Не только мы

      И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. Наши герои сидят на зелёной весенней траве под кронами вековых дубов. Окетра смахивает последние слёзы, нахлынувшие от избытка чувств: её терзала грусть, что любимый не узнал её, и в то же время согревала радость — новый день всё-таки наступил. Лололошка же всё ещё беззвучно трясся от обуревавших его новых старых ощущений.       — Пойдём, Ло… — сказала Окетра. Произнеся это, она поднялась с земли, отряхнула себя, и подала руку всё ещё сидевшему на траве Лололошке. Пусть и наружно она старалась выглядеть спокойной, внутри неё бушевали эмоции. По большей части, конечно, это была грусть. — Ну же, Ло… Пойдём, нам нужно идти… Иначе мы останемся на улице, а уже начало вечереть…       И она была права: небо уже начало наливаться закатными красками, а солнце приобрело оттенок ярко-красного огня. Если бы оно так горело вечно, его впору было бы сравнить с огнём любви Окетры и Лололошки — так же бесконечно, но так же недосягаемо. Правильно, всё-таки, говорил мудрый и великий писатель: существует на свете верная, вечная любовь.       Лололошка поднялся со своего места, также отряхнул себя и пошёл с Окетрой, которая взяла его под руку и прижалась к нему так, будто не хотела ни за что отпускать его. Она, как никто другой, понимала: это спокойствие временное, скоро, когда они спасут очередной мир, он снова всё забудет, а она снова будет плакать о нём, как об умершем человеке. Нет ничего страшнее на свете плакать о живом родном человека, как об умершем.       Они шагали в неизвестность. Картинка беспощадно менялась вокруг них: сначала вековые деревья, высокие, величественные, скрывавшие ослепляющий свет закатного солнца, затем такой густой смешанный лес, что солнце и вовсе пропало из виду. Было слышно какое-то далёкое журчание ручья, но по мере того, как они шли, все звуки, в том числе и этот, безвозвратно затухали, оставляя после себя звенящую тишину недосказанности.       Всё это время дороги они говорили. Они не произнесли ни слова, но их глаза — зеркала их душ — были способны рассказать много больше о чувствах друг друга, чем обычные слова. Порой им даже казалось, что им всегда будет о чём помолчать. Что темы для разговора словами никогда не смогут найтись или застрянут в горле в зародыше, будто не решаясь обратиться к звуку.       Однако, спустя некоторое время, Лололошка решил нарушить уже успевшую стать привычной тишину, сказав всего одно слово:       — Сколько? — тихо, почти беззвучно произнёс он.       Но Окетра услышала его. Сначала она хотела спросить, что именно он имеет в виду, но ей не пришлось этого делать. Как только она попыталась открыть рот с присохшими друг к другу губами от долгого отсутствия разговора, Окетра вдруг всё поняла. Он спрашивал, сколько уже длятся её мучения, сколько всего он забыл и сколько вещей ими ещё не обсуждено. Окетра смогла из себя выдавить лишь скромное:       — …немало…       — Понятно… — произнёс в ответ Лололошка. Ему эта фраза, признаться, ничего не говорила, она лишь вызывала какое-то непонятно чувство тоски. Тоски по тому, чего он не помнит, чего, как ему сейчас кажется, он никогда не испытывал. Но он испытывал, о, мой читатель, ещё как испытывал! Сотни, тысячи миров, проведённых вместе.       Это была тоска по фантомным болям. Представь, мой читатель, что у тебя отняли часть тела, и ты хочешь почесать её, но пальцы встречают лишь пустоту.       Лололошка смотрел на профиль Окетры, и в его голове вспыхивали искры — не образы, а скорее чувства чего-то до боли знакомого: запахи пыльного песка, бесконечной пустыни, которую он, вероятно, когда-то видел, но не помнит этого, вкус странных плодов, которые он, вероятно, когда-то ел, и звон стали. Он не помнил ничего из этого, но сердце его билось быстрее, признавая в этой девушке свой единственный ориентир в хаосе бесконечных и бесконечных миров. В хаосе целой мультивселенной. И справиться с нарастающей болью, с ворохом забытых воспоминаний, моментов, проведённых вместе, чувством близости с Окетрой поможет лишь Всевышний, который наверняка наблюдает за подвигами наших героев.       