышка не ослепила, она просто стерла мир. Сначала пропали звуки — их вырезало из ушей раскаленным скальпелем, оставив только тонкий, сводящий с ума свист. А потом пришла пустота, легкие сложились, как бумажный пакет, а земля под животом на мгновение стала жидкой, пытаясь поглотить тебя целиком. Я падал, но стало на секунду спокойно, я не чувствовал это почти год, что я здесь. Открыл глаза я уже в лазарете. Медсестры, сослуживцы, которым тоже удалось выжить. Глаза болели, руки дрожали, я был весь в бинтах, но не сильно ранен, мне отвели всего неделю отдыха, потом обратно, туда, в чистилище. Я молил бога, молил, чтобы меня спасли, но в итоге, просто освободили всего на неделю, я был раздавлен. Сюда я не получал её посланий и маленьких рисунков котят в углу, где она подписывала, как "мы, когда ты вернёшься". Здесь я чувствовал ничего. В первый день я не мог спать ночью, смотрел в окно. Лес, рядом река, мне стало интересно, что там в этом чёрном лесу. Днем я выкрал себе фонарь, маленький и очень слабый, подождал, когда обход закончится и вышел из лазарета. Я гулял, долго, очень долго, пока не вышел на ту самую реку. Красиво, даже глаза заслезились, представлял, как я мог бы провести сюда женушку свою. Хруст раздался в ночной тишине, я обернулся резко, выронил единственный источник искусственного света. Из леса вышел он, Немец, при полном параде: очень курьёзные очки, высокие сапоги, китель, брюки и фуражка, одежду дополнила разная символика. Но странно было то, что он шёл совсем без оружия, только светильник. Ровные, размеренные шаги были в мою сторону, на его лице была не читаемая улыбка, она не значила ни то, что он шёл с миром, ни предосторежения о ноже в кармане, я крупно задрожал. Сзади только тёмная, как смоль вода. — О-о, русский офитс-с-сер..— сказал он, протягивая буквы, будто вспоминая слова. Это пугало до жути, он точно немец, точно, черты те-же, какие я видел на поле боя, но говорит на русском, что загнало меня в тупик.— любите купаться? Я-я, эт хорошо-о.— он подходит ближе, я захожу сапогами в реку, пячусь. Ищу по карманам что либо, пусто, я помнил, что точно было ножик, маленький, почти с размером в мою ладонь, но где он сейчас, когда он нужен.—Русски офитс-с-ер, твоя молчать? Это плохой выбор. Плохо молчать, когда с тобой разговаривать. Я замотал головой, пока не спотыкаюсь об что-то и падаю прямо в реку. Закрываю голову руками и отпускаю голову вниз, смотрю, как же быстро мокнут мои штаны, уж точно я не хочу умирать так. —руссиш.— говорит он совершенно буднично, протягивая мне свою руку, я аккуратно обхватываю ее, он притягивает меня к себе, сжимая ладонь, я же тяжело вздыхаю, раны все еще свежие, больно.—Твой Сталин далеко, мой Гитлер тоже. Здесь только ты, я и эта земля.— он меня отпускает и чуть толкает от себя, снова к воде, но я не падаю в этот раз. —Твоя земля очень холодный. У тебя есть табак? Курить — и можно не думать про смерть, я прав?— хмыкнул офицер, стряхнув своими кудряшками, тёмными и запутанными, которые отдавали каким-то зелёным цветом. Стало даже как-то обидно, казалось, что ему лишь бы покурить, страха для него будто не существовало, будто я не враг, а продавец, с полными карманами сигар. я не мог никак остановится трястись и злится на него. —прав. —тихо говорю я. Достаю из куртки сверок и коробок спичек.— у меня только одна, а я тоже хочу.— прыснул, пока открывал это. —о, ничего страшного, руссиш.— неприлично громко и не в тему хохокнул тот.— курить можно и на двоих одну. У вас, в У-дэ-эс-эс-эр, так не делать? —нет,— коротко ответил я, зажимая между зубами сигару и зажигая ее, первую затяжку делаю я, потом протягиваю ему.—на. —спасибо, милый руссиш.— он нелепо улыбается, но уже более по мирному, чем до этого. Он прикуривает прямо из моих рук, непонятно по какой причине. — все же вы, русские, щедрый народ, но свою землю не отдаёте.