Мой лучший друг — для меня не просто звук

Это был вечер. Древо Га'Хуул уже начало кипеть жизнью. И даже в эти занятые мгновения двое закадычных друзей, познавших все прелести продолжительной дружбы с её удобствами и неудобствами, нашли минутку, чтобы побыть вдвоём. Стоит сказать, что даже думать так про себя и Сумрака Копуше было до жути глупо. Он на свои же мысли закатывал глаза и щёлкал языком, как каждый раз делал это, стоило только начать его крупному другу с низким голосом заводить очередную балладу, которою и назвать балладой нельзя было, и где рифмы шли белым стихом с неумелыми тягучими слогами, в которые даже не к месту мог быть приставлен вездесущий драматизм. А Сумрак просто Сумрак. Просто неясыть, который наблюдал, как рядом, сидя на замшелом камне у утёса, с очень сосредоточенным видом его друг пещерная сова поедает свежего крупного мотылька, которого только-только поймал в воздухе. Да, в ловкости ему не занимать. Но Сумрак всё-таки больше по змеям. Простите, миссис Плитивер. И между всем тем Сумрак вдруг выдаёт, решительно расположив в своих руках лютню наготове и притиснув свои крылья к бокам: — Копуша, ты — мой лучший друг, и в честь нашей долгой дружбы я спою про тебя и меня песню! Сейчас сочиню, минуту, — Сумрак секунду в предвкушении замычал, выстраивая в голове строки. Копуша чуть было не подавился. Он уже привык к подобным выпадам, но даже так, неистово закашлялся, а после выразительно-озадаченно взглянул на Сумрака. Вот уж к месту его песни! — О нет, только не это, — что ожидаемо, он закатил свои жёлтые, — такие же как у Сумрака, — глаза, но заинтересованно засуетился, проглатывая остатки ужина. Он ведь сова дневная. Под его шумную какофонию трепыхания крыльев и шаркания ног эффектно разнеслось громогласное пение горе-музыканта с протяжным заниженным тембром: — Я вот пел как соловей да ещё и на слух подбирал аккорды, Обычно в такие моменты Копуша не удерживался от комментариев. — Это про нас? Ну-ну. Надо же начать с похвалы себя любимого. Он почти что фыркал. Двигая пальцами по струнам, создавая тонкую, но в меру энергичную мелодию, Сумрак с закрытыми веками оживлённо продолжал, в своей манере игнорируя придирки: — А друг мой одновременно носил сандали, носки и длинные шорты; Этот большак не упускал возможности подметить способность Копуши совмещать несовместимое, и делать другие абсурдные вещи, которые с ним не казались таковыми, а скорее частью него. — Это было всего пару раз! — Если голоден был, за минуту съедал целиком нарезную мышь; — Полёвка уже не может быть целой, если она нарезана! — Он чинил мне струны только чтобы не звучала жуткая тишь; — Ты просто взвалил на меня свои заботы! Ну ладно. После появления горделивого и поэтичного Сумрака в его жизни, Копуша действительно уже не может принимать и терпеть мёртвую тишину. Но он и чинить-то не умеет, тогда, всего раз, у него выбора не было. И Копуша пыхтел, крутился из стороны в сторону, шевелил крыльями, изгибал брови, но слушал и почти в ритм что-то противопоставлял. Сумрак же, постукивая ногой по толстому бревну, быстро продолжал: — Мой друг болтал на диалекте, по крайней мере на кунирском почти; Молчок. Копуша скрестил руки на груди, исподлобья глядя на Сумрака, ростом выше него. Тут правда кристально чистая. Диалекты Копуша знал. Кунирскому научился от пустынной подружки Сорена. — Он летал со мной в дуэте под баллады из сбора «Притчи»; — У меня выбора не было! У тебя этих притчей штук двадцать! — Воровал кузнечиков на складах, и от погони скрывался в ветвях; Надо же было припомнить! Даже несмотря на свою чрезмерную активность, таким вот Копуша был редко. А сейчас даже хлестнул крылом Сумрака по плечу, будто был возмущён. Хотя сам понимал, что это оттого, что на задворках сознания нравится слышать то, что посвящено в кои-то веки ему, Копуше. — Я всегда хохотал до слёз, когда он рассказывал шутки о совах! — Когда такое было? Ухитрился приукрасить, этот Сумрак, чтоб его. Вот уж о своих шутках беззлобные замечания Копуша получал идентично тому, как бросался собственными в Сумрака. И тут, видно перейдя на припев, или, может, только предприпев, что тоже бывало нечасто, Сумрак закричал, крылом в миг резво обняв и притянув к себе порядком удивлённого, опешившего Копушу: — «Мой лучший друг» — для меня не просто звук, Помоги понять, быть или не быть! Они закружились. Копуша вздохнул и слабенько провёл крылом за спину друга, отвечая, и стараясь не упасть. Лирическое пение продолжалось: — Если суета вокруг и всё валится из рук Выходи гулять, вынеси попить! И после этого повторениями одна и та же фраза. Её Копуша прочувствовал. — Я жду на качелях, тебя на качелях, Я жду на качелях, тебя на качелях, Я жду на качелях, тебя на качелях... Сумрак отпустил Копушу, и тот в развороте оказался в мгновение ока на пару метров от. Почти завершение, Сумрак набирает обороты: — ... я жду на качелях тебя-я! И потом просто один и тот же мотив, повторяющийся и постепенно затихающий. Сумрак заметно увлёкся. Копуша уже в стороне наблюдал, впредь просто слушая. И понял, что есть всё же нечто приятное, вызывающее тёплое чувство, на фоне шутливого раздражения от этой песни. Интересная лютня у Сумрака, однако. А в это время юные совы наблюдали из тайника в виде густой, кучковатой кроны деревьев, и тихо хихикали. Им было уморительно от данного представления. Вот она — настоящая крепкая мужская дружба.