В основном, конечно, Окетре — она-то всё помнит. Каждый день, каждый час, каждую минуту… Каждое прикосновение, каждый поцелуй… Все самые сокровенные и интимные моменты их отнюдь не короткой мироходческой жизни. Словами не возможно передать ту боль, что испытывает человек, когда с ним такое случается. Это сравнимо с потерей части себя. И, отчасти, это справедливо: ведь часть человека живёт с тем, кто ему дорог.       Тем временем Лололошка созрел для ещё одного вопроса:       — Окетра… А… — Он мялся, ведь для него эта девушка — таинственная незнакомка, отчего-то вызывающая отклик в сердце, но, тем не менее, не становящаяся от этого более знакомой. Его пугала не её чуждость, нет. Его пугала собственная беспомощность: каждый его вопрос был ударом по заживающим шрамам на её сердце, и он это видел. Он не мог не заметить внутренние терзания любимого человека. И он корил себя, что ничего не знает и вынужден спрашивать снова и снова… Порой даже думал, что не нужны ему эти знания такой ценой… Но жажда хоть какого-то фундамента под ногами — знаний о том, кто он и откуда — была сильнее чувства такта в этот момент. — Мы, получается, всё время одни… путешествовали? И никого? Ни друзей, ни родителей?.. Пустота?       Окетра не сразу нашлась, что ответить. Да, путешествовали они одни, однако… Так ли это было правдиво на самом деле? Да, физически они были одни, но воспоминания, терзавшие душу девушке, всегда были с ними. Воспоминания о давно потерянной матери Окетры, усопшей задолго до того, как появился Лололошка. Воспоминания о брошенных друзьях: о Халиме, безжалостно убитой… Об Абди и Хануф, оставленных умирать…       Эта боль не угаснет никогда. Она будет лишь нарастать и нарастать. Поначалу ей казалось, что она способна стоически перенести потерю. Она плакала лишь первые пару дней. Но со временем она начала понимать: чем дальше были её последние воспоминания с ними, тем сильнее становилась тоска по ним. Тоска и чувство вины. «Ведь можно было всё сделать по-другому, можно было их всех спасти… Можно было найти другой выход…», — думала она в часы особо сильной боли. Думала и корила себя, что не нашла иного способа спасти Лололошку.       Но жить не состоит из правильных и неправильных выборов. Есть те, что ты сделаешь, и есть те, что ты не сделаешь. Иного не дано. Глупо жалеть о содеянном. Вспоминать и постоянно думать о потерях человек будет всегда — такова его сущность. Но корить себя… Это неправильно.       Впрочем, у мироходцев всё это возведено в абсолют. Их родные умирают на их глазах: от болезней, от старости… А они не в силах ничего с этим поделать. У них-то впереди ещё столетия и столетия жизни… Тяжело видеть, как уходят твои родители… Как уходит твой супруг… Твои дети… Дети детей… Да, бессмертие — очень изощрённое проклятие, замаскированное для обывателя как высшая награда. А смерть — желательно в старости, в окружении родных и близких — на самом деле и является высшей наградой, дарованной человеку и не ценимой им самим. Плоха смерть скоропостижная, в молодом возрасте… не от естественных причин. Но тут уж ничего поделать невозможно. C'est la vie.       А тем временем Окетра всё-таки смогла выдавить из себя ответ. Ну, как — «выдавить»? Скорее, с трудом произнести первые слова, а потом всё пошло нормально, в непринуждённом тоне, маскировавшем боль, рану глубиною в сотни лет.       — Ло… В начале были друзья. Ты был моим… — Здесь Окетра слегка замялась. — Абдом. Это раб. Но ты был такой… — Здесь она просияла от воспоминаний, нахлынувших на неё. Она забылась и чуть было не споткнулась о корни деревьев, торчащих из земли. — Необычный! Удивительный! Ты и сейчас такой же… Всё спрашиваешь не о себе, не о… о нас… Ты спрашиваешь о других. Родителей у тебя, на сколько я знаю, не было, моя мама умерла очень давно, ещё до твоего появления в моей жизни. Были только друзья… Но… — На глаза Окетры навернулись слёзы. Он смогла сдержаться, чтоб не заплакать, но голос всё-таки дрогнул, что не осталось без внимания Лололошки: он резко повернул голову в сторону девушки, заглядывая ей в лицо, ожидая увидеть ручей слёз, и с облегчением заметил, что такового нет. — Давай не будем об этом, ладно? Не хочу… вспоминать былое.       — Окетра… — Лололошка освободил руку и положил её ей на плечо, приобняв. — Ты можешь мне рассказать всё, что у тебя на душе… Всё, что тебя беспокоит. Я не осужу тебя — я поддержу. — Окетра повернула голову в сторону Лололошки, её взгляд был слегка удивлённым, но не слишком. «Это же Ло!». — Мы же… Друзья?       Какое-то время они шли так, просто. Солнце уже почти зашло за горизонт, на небе начали проявляться звёзды… О, да, мой читатель… Мы часто о них забываем в своей жизни. В свете городов их почти не видно, а дел порой столько, что не хочется тратить их на «бессмыслицу», но они… прекрасны.       Выйди, мой читатель, на улицу. Подыши свежим воздухом. Вдохни аромат листвы, снега или дождя. Посмотри на ночное небо. Обними своего ближнего. Вспомни о тех, кто тебе дорог, обними их, скажи им всё, что хочешь, даже если думаешь, что «слишком рано» или что это «испортит отношения»… Если и испортит, то это не те люди, кто тебе нужен. А так… можно всю жизнь прождать подходящего момента и так и не сказать друг другу что-то важное. А когда станет слишком поздно, этого момента уже не вернёшь. Все мы думаем, мой читатель, что этот момент либо вообще не настанет, либо предупредит нас о своём приходе, но… Зачастую это не так, увы. И всю оставшуюся жизнь мы жалеем не о том, что мы сделали что-то не то, а о том, что мы чего-то не сделали.       Тишина между ними стала плотной, как густой и ядовитый туман, что приближает смерть от каждого нового вдоха, но при этом очень хочется дышать, даже осознавая всю опасность, но организм отторгает каждое движение грудной клетки, пытаясь сохранить жизнь своего глупого, а оттого и живого, хозяина. Плотной и невыносимо тяжёлой. Окетра открыла рот, готовая произнести слова, которые, возможно, изменили бы всё — признание, просьбу или простое «прости», — но слова застряли, испугавшись собственной тяжести. Вместо них из сумерек выступило нечто осязаемое и уродливое.       Наши герои набредают на престранного вида строение. С первого взгляда кажется, что оно, вероятно, уже идёт под снос, и в нём никто не живёт, но дым из трубы выдаёт обратное. Как и мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, сидящий на крыльце и курящий трубку.       Старый, наполовину уже сгнивший дом, построенный из досок, уже покрытых сине-зелёной и серой плесенью, выглядевшей в свете сумерек и входящей в свои права луны, будто это какие-то волоски дикого зверя, торчащие из его твёрдой кожи. Рядом с этим домом стоит сарай, закрытый на щеколду, но выглядящий не менее отвратительно. Из-за дверей доносятся звуки копыт, перебирающихся на месте, будто лошадь устраивается поудобнее для сна.       Наши герои осознавали, что делать нечего, и, вопреки внутреннему желанию сбежать обратно в лес, неспешным шагом двинулись в сторону мужчины на крыльце. Он, заметив движение краем глаза, обернулся в их сторону и окинул наших героев подозрительным, цепким, но не излучающим зла взглядом казавшихся в этом освещении серыми глаз.       — Кто такие? Откуда путь держите? — Голос его звучал, на удивление, молодо, что не совсем вязалось с его лицом и проседью в волосах. — Не видел вас здесь раньше… К Кире пришли? На её «упражнения»?       — Нет, сэр… — Окетра была в некотором замешательстве от фразы мужчины про какие-то мистические «упражнения» у Киры. — Мы просто путники… Заблудились слегка, ищем ночлега. Не могли бы вы… Кстати, как вас?..       — Торвард. Приятно познакомиться, — сказал мужчина и протянул для рукопожатия огромную, как лапа медведя, руку.       — Да… Приятно… — Окетра ответила на жест, пожав протянутую руку. — Как я уже сказала — мы путники. Не могли бы вы… — Она на этом моменте запнулась, будто размышляла, действительно стоит ли просить у такого человека ночлега. — Приютить нас на ночь?.. А то, признаться, совсем заплутали… Мы завтра же уйдём, как только рассветёт, вы только покажите, где город. Очень надо.       Да, нашим героям действительно нужно было в город. Где ещё они могут узнать, зачем именно их забросило именно в этот мир? Где ещё им узнать, что конкретно в нём неправильное и требует исправления? Только там, где больше всего людей.       — Путники, значит? — Он окинул девушку подозрительным взглядом. — И в город, прямо-таки, надо? — На этом моменте он с чувством затянулся из трубки, а потом, выпуская клубы паря со счастливой улыбкой, продолжил. — Зря.       — Чего это — «зря»? — негодующе спросил Лололошка. Это и вправду его интересовало: почему вдруг путники не могут искать города?       — А того это. — Торвард докурил, очистил трубку от остатков пепла, нежно протёр её и убрал в карман своего пальто. — Там не живут люди. Там живут те, кто забыл, что такое — быть людьми.       Фраза повисла в воздухе, словно в желе. Наши герои не понимали, как такое может быть — забыть, что ты человек?       Окетра невольно сделала полшага назад, ближе к Лололошке. В ее мире, в Мисре, люди могли быть жестокими, алчными, надменными, но они всегда оставались людьми, чьи мотивы были понятны. Слова Торварда, произнесенные с такой лёгкой, почти блаженной улыбкой, пугали своей неопределенностью. Она посмотрела на его профиль, освещенный первыми лучами луны, и ей почудилось, что на мгновение его черты исказились, став грубее, словно маска, за которой скрывалось что-то чужеродное, но оттого не менее… Настоящее? Но Торвард встал с крыльца, пошёл в сторону двери, начал какой-то неопределённый жест рукой, и морок рассеялся, оставив лишь запах дешевого табака и зловещее предостережение.       Вдруг Окетре пришла в голову спасительная мысль, которую она тут же озвучила, с нервным смешком:       — Вы имеете в виду, зомби?.. Нет-нет, нам нормальный город нужен, с людьми, с гильдиями, с-…       — Говорю же: нет туда дороги!.. — рявкнул Торвард, резко оборачиваясь, и замер в дверях, не успев закончить приглашающий жест для гостей. Позже всё-таки передумал, легко махнул рукой в сторону двери и зашёл сам. — Впрочем, ладно, чёрт с вами. Хотите увидеть город — увидите. Только не жалуйтесь потом. Мой сынишка вас завтра отвезёт, ему как раз надо за продуктами в древню съездить — это не далеко. Вас забросит за одно. — Он набрал в лёгкие воздух и с силой высвободил его из них, крича, по-видимому, имя своего сына. — Гей-лорд! Гейлорд! Где тебя черти носят?!       Со второго этажа послышалось возмущённый топот. Спустя пару мгновений на лестнице, ведущей выше, показался молодой человек лет тридцати. Чёрные волосы, голубые глаза. Какое-то уставшее от жизни лицо. Он замер, как только завидел наших героев.       — Пап, я же просил — не называй меня так на людях. — Возмущённо, но тихо произнёс он. — Ты же знаешь — мне это не нравится.       — Мало ли, что тебе там нравится, сын! — Торвард по-отечески похлопал его по плечу и улыбнулся. — Тем более, зря я, что ли, тебя так называл? Ты назван в честь своего прадеда — так гордись своим именем!       Сын же на такую фразу отца поморщился, будто проглотил незрелый лимон, да ещё и целиком. Было видно, что слышит он это оправдание уже далеко не в первый раз.       — Прадеда так назвали из вредности, и ты это знаешь, папа! — Уставшим, но рваным движением он скинул руку отца со своего плеча. — Просто старая карга не хотела, чтобы из него хоть кто-то получился, вот и назвала таким… — Здесь он замялся, подбирая слово. — Да дебильным именем, чего уж тут говорить.       