— я прикуриваю— как звать?— как обухом по голове ударила эта фраза, вызывая у меня чистый ступор и кашель от дыма, который попал не туда. Нельзя ему такое рассказать уж точно, поэтому молчал, по крайней мере пока.— что же вы, опять молчите, боитесь? Плохо, я без оружия и пока с миром. Не хочу здесь воевать, особенно с калекой— он указал на моё лицо и руки, потом ядовито рассмеялся, до такой степени, что уши заболели. — на гут, я могу первый.—Он выпрямил спину, несмотря на грязь на мундире, говорил он четко, он очень сильно похож на Гитлера, уж извините.— запоминай, русский. Я Вару. Вару фон Штерн.— он указывает на свои погоны, на них светились звезды, старший-лейтенант, вроде бы. —на немецком Штерн – звезда, поэтому фамилия подходящая, не так ли? Я лишь покачал головой, уж очень странный этот глупый иностранец, ему точно холодно, но одет не по сезону, лишь бы похвастаться своими погонами и, кажется, выбить информацию из меня, но я не поведусь! —глупости, хвастаться своим званием при враге – самое неразумно.— на это Вару лишь закатывает глаза, в них читалсь только "называй уже свое имя, глупый русский".—ладно, я Куромаку Глубренко.— я протягиваю руку для рукопожатие. —а звание? —Я? А просто красноармеец. Пару месяцев назад пахал в школе, а сегодня — здесь.— он задумался, видимо переводя и пытаясь понять, кто я. Надо объяснить, я затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул в сумерках, освещая мое небритое, осунувшееся лицо. посмотрел на немца — на этого пафосного фон Штерна, который даже в грязи умудрялся держать спину прямо.— рядовой или как там у вас.— я замялся. пытаясь вспомнить, как правильно по-немецки «рядовой», но в голове всплывали только формулы ускорения и закон Ома. — Шютце? Да, наверное. Я в школе физику вёл в Ленинграде, понимаешь? А тут вот — форма не по росту, автомат этот, да гранаты.— грустно проговорил я, сжимая край своей куртки, сразу захотелось рассказать про жену, про нескончаемый ремонт в новой квартире, которую он получил после смерти бабушки, но быстро опомнился, он заговаривает зубы своей глупой рожей, которая заставляла говорить и объяснять, не понимая своей ошибки и то, что я выдаю ему все. Это не на шутку злило.—Ай, да ну тебя... — я махнул рукой, обрывая сам себя, лицо Вару быстро вытягивается в непонятной роже. Видимо считает меня слишком злым, стереотипным совестким человеком, который ругается без причины и пьёт водку. — Всё равно ты ничего не поймёшь. На гут, как вы там лаетесь.— сквозь зубы проговорил я швыряя в его сторону окурок.—Ауфидерзейн— говорю коряво бросаю я, вспоминая все фразы на поле боя. Я развернулся и шагнул в густую, пахнущую хвоей темень леса. Шёл сначала медленно, чувствуя спиной тяжёлый, как свинец, взгляд немца, он стоял на том же месте, где его и оставил. Но как только густые еловые лапы надёжно спрятали его, я сорвался с места, бежал пока не увидел лазарет, хватит с меня этих приключений. --- Весь следующий день я думал о этом глупом немце, о его разговорах, мыслях, о том, как шепилявит и говорит с акцентом. Все это ужасно глупо, мужчина о мужчине не должен думать с такой стороны, которой думал я, должен думать о верной дома, вспоминать ее лицо, а не ночном ужасе и больно красивом немце. И все же, ночью я снова вышел "погулять", хотя обещал себе сидеть оставшиеся дни на месте смирно и ждать обратного отправления на службу. Шёл я уже по памяти, лишь светя себе под ноги, чтобы не споткнуться, в этот раз я не вышел к воде, стоял в деревьях, выключив фонарик. Я ждал его, посмотреть явится ли он снова, это был научный интерес, хотя больше было похоже на ожидания кого-то с армии. Я притих. И снова мысли были не о жене, как она поправляла те самые новые шторы, как пахли её волосы