Массаж

Хруст суставов, недовольное ворчание и усталые вздохи – черта, которую не мог вытравить из себя ни один крупногабаритный зверь базы. Подобные звуки сливались в одно сплошное месиво с рычанием, спорами, шагами, возмущениями и переговорками в коридорах, залах, заседаниях. Привычная какофония не резала слух. Её по обыденности даже не замечали, ровно как и чувство собственного дыхания, ощущение контроля над ним. Ну есть и есть, что теперь? Если не акцентировать на этом внимание, то оно просто сопровождает каждое живое существо на этой планете. А если это нестандартный звук? Удивились бы рядовые, услышав стон самого грозного монстра базы? Наверняка. Будучи в паре с сержантом, лейтенант Досс понял, что его товарищ вервольф относится к той ленивой, громоздкой категории монстров, что фыркают, рычат и в целом редко ведут себя тихо. Да, смертоносная тварь умела быть тихой, Никто с лёгкостью призрака пугал и новеньких, и стареньких работяг базы бесшумно приближаясь со спины. Но когда база и без того гудит, можно прислушаться и понять как много звуков на самом деле создаёт эта машина для убийств. Наг не единожды ловил себя на том, что уши отнюдь не закручиваются в трубочку от постоянного раздражителя, и что, пожалуй, эти обыденные звуки дополняли атмосферу. По-своему, как-то по-домашнему. Ведь когда становится совершенно тихо и глухо, по телу проходят недобрые мурашки с ужасом. Атмосферка совсем не дружелюбная. Сейчас же... Прямо да наоборот – любопытная рептилия так и норовила поймать момент, чтобы услышать и лицезреть собственными глазами, чего же пёс такого делает, чтобы издавать столь чарующие звуки. Нестандартные для простой тренировки, злобы или разочарования. Что лучше, ждать смертельного броска со спины в полной тишине, где собственное дыхание и ритм сердца оглушают, или же сидеть в гомоне сотен голосов, смеха, шагов и прочего, что производила база? Русский относился к категории тех, кого не стоило доводить до оглушающей тишины. Первой и последней, зачастую. Он так же из числа тех персон, что показывают себя с новой, необычной стороны крайне редко. А открываются слишком медленно, чтобы простой смертный взгляд заметил это сразу. А не, допустим, спустя несколько месяцев совместной работы. Именно на таком фоне быстро отсвечивают новые привычки, черты и, как оказалось, звуки. На этой стадии знакомства с коллегой, змей не знал воспринимать ли ему такую интимную близость как некий комплимент с доверием, или дальнейшую депортацию в ад за то, что подобрался к псу вплотную, гипнотизируя его затылок. Косвенно, разумеется. Лейтенант отсиживал зад на деревянной скамье после душевой, влага жирными каплями стекала вниз то на пол по слегка загорелому тельцу, то на полотенце, перевязывающем бёдра, пока сам мужчина закуривал сигарету. Сухощавое тело занимало смущающие мало места на узкой лавке, непроизвольно сливаясь с раздевалкой. Очень кстати пришлись нарушения в протоколах безопасности. Сигналка сбоила, а может кто погрыз провода металлическими зубцами, кто знает. Но дым не провоцировал противопожарную систему, а самым спокойным образом выходил сквозь небольшое окошко у потолка – под уровень асфальта, так, что в него даже голову не протиснуть. Да и кому на базе захотелось бы смотреть на голых потных мужиков? Собственное лицо с жизнью куда дороже минутной потехи. Последний смельчак, что пялился на голые задницы товарищей из кустов закончил званием мусорщика и в вылазках убирал выгребные ямы-сортиры. Они только вернулись с небольшой миссии длиной в пару недель. Ползали отрядом по оврагам, скалам и лесам как горные козлы. Хорошо, что не дали разрешения на учения в болотах. Удивительно как старший сержант рвался именно туда. Ящер отмечает про себя, что в будущем стоит уточнить, от чего же вервольф так неровно дышит в сторону болотной тины, глиняным гущам и смертоносным топям. Сигарета истончается до середины, а Никто выходит с лёгким паром. Не то из-за горячей воды, почти кипятка, не то от кожи самого сержанта. Сержанту самому по себе было ещё далеко до звания Аполлона – в крупной, высокогабаритной фигуре читалась статность и та самая странная мягкость, присущая мощным зверям. Не грех перепутать этого вервольфа, расправлявшего широкую спину с ворчанием ленивого пса, с каким-нибудь медведем из таёжных лесов. Может у сержанта есть родственники