Убийство в Айнсли-холле

Глава 1. Картофельный корт - Мистер… э-э-э… Э-э-э… Волюве-Сен-Пьер! Констебль шумно выдохнул и вытер пот со лба. Вид человека, стоящего напротив, не внушал доверия - бледное лицо, жидкие усики, помятый серый пиджак… А уж когда собеседник представился - констебль Оулби мысленно разразился проклятиями, потому что понял, что не выговорит это с первого раза даже под угрозой смерти. Почему у иностранцев не может быть простого, нормального человеческого имени? Джон Смит, например. Или Френсис Дик. Или Дик Фрэнсис. Бледный и помятый вид можно извинить обстоятельствами, но имя… Как вообще можно причинять нормальным людям такие неудобства! Выдавив из себя несколько “Э-э-э”, как засевший в колдобине трактор, констебль наконец смог произнести имя своего собеседника. Знал бы он, сколько раз тому приходилось сталкиваться с разнообразными модификациями этого “Э-э-э”! Удивленные “Э-э-э”, смущенные, гневные и уж конечно - окрашенные самыми разными оттенками насмешки. Когда-то ему хотелось возмутиться в ответ: “Ну извините, что меня зовут не Смит и не Браун! Да, я не англичанин! За это тоже простите!” Через двадцать лет осталась лишь усталость и желание поскорее миновать фазу атрибуции. И подспудно тлеющая надежда на то, что насмешка не дойдет до терминальной стадии. В этот раз надежда была более чем обоснованной - из-за серьезности ситуации. Проще говоря, попали вы, мсье Волюве-Сен-Пьер! И пожалуй даже - пропали! И ваши nom/prenom скоро захрустят в каменных челюстях двенадцати присяжных… - Так вы говорите, что нашли его тут, на корте? - Да. Заметил, что в борозде что-то странное, подошел - и вот. Майор Кроул. М… м-мертвый. - Вы трогали тело? - Да. Я сначала подумал, что у него апоплексический удар, перевернул - и понял, что он не дышит. - А кровь вы не заметили? - Нет! Еще не рассвело, и потом, тень от кустов, и я очень волновался… Констебль и так видел, что собеседника до сих пор потряхивает - лицо ходит ходуном, никакого самообладания. Усы-шнурочки кривятся, на щеке, кажется, кровь. Или грязь. Впрочем, что с него взять - с Волюве, Господь милосердный, Сен-Пьера! - Вы заметили время, когда его нашли? - Да, было 6:45. Я посмотрел на часы, потому что торопился в корпус, будить мальчиков. - А куда вы ходили? - Навестить Бони - только утром и могу, потом весь день дела. Я почти каждое утро с ним гуляю. - А, из приюта? На лице констебля Оулби появилась улыбка, но этот дерганый не улыбнулся в ответ - наоборот, страдальчески выкатил глаза, словно признался в том, что повесил собаку на воротах Айнсли-холла, а не погулял с нею. - Что вы сделали после того как убедились, что майор Кроул мертв? - Я пошел в Холл, звонить в полицию. - Кого-то видели по дороге? - Кажется, нет. Хотя… Из прачечной к черному ходу шла горничная с корзиной белья, мелькнул водопроводчик… И еще, я, кажется, видел мальчика - мельком, в кустах за теплицей. - Вашего мальчика? - Нет, я бы узнал. Скорее всего, вашего. - Что ж, - произнес констебль, закрывая блокнот, - к сожалению, я вынужден задержать вас, мистер… Волюве-Сен-Пьер. Этим сентябрьским утром в Айнсли-холле царила не тишина, нет - откуда взяться тишине в огромном поместье, где жили и работали десятки человек - но некоей матовая приглушенность, с отливом в сепию, как в левом нижнем углу полотна Ван Дейка - главного украшения Айнсли-холла. На полотне, венчающем коллекцию живописи, с 1522 года пополняемую лордами Айнсли, святой Мартин милостиво одаривал нищего половиной своего алого плаща. Над головой святого сияло голубое небо, а в противоположном углу, под головой роскошного серого жеребца, сгущалась мрачная тень. В этой тени и пребывал Айнсли-холл. Конечно, война шла уже второй год и почти год служил на подводной лодке старший сын лорда Айнсли, уже семьи Майкла Кеттлби и Джонатана Тилстока, мобилизованных из поместья, получили от Министерства обороны траурные извещения, уже привыкли к затемнению и продуктовым карточкам, уже раскопали под картофель клумбы и теннисный корт, уже приехали и поселились во флигеле эвакуированные дети из Лондона - и с ними один крайне подозрительный иностранец-воспитатель - но к тому, что майор Кроул, директор эвакуированной школы, будет вот так валяться с раскроенной головой в картофельной борозде - в Айнсли-холле никто готов не был. Ведь майор, образцовый представитель старой гвардии - с усами щеткой, раздробленным при Вердене коленом и красным лицом со светлыми яростными глазами - за какой-то месяц стал неотъемлемой частью лагдшафта. От флигеля в старом фруктовом саду Айнсли-холла до Гримсби, расположенном в пятидесяти милях на побережье, и в многочисленных городках между - Газли, Дьюсбери, Броклсби, Стикни и Пудсли - то и дело можно было увидеть энергично хромающую фигуру в зеленом твидовом пиджаке с кожаными заплатами на локтях. Майор последовательно и методично заботился о вверенных его попечению детях, собирая по округе чулки, башмаки, носовые