домашним мылом и мелом. Но вместо мягкого голоса жены в ушах стоял хрипловатый немецкий акцент. Перед глазами, как приклеенный, застыл образ фон Штерна: его прямая, надменная спина, холодный блеск серебряных звёзд на погонах и этот взгляд — пронзительный, как ланцет хирурга. Я ненавидел себя за это. Каждое воспоминание о том, как немец произносил мою фамилию, назвал меня «руссиш», отзывалось где-то глубоко внизу живота странной, тянущей и пугающей судорогой. Это было похоже на предчувствие взрыва — когда ты видишь летящую гранату и не можешь отвести глаз. Физик внутри меня пытался найти этому логику, закон притяжения, но тело жило своей, предательской жизнью. «Что со мной? Это же враг... Это смерть моя стоит там, в сером мундире», — мучил себя этим вопросом уже по второму кругу, задыхаясь от собственной стыдной слабости. Я его не знаю, видел его один раз, чувствуя ярость и дикий страх. Я так глубоко ушел в это липкое марево мыслей, что перестал слышать лес. — Гутэ нахт, господин учитель.— раздалось прямо над самым ухом. Голос был тихим, но резким, как щелчок предохранителя. Мкня подбросило. Дернулся, вскидываясь, сердце испуганной птицей ударило в горло, перекрыв дыхание. Обернувшись, я увидел высокие заляпанные грязью сапоги и знакомый силуэт. Фон Штерн стоял сзади, чуть наклонив голову, и на его лице блуждала тень той самой невыносимой, всезнающей усмешки. Я стыдливо отвел глаза.— что же здесь сидите-с?— промурчал он, снова вставая по линейке. Я молча поднялся, отряхнул свои брюки и немного рассеяно прошёл на поляну у реки. —вам то какая разница.—пробубнил я, но резко встряхиваюсь и вскидываю палец к нему. —и вообще, это моя земля, где хочу, там и сижу. немец на мой порыв лишь посмеялся, а я, как проклятый, смотрел на это, будто пытаясь запомнить его смех. —странные вы, русские, но смешные.— он хлопает меня по плечу.— к слову, ты сидеть здесь долго. Я смотреть. Твоя спина дрожать. О чем ты думать в эта грязный трава? —о боги! Что тебе надо? Какая разница о чем я думал?! О физике или о законах, если тебе та-ак интересно. —настырность меня раздражала, она заставляла сказать правду, а ложь казаться дешёвой. Немец усмехнулся, медленно доставая из нагрудного кармана серебряный портсигар. Щелчок крышки прозвучал как выстрел. — Законы. — Вару вытянул сигарету. — скучно все это. Интереснее смотреть теюе в глаза. У тебя там — беспорядок. Хаос. Ферштейн? Расскажи мне лучше, учитель, твоя жена, — он указал пальцем на мою правую руку, где было кольцо, тонкое и дёшевое, которое потерялось, но снять было предательством, я пообещал, что оно навсегда со мной — она тоже так дрожать, когда ты на неё смотреть? —прекрати.—меня будто ударило током, я выплинул это слово, смотря точно в глаза этого нахала. —Я просто спрашивать. Ты смотреть на меня и думать про неё? Или ты смотреть на неё и видеть мой лицо?—чужие руки, после этой фразы, полезли мне под воротник куртки, он вводил своей рукой по моей голой шее. А я, трус, стоял, стоял и смотрел в чужое лицо, как он говорит такие гадости, которые отдаются мне в животе волнами, от которых хотелось блевать.—ты плохой лжец, херр руссиш. Даже не делай вид, что тебе не нравится эти действия, ничего не говори. Твоя тело говорит громче, чем твоя рот. Вару не убирал руку. Он медленно обвел контур воротника, словно изучал структуру дешевого советского сукна, а на самом деле — наслаждался тем, как крупная дрожь бьет меня, как я мучаюсь от своих мыслей и как же хотел этих прикосновений, хотел, чтобы кто-то снова испытывал страсть ко мне, пока она далеко. — Ты молчать.— вкрадчиво прошептал фон Штерн, обходя Лубренко по кругу, как хищник обходит загнанную дичь. — Это хорошо. Тишина — это тоже ответ. Ферштейн? Твоя физика она учит, что тела притягиваться, да? Магнит? Плюс и минус? —моя физика, она...