среди гризли? Это объяснило бы грузность военного, а вместе с тем и его лёгкий жирок на теле. Вовсе не та жировая прослойка для пивного пуза, или то, что будет свисать, дрожать при ходьбе, а вполне себе здоровый, мягкий жирок. Тот ровно распределялся по всему телу и делал сержанта каким-то около плюшевым что ли… Крюгер пока не определился с чем это можно сравнить. Но именно этот жирок и творил с образом Никто чудеса – тот вовсе не выглядел смертоносным зверем, каким-нибудь худощаво-жилистым и сухим как сам Змей со своими стройными мышцами, да малым жиром. Нет, этого гиганта хотелось помассировать, прикоснуться и ощупать, правда ли так мягка эта плоть и можно ли ощутить под собственными пальцами как содрогаются мышцы. К тому же, кожа выглядела болезненно бледной – в последнее время их группу часто отправляли на вылазки, учения, проверки, во время которых у сержанта не хватало времени на отдых. Вместе с тем и личного времени, когда броня снималась и монстр принимал образ стандартного гражданского человека. Проще говоря, имел шанс погреться на солнышке и получить необходимый витамин «D». На пепельной коже шрамы выделялись тёмными, розоватыми и коричневыми пятнами сомнительного происхождения. Такая игра света притягивала взгляд змея ещё больше. А потом Никто привычным образом начинал кряхтеть – проворачивая верхнюю часть туловища, разминая шею, плечи, приводя себя в порядок после горячего душа. Куривший в сторонке змей не смел оторвать ни глаз, ни ушей. Что от крупной, пушистой груди, что от слишком хорошо закреплённого на бёдрах полотенца. Какая досада… про тихое, вздыхающее сопение и хруст позвонков говорить вовсе не стоило. Вот змей и не стал, поперхнувшись дымом и фильтром от сигареты, когда та полностью догорела. Курить оказалось нечего. – Сделать тебе массаж?– Тот предложил, откидывая окурок в урну. Слишком лёгкий жест от голодной гадюки, приглядевшей тёпленькое место на груди теплокровного хищника. – Хмф... С чего бы?– Товарищ отнёсся к предложение с привычным скепсисом, уже принимаясь одеваться, да вытираться. – Кряхтишь как старик. Глядишь и развалишься скоро. А я массаж делать умею, никто ещё не жаловался с прошлой базы. А если и пожалуются, то точно не тебе,– Змей не стал скрывать задорную ухмылочку, явно гордясь собой и своими умениями. Где ещё на этой богом забытой базе бедные человечки смогут найти хорошего массажиста? Если только не повезёт с медперсоналом, и то сомнительно. – Не нуждаюсь. Лейтенант подобрался, как беляк, навострил уши. – Спина болит?– Он спросил прямо. – …Иногда,– Неохотно уступил русский, отвернувшись к змею спиной, демонстрируя всю ширь и мощь. Будущую площадь для работы так сказать. – Соглашайся на массаж. – Ладно. Сухо, как и подобает молчаливому оборотню. Тем не менее, это согласие, вызывавшее на лице змея хитрую, но счастливую улыбку. Пёс будто бы чуял это и пресёк любые непотребства, даже в мыслях, по корень ещё в зародыше. – Но одно неосторожное движение или какое-то не такое нажатие, прикосновение, и твои похабные ручонки будут валяться на полу отдельно от тебя,– Крюгера предостерегли. И предостерегли правильно, вполне себе подробно. – Ja-ja, я понял!– Запала в глазах рептилии меньше не стало. * Русский с массажем тянул, не один, а два дня, потом неделю. Со стороны выглядя привычно понуро, молчаливо. Извечное траурное настроение русского не давало понять, что же ему не понравилось в предложении и почему тот самый упрямый мужчина, что не отказывается от собственных слов, вдруг ринулся на попятную? Лейтенант периодически напоминал о себе, о своём предложении. Оно всё ещё в силе, голодная гадюка всё ещё ждёт. А пёс размышляет, как быстро попасть в очевидную ловушку. Капкан захлопнулся спустя пару дней, когда Никто заявился в кабинет офицера, с докладом после обхода, накладными и прочими бумагами. – Сегодня в обед, в медпункте, в процедурном кабинете 24В,– Громоздкий истукан стоял, скрестив руки на уровне живота как это делают охранники высокопоставленных лиц. Смотрел же мужчина так, словно уже давно всё решил и мнение старшего как таковое и не требуется. Утверждение правильное, но так уж и быть, он известит своего коллегу по поводу решения вопроса. – Всё-таки надумал? Как-то ты долго. Неужели застеснялся? Я, между прочим, уже видел твой голый зад, да и не только за– – Доклад передал, откланиваюсь,– Никто бесцеремонно оборвал змея, разворачиваясь и пренебрегая некоторой толикой субординации. Эту вольность лейтенант прихватил кончиками пальцев. – Старший Сержант, я вас не отпускал. Смирно, вернуться к столу,– Ехидство так и сочилось сквозь вуаль лейтенанта. Сержант преодолел расстояние между дверью со столом за три шага,– Так-то лучше. Я задал вам сержант. Объясните мне причину задержки вашего решения?