платки, карандаши и писчую бумагу. С последним пунктом дело обстояло хуже всего, каждый клочок вновь, как в прошлую войну, был на учете. Майор часами просиживал в деревенских гостиных и галлонами пил жидкий чай, изо всех сил охмуряя хозяек, и усилия его не пропадали даром: из каждого дома он тащил то мешок разнокалиберной обуви, то старый учебник по геометрии, то шестьдесят овсяных печений - дар Женского общества Оулби, выпеченных из месячной нормы масла, сахара и яиц. В Пудсли он разжился глобусом и нес его десять миль, пока его не подобрал водитель автоцистерны из поместья. Цистерна возвращалась из Гримсби, из пункта приема продовольствия. Продовольственный комиссар Йоркшира остался доволен - Айнсли-хаус всегда выполнял норму по молоку, маслу, яйцам и свинине, производимым на ферме. - Скотина этот комиссар! - майор не стеснялся в выражениях. - Этот олух, француз, сообщил, что Доннингтон-младший умер от пневмонии - так мне пришлось битый час объяснять, что мальчишка выкарабкался! Требовал везти Доннингтона в комиссариат - убедиться, что я не скрываю его смерть, дабы разжиться тремя фунтами сахару! - Да, - закивал водитель. - Таращится так, словно у него бумажник сперли. Каждый раз кран выкручивает - чтоб, значит, ни капли обратно не уехало. А француз этот ваш и правда чудной. - Иностранцы, чтоб их! Никакого порядка и дисциплины, - майор глянул на часы. - Приедем - мальчишки наверняка болтаются на улице, хотя через три с половиной минуты должен начаться урок географии! - А сколько времени? - поинтересовался водитель. - Мои часы вечно спешат. - Лишь бы не опаздывали, - хмыкнул майор, повернув циферблат так, что часы со светящимися стрелками оказались перед глазами шофера. - Без трех полдень. Прибыв в Айнсли-холл, майор немедленно начал урок географии - перед тем, правда, не отказав себе в удовольствии еще раз выбранить воспитателя. - Сегодня все в сборе, никто больше не умер, надеюсь? Доннингтон-младший в добром здравии? А Доннингтон-старший? Хакси? Хотя насчет последнего я бы подумал… - Но майор, я же объяснил, что мне так сообщили из фельдшерского пункта в Стикни… Я услышал “долго жить” и подумал… - Что Доннингтон “приказал долго жить”? Когда вы уже выучите английский язык, мусье? - Я переспросил, но связь тут же прервалась… - Всегда у вас отговорки! Ничего не знаю! Встать в строй! Последнее относилось уже к детям. Двадцать мальчиков и две девочки выстроились перед флигелем - длинным одноэтажным зданием, которое с начала лета служило им и школой, и домом. Заботами лорда и леди Айнсли детям были обеспечены крыша над головой, уголь на зиму, а также стирка и уборка. Продуктовые карточки на масло, мясо, сыр, сахар и чай - свои, воспитателя и детские - майор отдавал управляющему Айнсли-холла, и за это эвакуированные располагали превосходным столом - кухарка в поместье была отменная, к тому же на стол частенько попадали овощи со своего огорода, варенье, ягоды и фрукты. Молоко, остававшееся после сдачи установленной нормы, леди Айнсли велела отдавать детям. И вот теперь светлые глаза, всегда наполненные яростью, навеки закрылись, лицо потеряло кирпичный румянец, а вытянутая правая рука, уже начавшая костенеть, словно грозит кулаком серому небу. “Я заметил эту руку, белеющую в темноте, констебль, - сказал воспитатель, - и подошел. Если б не рука, я прошел бы мимо, и не сидел бы тут”. - “Нет, - возразил констебль, нагибаясь и разжимая кулак майора. В застывших пальцах блеснул золотистый металл. - Нет, сидели бы”. Реми Волюве-Сен-Пьер проснулся, еле сдержав рвущийся наружу крик. Маленький металлический жетон - да сколько можно? Казалось, кто-то длинной толстой спицей ковырял его сердце, пытаясь проделать в нем дыру. Тупая, скучная - “я с тобой навсегда” - боль не давала ни заснуть, ни спокойно сидеть. Он встал и закружил по камере, стараясь не скрипеть половицами. В окно, забранное толстой решеткой, светила круглощекая луна. Как в операционной. Реми передернулся. “Прости меня, прости!” “Я сделал так, как велели!” “Я хотел, как лучше”. “Они говорили, что будет голод. И бомбежки. Что лучше так...” Все сотни раз сказанные слова крутились в голове, как осы. Он замахал руками, словно пытаясь отогнать их, но для этого пришлось бы вывернуться наизнанку, выпустив ос. Они могли бы вылететь через дырку в голове… Все лучше, чем болтаться в петле. Но сейчас ему нечем проделать дырку, разве что разбить голову о стену? Пространство камеры еле вмещало койку и столик, куда вечером ставили кувшин и таз для умывания. Не разбежишься. Ничего он не может сделать, как следует. Даже уйти вовремя не может. Впрочем, полагается, кажется, написать записку?.. Он подошел к двери и застучал: - Констебль! Констебль! Дайте бумагу и перо! Очень заспанный и недовольный, констебль заявил: - Чернила и перо нельзя. - Так дайте бумагу! Хотя бы! “Буду писать кровью!” - успел подумать Реми, но тут констебль вернулся и подал лист сероватой бумаги и карандаш.