— я сглотнул тяжёлый ком в горле,— в ней есть условие и критическая масса. Когда всё взрывается к чертям, если перейти черту. Ты сейчас по этой черте ходишь, Вару. —ммм— промычал он, пока его руки тянулись к моим щекам.—я любить взрыв.— Вару внезапно перехватил мою руку, ту самую, что судорожно сжимала ремень автомата, и сжал её своими тонкими, стальными пальцами. — Скажи мне, учитель. Твой жена. А она знать, какой огонь у тебя внутри, когда ты смотреть на враг? Или она видеть только скучный книжка? Я покраснел, сначала от смущение, а потом от резкой злости, я просил его не трогать мою жену, но он продолжал, так противно говорить о ней. —Пошел ты. — выдохнул он, пятясь назад в густые заросли. — Убирайся к своим. Клянусь, я приду с автоматом в следйщий раз, если будет меня трогать, Вару! Я оттолкнул его от себя, я должен был сделать это раньше, но и ладно. Я ломанулся к лазарету, совсем забыв о том, что он может преследовать за мной и найти его, убить всех, кто там есть. —доброй ночи, Маку.—ласково бросил он мне в след, —Мы скоро встретиться. Это сила притяжения. Ты сам это коворил. Я не слушал, бежал вперёд, пока не дошёл до него, лазарета. --- Последующие два дня я не ходил в лес, думал, что так я убью два зайца одновременно, свои грязные мысли и встречи с ним, которые рождают эти мысли. На долго меня не хватило, на пятый день тут, я побежал в лес, возле реки уже стоял он, ждал меня. В этот раз он был другим, более недоступным. Говорили мы не о чем, физика, школа, детство. Ну следующий день тоже самое, но уже сидели возле реки, обсуждали что-то, что поймем только мы. И курили, курили много, тонкие и толстые, легкие и не очень, дорогие и просто табак завернутый в бумагу, он всегда приносил их, не знаю откуда, но мне это нравилось, мою последнюю мы скурили вместе, как без них бы жил и воевал, представлять не хочу, стресс бы никак не снял. --- Вечер седьмого дня, наконец понял, что завтра я уезжаю, обратно, на фронт. Сердце весь день колотится об ребра, доставляя самые отвратные чувства и боль, да такую, которую я даже не видел в глазах родителей. Решение пришло сразу, идти в лес, да пораньше, чтобы провести больше времени там, запомнить окрестность и немца.. Я бежал, как студент, который хочет быстрее встретить свою пассию, перепрыгивал корни, мусор, прыгая по лужам от недавнего мокрого снега, который быстро растаял. Последний раз увижу его, моё сердце разрывалось из-за этого, я был готов на самое страшное с ним, на содомию и предательство родины, уехать с ним в его Германию и жить там, забыть родителей, жену, партию, выучить немецкий и считаться пропавшим без вести. Но главное быть с ним. Я споткнулся, влетел на поляну, оглянулся, никого, черт, а если именно в этот день он не придет? Тогда мои мысли, ужасы, на которые я способен, страхи будут зря. Я ходил вдоль реки, ждал его, ждал очень долго, больно было, хотелось уйти, сегодня по особенному холодно. И вот, когда я уже ругался под нос, да собирался уйти он появился, с тем же хрустом, как в первую встречу. Сердце сжалось, он подходит ближе. —милый руссиш, ты сегодня такой же, как и в первую встречу, испуганный, как мышь,—видимо это жирный намёк на мою седину, цокаю и отвожу глаза.— только не упади в воду. —не упаду—шепчу, тоже становясь ближе к нему.— я больше не боюсь тебя, как в нашу первую встречу.— не могу смотреть ему в глаза, все сразу размывается, но хочу рассказать о скором расставании. —хохо, на войне будет легче, гут для вас, но не гут для нас,—рассмеялся он, таким смехом, что заражал, я пропустил смешок. Даже наверное не от смеха, а от вечного "гут", я говорил ему перевод, но он отчаянно не мог запомнить, глупый немец.