– Так слащаво, так злонамеренно, змей редко играл собственным положением, но, когда такое случалось, он наслаждался моментом. Пёс скрипел зубами, зная, что лейтенант злоупотребляет своим званием специально. Сержант вынужден подчиниться, не без раздражения, не без злобы, но полной ярости не было. Они на работе, они коллеги, но в первую очередь военные и разных званий. Не одного поля ягоды, если на то пошло. Змей мог быть на редкость кислым. – Думал, как долго вас мариновать в ожидании, сэр. Как считаете, вы хорошо справились?– Он передразнивал в ответ, подстраиваясь под их напущенную игру в сослуживцев. Первым не выдержал змей, закидывая руки за голову, да откидываясь в своём рабочем кресле. Оно жалобно скрипнуло. – Пффф, хах, ладно! Ладно! Щеголяй отсюда! В обед так в обед, травмируешь и без того бедную, уставшую от жизни главную медсестру. Надеюсь, она простит тебя за такую наглость. Если что, я не причём, ты предложил место. Моё дело предоставить тебе услугу и смотреть, чтобы ты не развалился,– Крюгер остался доволен собой, вздыхая с мечтательным облегчением. Пёс теперь никуда не денется. За дверь, разве что. – Не мы первые, не мы последние. Сержант отдал честь и вышел из кабинета. Тёмный карий взгляд метнулся к настенным часам. Только восемь утра… разочарование вылилось в стон, а стон в недовольное пыхтение. Томительное ожидание выедало Крюгеру мозг и в этом Никто был прав. Нет ничего хуже, чем заставить нетерпеливого хищника выжидать в засаде, намного дольше, чем планировалось изначально. Восемь часов. Девять. Десять. Каждые пятнадцать минут лейтенант проедал часы взглядом, но минутная стрелка не ускорялась. Та будто бы издеваясь, замедлялась в эти моменты. У змея дёргался глаз. * ( Nicholas Britell – Succession (Main Title Theme) ) Змей был пунктуален. – Извиняюсь за вторжение!– Прозвучало в медицинском блоке ровно в тринадцать часов. Дверь распахнулась с уверенным размахом, едва не сбивая с ног медсестру. Та шла на заслуженный обед, уже тянула к губам вилку полную макарон и чего-то мясного. Недолгая заминка проглотила коллег. Старшая уставилась на лейтенанта взглядом знатока. Змей уставился на женщину виновато, почти растерянно. Должно быть по нему сразу видно куда и зачем он так спешит. – Иди. Тебя ждут уже,– Та буркнула себе под нос, всё же отправляя вилку в рот и начиная жевать. Больше никаких слов, никаких взглядов, один лишь кивок в сторону процедурного кабинета и женщина удалилась в сестринскую с довольным видом. Голодного человека, особенно из медицинской сферы, лучше не тревожить. Дверь хлопнула резче, чем ожидал лейтенант. Сам факт того, что его ждут, уже льстил. «Процедурный кабинет» настолько неброский, что дверь туда сливалась со стеной. Многие новенькие до самого выпуска с учений так и не замечают эту кладезь секретов. Многие используют комнатушку для уединения, чтобы закинуться чем-нибудь не слишком опасным, но приятным. А лейтенант спешил войти туда, чтобы примерить на себя образ массажиста. Небольшая пересечка с медсестрой притупила его пыл некоторым смущением. За тактической маской этого не видно, но сам Досс ощущал как скулы припекает. Он поспешил оказаться внутри небольшого помещения. Холодные лампы и яркий свет встречают его. Никаких окон, одна жалкая ширма на колёсиках, металлический стол, застеленный одноразовой плёнкой, уголок под пространство врача. Ящик тумбы поддаётся слишком легко, выезжая как по маслу и задвигаясь без лишнего нажима. Внутри – сплошное раздолье. Крема, мази, спирт, вазелин, масла. А если хорошенько поискать за задней стенкой ящика, найдётся косячок травки или чего потяжелее. Змей придержал ручки на фруктовом масле из косточек плодовых культур, уж каких, глаз не стал разглядывать. В отличие от обнажённой фигуры сержанта, появившейся из боковой двери. Только из душа, настолько горячего, что с кожи вервольфа вновь валит пар. Никто выглядит довольным, насколько можно судить по хмурому взгляду. – Пришёл наконец. Напомнить правила?