Лололошка почувствовал, как уголок его губ непроизвольно дернулся. В его подсознании, где-то в самых глубоких архивах памяти, это сочетание звуков отозвалось странным комизмом, который никак не вязался с серьезным и даже трагичным лицом сына Торварда. Окетра же просто стояла, не зная, стоит ли ей выразить соболезнование или сделать вид, что это самое обычное имя для этой глуши.       — Простите моего сына, гости дорогие, он у нас… — На этом моменте он перевёл извиняющийся, вежливый взгляд серых глаз на своего сына, и на этом моменте его вежливость сменилась строгостью. — Своенравный. Хоть и нелицеприятный. Проходите, не стесняйтесь, Кира вскоре будет накрывать на стол…       Окетра перевела взгляд на этого Гейлорда. В его глазах, таких же цепких, как у отца, читалась усталость, смешанная с раздражением. Но за этим скрывалось что-то еще. Словно он, так же как и они с Лололошкой, был в некотором роде заложником этой ситуации, этого дома, этой семьи, но от любви к ней оставался с её членами до самого конца. И это заставило ее почувствовать к нему смутную, почти призрачную симпатию: они с Лололошкой ведь тоже не по своей воле путешествуют по мирам, они их спасают, а затем уходят в закат. Возможно, этот молодой человек станет их ключом к пониманию этого странного мира.       Они прошли сначала в гостиную, а затем и на кухню. Интерьер был скромен, весьма скромен. На стенах висела пара-тройка картин, уже порядком обветшавших, покошенных, со сломанными рамами, сами же стены были покрыты порванными обоями. Кухонная мебель была так же весьма и весьма скромной: пару покосившихся, развалившихся шкафчиков, заполненная посудой ржавая раковина, а в углу комнаты — столик, подпёртый какой-то гнилой балкой, и несколько стульев, каждый из которых был из разной коллекции. Один вообще был в прошлом табуретом.       Каждый уголок этого дома кричал о запустении и небрежности. Окетра, привыкшая к изяществу и чистоте, с трудом сдерживала брезгливость. Гора грязной посуды в раковине вызывала желание немедленно уйти, даже если пришлось бы спать на сырой земле. Однако… Все эти чувства отвращения, порождённые привычкой к роскоши, подавлялись каким-то непонятным ей, посланным женским сердцем чувством уюта, кажущимся в этих стенах чем-то отчуждённым.       — Гейлорд, где Аглая? — Произнёс Торвард, доставая из шкафчика тарелки и расставляя их на столе. Как только он отворил дверцу шкафчика, та с глухим стуком об пол отвалилась, на что хозяин не обратил никакого внимания. — Она помогает матери? Поди, скажи, чтобы помогла с угощением гостей. И мать пущай позовёт, она опять морсу из закромов достанет. Нехай не только её «ученички» питаются!       Окетра и Лололошка дружно поморщились от внезапной смены стиля речи. «Пущай», «нехай», «поди»… Всё это казалось странными либо заклинаниями, либо архаичным говором. Но перечить хозяевам они не хотели — как-никак, они их приютили, хотя не знали их и не были обязаны этого делать.       Гейлорд ушёл. Спустя некоторое время в соседней комнате начали звучать приглушённые стенами, а оттого неразборчивые голоса. Через пару минут на кухню вышла… странного вида женщина. Обтягивающие бирюзовые тканые штаны, обтягивающий тканый же верх, совершенно не закрывающий пупка, волосы, завязанные в хвост, но от того выглядящие не более опрятно.       Ее наряд казался пощечиной здравому смыслу любого из существующих миров: яркая, вызывающе обтягивающая ткань выглядела так, будто ее соткали не из ниток, а из самих экстрактов, концентратов из самых странных снов безумца — она совершенно не вязалась с покосившимися стенами и запахом сырости, тянувшимся из коридора. Окетра сглотнула, ощущая нарастающий сюрреализм происходящего. В этом мире явно что-то сломалось: здесь высокая трагедия их с Лололошкой любви и их миссия по спасению этого мира соседствовала с нелепым мещанством и нелепыми именами, создавая ощущение дурного сна, от которого невозможно проснуться. Окетра сильно-сильно зажмурилась, будто стараясь прогнать наваждение, а затем, открыв глаза, с горечью убедилась, что всё это, к сожалению, было суровой правдой.       — Торвард, у нас гости? — сказала женщина и подошла вплотную к хозяину дома. Она изучала взглядом своих глаз, с некоторой хитринкой внутри, вошедших в дом гостей. Затем положила свою левую руку на плечо Торварда и сделала это с некоторой кокетливостью, будто бы заигрывает, но не с ним, а с гостями, показывая, что они друг для друга значат нечто большее, чем просто сожители. — Познакомишь нас?       — Да, душенька, конечно же… — ласково произнёс Торвард, и… погладил женщину по бёдрам. Знак был весьма странный ввиду обстоятельств, в которых был совершён. Брови Окетры поползли вверх, рот её машинально приоткрылся, а Лололошка, казалось, ничего и не заметил. — Итак, познакомьтесь, гости — Кира Трахер, моя жена.       Фамилия была произнесена с такой важностью, что… Впрочем, ладно. Реакция наших героев говорит лучше, чем я могу описать, мой читатель…       Окетра поперхнулась воздухом и, надеясь на чудо, переспросила:       — Кира… кто? — сказала она с некоторой долей вины за плохой слух в голосе. — Простите, я, верно, ослышалась…       — Трахер. Кира Трахер. — Казалось, не понял реакции девушки хозяин дома. — А я Торвард Трахер.       Пауза затянулась. Время в кухне словно остановилось, и единственным звуком было капание воды в ржавую раковину. Лололошка в этот момент думал, что следовало бы повязать что-нибудь на кран, чтоб не капало… А Окетра, чье происхождение и воспитание требовали соблюдения этикета даже в самых диких условиях, чувствовала, как внутри неё разверзается бездна недоумения. Это было не просто нелепо; это было настолько не к месту в их трагической истории, что граничило с оскорблением. Ей хотелось рассмеяться, истерически, до слез, но она лишь сжала челюсти так, что заболели скулы, и заставила себя выдавить вежливую, хоть и совершенно деревянную улыбку, которую она когда-то репетировала, стоя перед зеркалом в своём мире.       — Пап, ну что такое? — выбежала девушка лет тридцати, как и Гейлорд. Завидев наших героев, девушка запнулась на полуслове, а выбежавший и положивший на плечо, по-видимому, сестры Гейлорд показывал, что он не успел сказать, зачем отец звал её: настолько быстро она выбежала. Было видно, что девушка растеряна, но не утратила дерзости, проявляемой классически перед всеми незнакомцами, ни в своей позе, ни в своём выражении лица, пусть последнее и приобрело выражение некоторой озадаченности внешним видом вошедших.       Молчание, воцарившееся в комнате, было недолгим. Торвард с невозмутимым видом, в отличие от Киры, которая перевела взгляд своих глаз на дочь и нахмурилась, продолжил представлять членов своей семьи.       — А это наша дочурка — Аглая Трахер. — На этом моменте он подошёл, встал между указанной девушкой и своим сыном и положил свои руки им на плечи. — Ну а с сынишкой моим вы и так знакомы, верно, — Гейлорд Трахер.       — Пап, я могу представиться и сам! Ну сколько мне раз повторять, чтобы ты, наконец, понял? — Тон Гейлорда был таким уставшим, будто ему было бы проще провалиться под землю, чем проходить это вновь и вновь, снова и снова. На этом моменте он стряхнул со своего плеча руку отца уже мягким движением, отстранился от него и представился сам, слегка успокоившись, хотя нотки возмущения всё ещё слышались в его тоне. — Я Грег. Просто Грег. Зовите меня так, пожалуйста.       — Ну-ну, сынок… — Кира Трахер подошла вплотную к… Грегу и обняла его, успокаивающе поглаживая по спине. — Не переживай, все мы через это проходили…       — Да… мама… — Было видно, как Грег изо всех сил сдерживался, чтобы не отстраниться от матери, — оно и понятно, он ведь уже взрослый лет как… десять точно, — чтобы не обидеть её. А лицо его в этот момент выражало такую покорность, которую не проявляет никто на этом свете. Такие лица бывают только у тех, кто уже давным-давно смирился со своей ролью вечного «маленького и беззащитного сынка» для своей матери. Да, для наших родителей мы навсегда останемся такими. И, если они нам дороги, мы должны терпеть это отношение, даже если оно нам не нравится. Чтобы потом не жалеть, что сказал лишку.       — Итак, семья, — привлёк к себе внимание Торвард Трахер. — Давайте же приступим к ужину. Нам ещё на стол надо накрыть, а завтра Гейлорду и нашим гостям предстоит неблизкий путь. Они направляются в город.       — В город? — сказала вся семья в один голос, а затем перевела свои взгляды на застывшую, словно вкопанную в деревянный покорёженный пол, пару путников.       Следующие десятки минут прошли в бурном обсуждении. Пока накрывали на стол, Аглая и Кира пытались всячески отговорить наших героев. Они утверждали, что «идти в город — затея гиблая» и что «стоит остаться в доме». Окетра и Лололошка же всё больше и больше удивлялись тому, что, кажется, города в этом мире — это какие-то места силы монстров различного калибра. А нашим героям очень нужно было в город: нужно ведь понять, что это за мир, почему именно они здесь и как его спасать, верно?       Ужин прошёл в молчании. Тягостное молчание за столом прерывалось лишь стуком вилок о дешевые тарелки и хлюпаньем, с которым Торвард поглощал нехитрую стряпню своей жены. Окетра едва притронулась к еде, аппетит пропал начисто. Она смотрела на Лололошку, который с отсутствующим видом ковырялся в тарелке, и её сердце сжималось от боли. Как же они оказались здесь, в этом забытом самим Всевышним месте, среди этих странных людей? Странных, но таких… настоящих? И что ждет их завтра, там, в городе, которым так пугал Торвард?       За весь вечер семья Трахеров так и не смогла добиться от героев отказа от поездки, и было решено, что Грег повезёт их завтра в город, а перед этим они заедут в деревню за пополнением запасов продуктов. Нашим героям выделили одну-единственную свободную комнату с одной-единственной свободной кроватью… Ну, как — «кроватью»? Это скорее походило на два сдвинутых между собой низких и очень широких чайных столиков и покрытых матрасом с простынями, подушками и одеялом.       Она была довольно широкой, чтобы на ней поместились двое, но… Проблема была в другом…       — Ло, я совсем не против… — сказала Окетра. — Мы уже давно путешествуем вместе. И… Не раз спали… в-вместе… — Её уши предательски покраснели, а голос дрогнул. Она говорила чистую правду, но перспектива провести вместе ночь… Пусть и не в интимном смысле, но всё-таки смущала её.       — Окетра, я… — Лололошка полностью покраснел. В отличии от Окетры, он не помнил ничего того, что могло бы его хоть чуть успокоить в этот момент. — Я, пожалуй… В сарае посплю…       И, не дождавшись возражений, выскочил из комнаты и под насмешливые взгляды Торварда и Киры понёсся к закрытому сараю. Его дрожащие из-за бешено стучащего сердца в груди руки предательски не могли снять брусовую балку, запирающую сарай снаружи. Как только она поддалась, он нервно отворил ворота и зашёл внутрь. Пахло животными: кожей и навозом. Тем не менее, наш герой отчего-то выбрал именно этот вариант.       Лололошка, конечно, мог уснуть и на полу, но… Мысль о том, что он будет в одной комнате с Окетрой всё равно смущала его. Он бы точно не смог заснуть. А спать очень хотелось. Спустя некоторое время, он заперся в сарае изнутри. Тьма в сарае была абсолютной. Уткнувшись лицом в охапку пахнущего пылью сена, Лололошка почувствовал, как его накрывает ледяная волна одиночества. Он бежал не от Окетры, а от того электричества, что искрило между ними. Он чувствовал, что подобное уже было когда-то и что он сейчас, в этот момент не в силах этого повторить. А от того он был не только смущён и растерян. Он чувствовал некоторую вину перед девушкой, даже если она не обижалась на него.       В этом вонючем, холодном сарае, под мерный храп лошади, ему было спокойнее: здесь он был просто бродягой, а не человеком, который несет ответственность за разбитое сердце прекрасной «незнакомки».       