—почему ты такой бледный и грустный, а? Мой херц-блат—что-то ласковое, я много раз просил не называть меня как либо по-немецки, красиво, не сомневаюсь, но без знания перевода, казалось,что он мог спокойно оскорбить и посмеяться над мной. —я,–запнулся, досадно вздыхаю—я уезжаю завтра, наш последний день вместе, Вару,—я опускаю голову. Он молчите какое-то время, но потом протягивает руки и обхватывает мои щеки руками, поднимая лицо, как же он любит прямые контакты, кожа к коже, никааоц ткани между нами. —ты хочешь этим сказать, что не хочешь возвращаться на фронт и домой, я? —да—коротко и тихо произношу, слова даются тяжело. —тоесть ты хочешь меня?— говорит он, по его лицу видно, что понимает неправильный вопрос, от чего звучало пошло, впервые вижу как его щеки краснеют, а взгляд скачет, удивительно. —я-я, да— говорю я сначала по-немецки, только потом по-русски, показываю, что могу отдать родину ему, лишь бы он не исчезал из моей жизни. Он впивается мне в губы, сжимая шею, я задыхаюсь, но не могу себе в этом отказать, отдаюсь процессу полностью, целую в ответ, так я не целовал даже жену свою. Ни с кем я больше не почувствую это, кроме как с ним. Господи, какой же я противный. Руки ползут ниже, сжимая мою талию, потом уходят под куртку и майку внутри, холодные пальцы скользят по моей голой спине. Он жадко вжимается в мои губы, кусает их, пытается получить все. Он получит, я в этом уверен. —Зю́сэр, ты Мой магнит всегда будет тянуть к тебе. Даже в аду.— говорит он. Я сжимаюсь, он намекает на самый страшный грех по моим меркам, но это тот самый запретный плод, который я хочу, за который я буду в изгнании.— Ты коворишь про жена, ты коворишь про дом,—кончиками пальцев он коснулся пуговицы на куртке моей, медленно ведя вниз, к самому поясу, проводя руками по ширинке. — Но здесь, в этот проклятый лес, жены нет. Здесь есть только я. И тот, который делает твой дыхание такой частый—Немец поднял взгляд, впиваясь в мои глаза своими стеклами от очков.— На что ты готов, господин физик? Как далеко твоя может зайти... не в теории, а здесь? Если я попрошу тебя забыть, что я враг? Если я захочу взять то, что ты так бережешь для своей жены? Ты на это способен? —способен..— не долго думая ляпнул я,— Я на всё ради тебя способен, Вару.—целую его в щеку и продолжаю свою мысль.— Если ты хочешь... я пойду за тобой. Хоть к вашим в штаб, хоть в самый ад. Мне плевать на флаги, — я вцепился в рукав немецкого мундира, сминая холеное сукно. — Слышишь? Мне плевать на эту землю, если на ней не будет тебя. Фон Штерн замер. На его лице впервые за всё время исчезла маска высокомерия. Он смотрел на меня, как на психа, который только что добровольно сжег свою душу у него на глазах, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на благоговейный ужас перед той силой, которую я сам же и пробудил. — Ты коворишь это... — Вару медленно положил ладонь на мой затылок, запуская пальцы в жесткие волосы, и притянул лицо к своему. — Ты понимаешь, что теперь ты — ферретер? Предатель? Для них ты мертв. Для меня — ты мой. — Я понимаю, — выдох, я закрываю глаза. — Делай со мной что хочешь. Только не уходи. Внизу живота разлился невыносимый, жаркий свинец. Он снова целует меня, губы немца жесткие, властные, с привкусом железа и дорогого табака, — в этот момент я почувствовал странное, страшное облегчение. Я больше не был солдатом. Я не был учителем. Я был просто человеком, который выбрал свою погибель в сером немецком мундире с ним, с тем, кого я считал врагом. Поцелуи становятся все интимнее и глубже, мы лежали на песке, он сверху, я пытался не упасть в глубины своих чувств, не понимая как выразить их. Он гладил меня, водил руками по паху, целовал шею, я же тяжело дышал, шепча ему бред и помогая растянуть мою куртку, на которой, как казалось, было бесконечное количество пуговиц, они никак не заканчивались, а твёрдые от холода пальцы ели как выталкивали их.