– Недовольный зверь придерживал полотенце на бёдрах, грубое, из давно затёртой шерсти. Никто взгромоздился на стол, укладываясь вниз животом. Процедура ещё не началась, но со стороны твари уже сыпалось недовольство, атмосфера становилась тяжелее, плотнее. Подобно мышцам на спине мужчины. – Я, между прочим, вовремя! И если так горишь желанием отсыпать мне угроз, то вперёд, милости прошу. Успею намазать тебя маслом,– Змей отшутился, да отбросил лишнюю ткань вуали за плечи, чтобы не мешалась. Он с расстояния в пару метров и так видел, насколько зажаты мышцы коллеги. Как напряжённо всё тело, и представлял, как тяжело будет размять эту упрямую тушу. Оно того стоит. Пёс ответил с промедлением. Тот лежал на животе, подложив запястья себе под челюсть, но голова повёрнута в бок, а взгляд за балаклавой пристально поглядывает за руками старшего офицера. В одном этом взгляде упрямства и сдержанной злости было с целый табун диких быков. Крюгера нисколько не смущало положение дел. С хозяйской грацией он двинулся ближе, плавно переставляя ноги и притесавшись к краю стола, на котором, между прочим, обычно проводят экстренные операции или вправляют открытые переломы. А лейтенант сдвинул край полотенца ниже, к ягодицам, да и только. – Не трогай. Тут же прилетает спереди. Змей искуситель поджимает губы в ухмылке. – Всё-всё, поясницу тоже нужно открыть. Расслабься. Я не буду пытаться трахнуть тебя. Сегодня,– Щёлкнула крышка от флакончика с маслом. Как приятно знать, что некоторые медбратья, проходившие сквозь рабочую рутину, практику и опыт базы, иногда занимались остеопатией. Масла, крема, прочие жидкости и средства оставались после них потомкам. И таким солдатам. – Меньше слов, больше дела,– Никто окончательно отвернулся, уткнувшись мордой в сложенные руки. – Посмотрим способны ли твои ручонки хоть на что-то,– Крюгер, изучающий крупную, широкую спину со стороны навострил уши. Его прохладная, относительно мягкая ладонь накрыла загривок младшего офицера и придавила мышцы, спускаясь с лёгким давлением ниже, меж лопаток, когда пальцы впились в мышцы чуть сильнее, находя лишь сплошное напряжение. Как если бы змей собирался массировать камень. Неподатливый, вредный, и до ужаса горячий после душа. – Это вызов?– Ладонь поднялась, нагреваясь о кожу оборотня до неприятного ощущения, так, что ниже пошли кончики пальцев и короткие ногти. Большого пса почёсывали с неспешностью питона. – Нет. – Это вызов,– Констатировал и решил для себя самопровозглашённый массажист, двигая пальцами от поясницы мужчины до загривка. Небольшое количество волос на затылке сержанта встало дыбом, а по позвоночнику прошла волна мурашек. Змей на его месте встряхнулся бы. Никто же качнулся в бок с недовольством. – Дурью не майся. Я трачу своё обеденное время. На базе есть другое зверьё, иди и чеши. – А мне не нужно другое зверьё,– Чем дольше продолжалась небольшая перепалка, тем более довольным становится сам Крюгер. По мере продвижения пальцев по грубой, неровной, покрытой старыми шрамами и ожогами коже, фигура сержанта напрягалась всё сильнее. – Мне нужен этот вредный пёс. С каменными мышцами, чтобы ты знал. Придётся постараться, чтобы размять тебя и не сломать какую-нибудь кость, а то перепутаю ещё. Ты настоящий булыжник,– Передразнивание закончилось в тот момент, когда лейтенант водрузился на стол, на сержанта. Один шустрый рывок и рептилия усаживается на бёдра Никто, примеряясь и ёрзая для удобства. Но для русского чувство неоднозначное, подозрительное, от чего недовольное ворчание становится громче. – Таким и должен быть мужик. Так что давай без этих своих нежностей, разомни нормально и разойдёмся. Пальцы с ноготками ведут новую линию, плоть под пальцами напрягается чуть сильнее и опадает в бессилии. – Ja, ja, natürlich. Дай немного размять для начала,– Немец правдиво игнорировал свой пах, упёршийся аккурат в плотную задницу сержанта. До неё он доберётся чуть позже. Сейчас змей принялся водить линии от самых плеч, шеи, до пояса с лопатками. Да, он чесал пса, чесал и шкрябал повидавшую жизнь кожу, почти царапая верхний слой. Досс сбавлял напор только в тех местах, где начинались старые ожоги, и зажившая плоть выглядела уязвимо, так хрупко и тонко в своих прожилках, что становилось не по себе. В то же время интрига, внимательность и