Окетра осталась стоять посреди комнаты, всё ещё протягивая руку к пустоте, где ещё только мгновение назад был Лололошка. Звук захлопнувшейся уличной двери отозвался в её груди глухим стуком. Она медленно опустилась на край кровати. «Столы» жалобно скрипнули, словно издеваясь над её одиночеством.       В комнате пахло сыростью и старой пылью, но Окетра этого не замечала. Она смотрела на свои ладони. Этими руками она когда-то обнимала его в десятках других миров, вытирала кровь с его лица после битв, прижимала к себе, когда он засыпал, измученный спасением очередного мира, который никогда не скажем ему даже простого «спасибо». А теперь он бежал от неё в вонючий сарай, как от прокажённой, напуганный самой мыслью о близости с девушкой, чьё имя он выучил всего пару часов назад.       — Снова… — прошептала она в пустоту, и её голос вновь сорвался, рискуя перерасти в надрывный плач. — Снова первый день нашего знакомства.       Она легла, не раздеваясь, и уставилась в тёмный потолок, где в углах шевелились тени. Окетра знала: завтра он выйдет из сарая, стряхивая с одежды солому, и посмотрит на неё с той вежливой, чуть виноватой улыбкой, которую он дарит всем встречным «добрым людям». Он будет называть её по имени, но за этим именем для него не будет стоять ничего, кроме текущего момента. Даже если сердцем он и помнит свою любовь к ней, которую она услышала из его уст лишь однажды — когда они сбежали из умирающего Мисра, бросив всех друзей.       Самым страшным было не то, что он забыл. Самым страшным было то, что она — помнила. Помнила тепло его кожи, его редкий, но такой искренний и добрый смех, ночи, проведённые вместе, и которые никогда не вернуть. Которые теперь превратились в пыль, осевшую на этих гнилых стенах дома Трахеров.       За стеной послышался приглушённый хохот Торварда и ворчание Грега. Этот нелепый, абсурдный мир продолжал жить своей жизнью, совершенно не заботясь о том, что в одной из его комнат разбивается сердце человека, прожившего столетия. Окетра закрыла глаза, стараясь представить, что запах сырости, породившей плесень на каждой поверхности этого дома, — это аромат благовоний её родного дома, аромат розового масла «сирень и крыжовник», которое Лололошка однажды принёс ей, чтобы вылить в ванну, а жесткий матрас — мягкие шелка её бывшей роскошной спальни. Но из темноты на неё смотрели лишь холодные звёзды, напоминая о том, что завтра их ждёт город, где люди «забыли, как быть людьми».       «Может, это и есть милосердие? — промелькнула горькая мысль перед тем, как она окончательно погрузилась в сон. — Забыть всё, чтобы не чувствовать этой тяжести? Но тогда… кто будет помнить Ло… помнить нас, если я тоже однажды сдамся?»       Всевышний, мой дорогой читатель, часто играет в шахматы, но никогда не переставляет фигуры просто так. Глядя на этих двоих — одного, запертого в холодном сарае среди запаха сена и кож, и вторую, тонущую в роскоши своих горьких воспоминаний на жестком матрасе, — легко поддаться унынию. Легко решить, что память — это проклятие, а забвение — приговор.       Но позволь мне открыть тебе одну тайну, которую не знают даже сами мироходцы, наши герои.       Любовь такого масштаба, которую они пронесли через сотни гаснущих солнц, не живет в головах. Она не записывается в летописях, которые так легко сжечь или переписать новой историей. Она впитывается в само существо мультивселенной. Она остается в электричестве между их пальцами, в том самом «непонятном чувстве», которое заставляет Лололошку дрожать, не зная причины, и в той покорности судьбе, с которой Окетра принимает каждый «первый день» их знакомства.       Истинное чувство никогда не уходит «в никуда». Оно живёт вечно, оно ждет своего часа в искрах костра и в холодном свете звезд, на которые они оба смотрят этой ночью из разных углов гнилого дома. Даже если завтра Лололошка вновь забудет имя Окетры, сама Вселенная будет помнить его. Ведь если бы такая любовь могла просто исчезнуть, миры бы давно перестали рождаться.