Между этажами...

Она была старой. Настолько старой, что уже не помнила времена, когда перила были гладкими, без единой зазубрины, а ступени не скрипели на одной и той же ноте на пятом пролете. Её называли просто... Лестница. Чёрная, металлическая, с чугунным кружевом ограждений, она соединяла первый этаж старого университета с третьим, минуя лифт, который вечно ломался. Она была свидетельницей. Она помнила тяжелые, размеренные шаги профессоров, которые несли в сумках тяжесть знаний. Помнила топот сотен студентов, который отдавался в её сердце-каркасе вибрацией, похожей на пульс. Но был один звук, который она выучила наизусть. Его шаги... Каждый день, ровно в восемь утра, они входили в дверь. Лестница узнавала их за секунду до того, как подошва касалась её первой ступени. Легкие, стремительные, но в то же время неуверенные. Он молодой преподаватель философии, с вечно растрепанными волосами и взглядом, устремленным в свои мысли, часто спотыкался. И каждый раз, на третьей ступени, его рука ложилась на перила. Лестница чувствовала это прикосновение. Тепло его ладони, легкую дрожь: то ли от спешки, то ли от вечного волнения перед парой. Она привыкла к нему. К тому, как он останавливался на площадке между вторым и третьим этажом, чтобы перевести дух. В эти секунды он смотрел в высокое окно на завитки плюща, растущего снаружи. Лестница как будто замирала вместе с ним. А потом всё изменилось. В один день его шаги стали другими. Тяжелыми. Они не поднимались наверх, к аудитории с высокими потолками, а спускались вниз. Он приходил вечером, когда солнце уходило из-за окон, и садился на среднюю ступеньку второго пролета. Ту самую, которая скрипела "по-особенному". Лестница впервые чувствовала себя не просто дорогой, а местом. Он сидел, обхватив колени руками, и молчал. Она чувствовала, как его напряжение, его усталость, его непролитые слезы текут в неё, в её холодный металл. Она не могла его обнять, не могла поддержать, но старалась не скрипеть. Ни единым звуком. В эти часы она была тверже, чем когда-либо, чтобы он чувствовал опору. Однажды ночью он пришёл пьяным. Лестница никогда не видела его таким. Шаги были ломаными, злыми. Он бил ногой по её ступеням, и ей было больно. Больно было не от ударов, а от того, что он, тот самый трепетный человек, причинял ей боль. Он сел на ту же ступень и заплакал. Громко, взахлеб. Его слезы капали на чугун, и Лестнице казалось, что они проедают в ней глубокие ржавые раны. —Я никчемный, — прошептал он в пустоту. —Никто не приходит на мои лекции. Девушка ушла. Я даже не могу… — он стукнул кулаком по ступени. — Я даже не могу нормально подняться, потому что этот чертов лифт сломался! Лестница вздрогнула. Ей захотелось сказать: "Но есть же я. Я всегда здесь. Я выдерживаю тебя, и ты выдержишь это". Но она умела говорить только шагами. Наутро он пришел трезвый, с красными глазами. Он поднялся до середины, где сидел ночью, и провел рукой по перилам. — Прости, — сказал он тихо. — Я же не железный, в отличие от тебя. Лестница чуть не скрипнула от нежности. "Глупый, я не железная. Я чугунная. И я устаю. Но ради тебя я простою еще сто лет". Шли недели. Он начал подниматься снова. Сначала медленно, потом быстрее. Он снова стал останавливаться у окна, но теперь смотрел не в себя, а наружу, на мир. Он снова начал спотыкаться на третьей ступени, но его рука ложилась на перила увереннее. Он словно черпал силы из её холодного металла, а она черпала смысл в его тепле. Кульминацией стал день защиты его диссертации... Лестница чувствовала напряжение с самого утра. Она слышала приглушенные голоса в актовом зале этажом выше. Она ждала. И вот—шаги. Они влетели в дверь с улицы, быстрые, громкие, полные радости. Это был он, но не один. С ним были друзья, коллеги. Они смеялись. Он взбежал наверх так легко, как никогда прежде. Его ноги порхали по ступеням, а Лестница была рада за него. На третьем пролете он остановился, обернулся к друзьям и, запыхавшись, крикнул: — Я сделал это! Я, черт возьми, сделал это! А потом он опустил руку на перила, на то самое место, где всегда лежала его ладонь, и, наклонившись, прошептал так тихо, чтобы слышала только она: — Спасибо, что держала. Лестница не умела плакать. Но если бы умела, её ржавые слезы текли бы сейчас ручьями. Вместо этого она позволила себе один единственный звук. Когда он сделал последний шаг наверх, она едва слышно, уютно скрипнула... Ей показалось, что это самый прекрасный звук в её долгой жизни. --- Годы спустя. На перилах появилась новая царапина — след от обручального кольца. А по ступеням теперь бегала маленькая девочка в красном пальто, которая точно также на третьей ступени хваталась за перила маленькой ручкой... Лестница состарилась — прошло уже много времени, пора бы уже отпустить его... Но она не могла. Может быть, в следующей жизни она тоже будет человеком и они будут вместе? Но, увы, не в этой жизни...