интерес брали своё. От взгляда рептилии не уходит то, как при чухании спины мышцы под его весом непроизвольно расслаблялись. Полезное наблюдение для змея, плотно сжимающего собственные бёдра на тазу товарища. Без страха раздавить или того, что начнутся жалобы о тяжести. Крюгер слышал о странных традициях этих русских дикарей, о том, как мужчины могут попросить кого-нибудь походить по их спине, как они выражались: «чтобы не болело». Немец поражался тому, как славянский род не вымер с такими странными традициями. Одних инвалидов должно быть в пол страны, но нет, живут же как-то… Его подбросило неожиданным рывком. Крюгер оказался чуть впереди, усевшись на зад мужчины, упираясь тому в лопатки. Под ладонями горел жар живой сильной плоти. Теперь уже пересечённой множеством полос от ногтей. Некоторые белели, другие покраснели и оставили после себя странный узор. Будто кошка подрала. – Сейчас в стенку улетишь. Прекращай,– Никто оглянулся, взгляд злобный, прищуренный. Шутить дальше не стоило, змеиная душа чуяла опасность за версту. А место для шутки всегда найдётся. Вернее, Крюгер сам выбьет место для шутки в этой скале. – Прям уж тебе не нравится! Врёшь и не краснеешь. Рукой проведу, а ты уже расслабился, мазохист. Нравится тебе всё… Слишком много возмущений, а сам кайф ловишь, всегда ты так. Притворяешься, что всё ужасно, неприятно или невкусно, а потом– Вервольф под лейтенантом зашевелился, приподнимаясь на локтях, одна ладонь успела упереться в стол. – Прекращаю, прекращаю!– Испуганно раздалось из-за спины. – То-то же. – Возмущенец…. (indignant) Тварь оглянулась через плечо. Ничего не говоря, сверкая стекляшками. – Ляг нормально,– Сквозь вуаль лейтенант сморщил нос, грубо пихая товарища в центр спины. Последнему это как пинок ребёнка, не больше, не меньше. Как бы зверь не возмущался, как бы не брыкался и не рычал, но руки ящера отчётливо чувствовали расслабление мышц под пальцами. Дребезжание металла на столе от дыхания русского. Ни один облегчённый вздох не ушёл от внимательных ушей. Масло вытряхивают на середину спины, злорадствуя и с удовольствием подмечая мурашки вдоль позвоночника сержанта. «То-то же»,– Крюгер подбирается, выпрямляясь в спине. Одним непрерывным движением его руки растягивают масло по рабочей зоне, двигаясь от низа к верху, беспардонно захватывая поясничный отдел. Ещё не проминая, лёгкий разогрев для кожи, жирка, чтобы прощупать каменные мышцы и определить ту зону, с которой будет лучше всего начать. Пока этот упрямец окончательно не закрылся. Холодная маслянистость быстро сменилась теплотой, с каждым новым проходом ладонь впивалась в поясничный отдел всё сильнее, всё дальше. Несмотря на хорошие мышцы, грубоватая кожа и лёгкий жирок, не привыкшие к таким разминкам, дальше всё шло туго. Крюгер прикладывал силу, с лёгкой опаской поглядывая на молчаливый затылок впереди. Никто ничего не говорил, сохранялось молчание. Тишину пронизало одно лишь гудение от ламп, да звук скольжения пальцев по бокам товарища. Хотя, раз на раз не приходится. В одно мгновение мякоть большого пальца давит вдоль позвоночника, а в другой момент ребро ладони впивается ближе к бокам, к лопаткам. – Чувствую, ты не любитель массажей. Мышцы ужасно забиты,– Нудно отзывался Крюгер, старательно давя под грубыми лопатками. Он избегал шрамов, особенно ожогов. Пускай русский и не жаловался на силу давления, рывки, проминание, а Змей заведомо знал, что это больно, но шрамы это другое. Шрамы же представляли из себя нечто хрупкое – отголоски прошлой уязвимости грозного зверя. Так что лейтенант неосознанно смягчался, когда заходил на плечи, обводя суставы и загривок. – Это ты плохо стараешься. Снизу, голос мужчины совершенно спокоен. В противовес той натянутости мышц под пальцами рептилии. Будь воля самого змея, то пёс уже давно бы оказался в плотных кольцах удавках. – Не хочу сломать твою хрупкую тушу,– Уверенный, сидя на заднице сержанта, Крюгер опустил скользкие от масла руки по обе стороны от таза мужчины. Может ему и угрожали оторвать ручки за лишнее движение, но прямо сейчас Никто лежит под ним такой послушный, тихий и необычно податливый. Стальные мышцы поддаются чуть охотнее спустя пару минут массирования. Обычно такого давления было достаточно, чтобы заставить гражданских вопить от боли. Они всегда возмущаются, что этот массаж подобен пытке, что их кожу на спине стараются скрутить в рулетик и это нечто из разряда фантастики. Сержант в руках Крюгера доказывал обратное. Пальцы заходили дальше, смелее, медлительнее. Задерживаясь на костях таза, которые можно прощупать, если знать где давить. А потом поднимаются по широкой талии, мягкие бока приятно упираются в худощавые пальцы лейтенанта. Крюгер лыбится за вуалью, склоняясь ниже, чтобы сгладить пульсирующую боль в мышцах после разминки, поглаживая, слегка надавливая и обводя всю спину кругами. Иногда, ненароком, всё же опускаясь ниже, на рёбра, на грудные мышцы. Настороженно проверяя реакцию коллеги на предмет негодования или обратного отсчёта до того, как эти наглые пальцы поломают каждый по отдельности в качестве урока личных границ. Никто остался в положении мешка, набитого зерном или мукой, не суть – гигант разнежился, а может и уснул. С большей вероятностью Себастьян тешил своё эго подобными мыслями. Вервольф никогда не уснёт за пределами своей конуры, не тогда, когда на его заднице восседает напыщенный змей, повторяя одно и то же движение в очередной проверке на реакцию. Идеальный момент для подтрунивания, для злобной, колкой шуточки о том, что русский лежит бревном, такой тихий, покорный в некотором смысле. Лейтенант испытал судьбу иным образом. Прислушиваясь, склоняясь ещё ниже, руки давили и проминали мышцы ближе к рёбрам, находя новые причины для сжатия, прикосновения к коже. На брюхе та всегда мягче. Как оказалось, на груди тоже. Стенания начались на пояснице, стоило змею найти одну больную точку и приняться обрабатывать её. Чистая кожа скользила под пальцами, полотенце служило границей и подручным средством, чтобы вытереть излишки масла. Никто не стонал в привычном, «мужском» смысле. Он не звучал умирающим стариком или заглохшим двигателем. Дышал резче, глубже, если удавалось, пока принимал на себя давление бо́льшей части веса Себастьяна. Постепенно, лейтенант вновь оказался на бёдрах коллеги, окончательно скатившись с ягодиц. Массаж подходил к концу и змей любовался аппетитной картиной. Его труд не пропал даром – сержант лежал тихо, безропотно, вздыхал не спеша, а спина его полыхала красными следами от ладоней, зажимов, проминки. Подытоживая, Крюгер вернулся к первоначальному движению, почёсывая спину товарищу, там, где русский попросту не смог бы достать самостоятельно. Грозного пса чесали и теперь Крюгер не ощущал этого странного противостояния в мышцах, нечто между желанием расслабиться и напрячься для защиты. Противостояние закончилось, осталась одна лишь слабость, расслабление и податливость. На мгновение показалось, что Никто промялся под весом лейтенанта ещё больше, растекаясь вязкой жижицей по столу. Крюгеру стоило сказать, что на этом массаж окончен, что они успевают сбегать на обед, и что у Пса хорошая спина, что её удобно проминать и вообще, некоторые мышцы хорошо видны, а вместе с тем и неподатливы. Были. Но карий взгляд прилип к красным пятнам от своих рук, неровным, без конкретного и цепкого силуэта ладони, и всё же он знал, что это его рук дело. Что он смог размять строптивого монстра и довести до стадии блаженства. В конце концов, Змей собрался и приподнялся, освобождая бёдра русского от собственного веса. Руки вытерли о полотенце житейским жестом, с одной стороны, затем с другой, чтобы не перепачкать тут всё вокруг. И в момент, когда давление с тела ушло, сержант издал новое кряхтение. Новая капля соблазна в переполненную плотину соблазна для рептилии. Себастьян замер, неуверенный в том, обманывает ли его чуткий нос, не мерещится ли ему свежий мускусный запах от сержанта. Одно дело чувствовать напряжение в мышцах под собой, ощущать быстрое сердцебиение. Это всё легко списать на непривычную обстановку, нервозность, новизну. Но запах возбуждения тяжело перепутать с чем-то другим. Крюгер возвращается в первичное положение, вжимаясь в бёдра Никто своим тазом. Неспешно укладывая руки на талию. Он наблюдал, внимал реакции, обводя и наминая бока, приблизившись к пояснице, а затем и к самому тазу. Бёдрам. Пальцы скользили всё дальше, задевая, без зазрения совести отодвигая полотенце с бледных ягодиц. Осторожностью тут и не пахнет. Только хозяйственное мыло, дешёвый гель для душа и фруктовое масло для массажа, с просроченным сроком годности. Мужчина ждал, что ещё секунда и грозная тварь обернётся, оскалит свои зубы, напоминая о договоре. Ожидая, что ещё чуть-чуть и заветные слова о том, что терпение лопнуло, скажут вслух. А может, рептилию научат уважать границы чужого тела неожиданно, одним мгновением перед ударом, пока Себастьян разглядывает бледные шрамы на покатой заднице. Удар не приходит. Никто не оборачивается, ничего не говорит, а его дыхание так и пышет спокойствием древнего спящего вулкана. Только мышцы таза и бёдер выдают его напряжение. – Что это тут у нас… Последняя проблемная точка, сержант. Думаю, я не смогу отпустить вас с чистой совестью, сержант, до тех пор, пока не разберусь с источником. Должно быть, вам больно от такого сильного напряжения,– Ехидный, тихий комментарий вырывается сам собой, а полотенце оказывается на спине мужчины, накрывая маслянистую кожу. Сержант не находит ответа, или может, это и есть то самое молчаливое соглашение, так щедро брошенное с барского плеча. Крюгер не разбирается, склоняясь совсем уж низко, умолкая на пугающе долгий промежуток времени. Перестраивая язык, обращаясь лишь частично. Чистые от масла пальцы разводят напряжённые ягодицы. Резвость обрывается в одно мгновение и змей обольститель движется вперёд, изящные, худощавые пальцы обводят задницу, проминая её совсем не долго, и движутся вперёд. Прикосновения щекочут бока, щупая, массируя подобно коту, нашедшему мягкую ткань, поднимаясь всё выше к груди мужчины. В один момент лейтенант ложится поверх полотенца, прижимаясь как можно плотнее, приобнимая офицера под плечи с грудью. – Когда-нибудь, сержант, вы согласитесь отдаться мне. А до тех пор, я буду покорно ждать. Но осилите ли вы ожидание сами?– Роста змея не хватает, его подбородок едва цепляет плечо мужчины, но эти жилистые руки всё никак не могут насытиться, перестать двигаться и обводить мягкую плоть под собой. Сам Крюгер был отнюдь не мягок, особенно в том, каким образом его бёдра вжимались в ягодицы офицера. – Соглашайтесь,– Обольстительно шепчут в затылок Никто. Последний в свою очередь косит взгляд назад, зная почему голодные руки рептилии скользят обратно к широкой талии, ниже, к бёдрам, но не уходя на поясницу. Возбуждение так и порхало в воздухе, и каждый из мужчин знает, что всё началось далеко не с гремучей змеи. Крюгер не заходит дальше необходимого, не проскальзывает руками под бёдра товарища, не старается ухватиться за возбуждённое естество. Он чувствует, по-змеиному ощущает, как всё пульсирует, как тело сержанта становится всё горячее, сердце стучит как у кролика. И всё же, Никто сохраняет спокойствие, наблюдая за извиваниями лейтенанта с отстранённым взглядом. Несмотря на желание, жар и возбуждение, которым мужчина пропах насквозь. Нетерпеливый змей скользит обратно, надёжно закрепляясь на крупных сильных бёдрах, руки его всё ещё обхватывают крестец оборотня. Насколько это вообще возможно. Ладони обжигает чужой температурой и сквозь свою вуаль, Крюгер продолжает пялиться в этот холодный, сосредоточенный взгляд. (Так… позвольте же сделать вам приятно, сержант?) – Also... Darf ich Ihnen einen Gefallen tun, Sergeant?– Чувственный язык заплетается, мышца теснится во рту, слишком крупная для человеческого тела. Змей шипит, но ждёт. Видит, как взгляд мужчины щурится, этот молчаливый пёс взвешивает ситуацию, свои желания, игнорируя возбуждение. Возбуждение, которому должно быть больно оказаться меж металлическим столом и центнером живого веса из мышц с сухожилиями. – Мордой. Решает Никто, спокойно, будто бы всё это нетерпение, жар, быстрый стук сердца никак не касались его самого. (Морда* – презрительно. Разумеется) – Visage… nä und ob,– Большего лейтенанту и не требуется. Он получил согласие, доказательство того, что это всё нужно не только ему одному. – Подними зад,– Хриплый голос огрубел, звуча именно так, как подобает старшему офицеру, а не змею искусителю. Но именно этот хитрый гад тянет таз мужчины на себя ещё до того, как Никто среагирует. Это не помощь, а рвение, скорее приблизиться, прижаться. Присосаться в конце концов. Не змей, а настоящий клещ. Никто не может отделаться от этой мысли с самого начала массажа. После хруста спины, поясницы и даже копчика, приятная боль пульсировала в мышцах, но сейчас… сейчас эти волшебные руки вернулись к своей исконной сути – жадности. С этим чувством Себастьян сжимает упругие, но сильные ягодицы сержанта, разводит их и нализывает анальное кольцо. Длинный язык, которому не хватало места во рту, наконец выходит наружу, покрывая место внимания слоем тягучей слюны. Та кажется прохладной, стоит ей оказаться на воздухе, на границе между губами и ягодицами. Змей, погребённый мед двух половин ухмыляется шире. Шершавая плоскость языка длинно скользит по отверстию – сплошной вкус мыла, свежести и чистоты. Никакого мускуса или привкуса пота, которого рептилия так ожидала. Лейтенант жаждал этого, но утоление пришло с очередной волной жара. Он не тянулся к члену, ни к своему, ни к чужому, а кончик языка дразняще нализывал округлую мышцу. Чистый, готовый. Не будь на Крюгере маски, ехидный взгляд давно бы выдал его самодовольное выражение. Его питала одна лишь мысль о том, что сержант потратил время на подготовку, чтобы очиститься. А значит, Никто решил подставить свою задницу ещё в момент согласования массажа. Ликуя, Крюгер причмокнул губами, прижимаясь плотнее к коже, а язык прошёл сквозь кольцо из мышц, извиваясь и проникая глубже. Никаких пальцев, никаких членов, только его скользкий, жадный язык и напряжение с дрожью в этих сильных бёдрах мужчины перед ним. Руки его почти обнимали ноги Пса, вжимаясь как можно глубже. Животная часть так и подначивала укусить, впиться клыками и пустить кровь. Вместо этого язык входил всё глубже, утолщаясь ближе к корню, растягивая тугое отверстие и чувствуя, как сержанта пробивают новые чувства. Должно быть никто и никогда не облизывал сержанту задницу. Для змея это очередной комплимент. Он пыхтит, и ему не нужно смотреть вниз, чтобы понять, как сильно пульсирует эрекция оборотня. И что на его собственных штанах уже давно виднеется небольшая выпуклость – позже лейтенанту придётся нести китель в руках перед собой, так, словно ему жарко после тренировки, а не потому, что он перевозбудился трахая языком коллегу. Язык пробирался глубже, неровные выступы по бокам стимулировали, задевали, что стенки кишки, что сам обод мышцы. Он выходил до самого конца, чтобы посмотреть, как нежно и уязвимо пульсирует такая мягкая часть его товарища. Сладкое зрелище, скользкое от слюны, такое подвижное и эластичное. На кончиках пальцев выступают коготки, Крюгер едва не царапает грубую кожу бёдер мужчины, и всё же прижимается обратно. Он успокаивал себя тем, что слушал как сбивается это напущенное спокойное дыхание впереди. Силой, с которой задница сжимается на его языке, когда подвижный отросток натирает простату, массирует её, натурально мучая и вынуждая недовольно хрипеть. Крюгер натурально давится счастьем, когда мозолистая рука обхватывает его затылок, вдавливая ещё глубже, и когти скребут тонкую кожу у загривка. Он простит товарищу несколько небольших царапин, пуская слюни и проталкивая язык то глубже, то обратно до самого кончика, так и не убирая губ с анального конца. Хитрый змей добивается своего, слыша хрип, чувствуя боль за головой и звёзды перед глазами, слегка задыхаясь от упорства коллеги. Он довёл Пса до оргазма, царапая бёдра того в ответ, нарочито грубо, больно, как ему самому казалось, до самого мяса. Зная, что всё затянется. И грея уши о новые вздохи, почти что всхлипы, пока стол под ними пачкается жирными вязкими каплями белого. Хватка слабеет с двух сторон, Крюгер может видеть, как покрытая множеством шрамов спина напрягается, а тело продолжает подрагивать от удовольствия. Проводя языком напоследок, так широко, неспешно, убирая излишки слюны, да наслаждаясь вкусом, лейтенант наконец сел на стол. Сквозь маску чувствовался сдерживаемый голод и нахально улыбаясь. Язык с неприятным ломающимся звуком вернулся в нормальное состояние для человека и его анатомии. – Если спина снова заболит, вы всегда можете обратиться ко мне за помощью, сержант. – Какая же ты дрянь. – Разумеется. Так как оцените мои услуги?– Соскальзывая на пол, змей принялся умываться, убирая излишки масла со своих рук, лица и некоторых мест на одежде, где всё же испачкался. Улыбка слышалась в каждом слоге. – Ужасно. Никто не церемонился, садясь следом и вытирая полотенцем пятно. – Как жаль, как жаль. Значит не повторим?– С ноткой искусственного драматизма отозвался змей. Так и не обернувшись. – Хмф, во вторник, в то же время. И спину мне почешешь. Так сержант и скрылся в душевой, бросив на старшего пристальный взгляд через зеркало. Никакого смущения, только взаимный голод.