Дневник Павловой

«Привет, дневник. Я не спала всю ночь. Лежала, смотрела в потолок палатки и чувствовала, как внутри нарастает что-то тяжёлое, липкое, похожее на ту самую панику, которая накрыла меня после взрыва. Я думала, что прошло. Думала, что я справилась. А теперь сижу и сжимаю ручку так, что пальцы белеют. Костя спит. Он не знает, что я проснулась. Не знает, что я вышла из палатки и стояла, смотрела на горы, и мне казалось, что они смотрят в ответ. Что-то будет. Что-то случится. Я чувствую это каждой клеткой. Дневник, я хочу, чтобы ты был в безопасности. Там, где никто не найдёт. Там, где Костя обещал тебя спрятать. Потому что если с тобой что-то случится — я не выдержу. Не потому, что ты — мои тайны. А потому, что ты — моя душа. Моя настоящая, без брони, без масок. И я не хочу, чтобы её кто-то видел. Кроме него. Я попрошу Костю спрятать тебя получше. Когда вернёмся. А пока… пока я буду держаться. Ради него. Ради команды. Ради себя. Спокойного утра, дневник. Спокойного утра, Костя. Ты спишь рядом. Я слышу твоё дыхание. И мне чуть легче. Павлова». *** Она ждала, пока Костя проснётся. Сидела у входа в палатку, смотрела, как солнце поднимается над горами, и чувствовала, как внутри всё сжимается. Когда он вышел — взъерошенный, сонный, красивый — она поднялась и взяла его за руку. — Костя, — сказала она. — Мне нужно кое-что сказать. Он посмотрел на неё, и улыбка сползла с его лица. Он увидел её глаза — испуганные, уставшие, такие, какими они не были уже несколько недель. — Что случилось? — он обнял её, прижал к себе. — Опять приступ? — Нет, — она покачала головой. — Не приступ. Просто… я хочу, чтобы ты спрятал дневник. Когда мы вернёмся. Спрятал так, чтобы никто не нашёл. — Ира, — он нахмурился. — Он и так в сейфе-шкатулке. Ключ у тебя. — Я знаю, — она посмотрела ему в глаза. — Но у меня плохое предчувствие. Что-то будет. Я чувствую. — Что именно? — он взял её лицо в ладони. — Не знаю, — она покачала головой. — Горы… они давят. И Гена… он тихий, спокойный, но я чувствую, что он что-то задумал. И ещё эти камни утром, этот брелок… Костя, я боюсь. — Ира, — он поцеловал её в лоб. — Я спрячу дневник. В самом надёжном месте. Никто его не найдёт. Никогда. Обещаю. — Обещаешь? — она посмотрела на него. — Обещаю, — он прижал её к себе. — А сейчас — дыши. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Она вдохнула, чувствуя, как его тепло разгоняет холод внутри. Не полностью, но достаточно, чтобы дышать. — Ты прав, — она отстранилась. — Мы справимся. — Конечно, — он поцеловал её в нос. — А теперь — завтрак. Идём. Она улыбнулась, позволила увести себя к костру. Но в душе остался холодок. Предчувствие. И оно не проходило. *** После завтрака Павлова собрала команду для разбора плана. Полковник передал новую карту — подъём ещё на тысячу метров, две операции разного уровня сложности. — Первая — перелом позвоночника со смещением, — она показывала на карте. — Вторая — проникающее ранение грудной клетки. Манекены на разных уровнях. Работать будем двумя группами. — Я возьму первую, — сказал Кривицкий. — У меня есть опыт работы с позвоночником. — Вы — челюстно-лицевой хирург, — Павлова не подняла головы. — Позвоночник — это к Куликову. — Я могу, — Кривицкий говорил спокойно, но в его голосе было что-то, отчего все напряглись. — У меня есть опыт. — Геннадий Ильич, — Павлова посмотрела на него. — Я ценю вашу инициативу, но мы работаем по профилям. Это безопаснее для пациентов. — И для манекенов, — добавил Брагин, и в его голосе прозвучала насмешка. — Брагин, — Кривицкий повернулся к нему. — Вы будете молчать, когда старшие говорят? — Старшие? — Брагин поднял бровь. — Вы про возраст? Или про опыт? Потому что по опыту работы в экстремальных условиях я вас, кажется, обхожу. — Мальчики, — Павлова повысила голос. — Прекратите. — Нет, Ирина Алексеевна, — Брагин встал. — Я хочу понять. Геннадий Ильич пришёл в нашу команду не по конкурсу, не по рекомендации, а по звонку из министерства. Он всё время молчит, смотрит, и вдруг начинает указывать, кто и что должен делать. Может, объяснит? — Я объясню, — Кривицкий тоже встал. — Я — специалист высшей категории. У меня тридцать лет стажа. А вы, Олег Михайлович, закончили ординатуру пять лет назад и уже считаете себя гуру? — А вы считаете себя гуру, потому что спите с главной медсестрой? — Брагин усмехнулся. Тишина повисла, тяжёлая, звенящая. Павлова видела, как побелело лицо Кривицкого, как сжались его кулаки. — Брагин, — она встала между ними. — Замолчите. — Ирина Алексеевна, — Брагин не смотрел на неё. — Я сказал то, что думаю. — А я сказала — замолчите! — она повысила голос. — Вы что, забыли, где мы? Мы в горах! У нас завтра операции! А вы выясняете, кто кому что должен! Прекратите! — Она права, — Куликов поднялся. — Олег, сядь. — Не сяду, — Брагин упёр руки в бока. — Я хочу, чтобы этот… этот… объяснил, зачем он здесь. — Я здесь, чтобы работать, — Кривицкий посмотрел на Павлову. — И чтобы быть рядом с теми, кто мне дорог. — Достаточно, — голос Павловой стал ледяным. — Геннадий Ильич, вы идёте с Куликовым на операцию с позвоночником. Брагин — со мной на грудную клетку. Лазарев — на страховке. Дубровская — в группе поддержки. Вопросы? — Нет, — тихо ответил Кривицкий. — Нет, — сквозь зубы процедил Брагин. — Тогда — разошлись, — Павлова села обратно. — Через час выходим. Все разошлись. Костя остался, сел рядом. — Ты как? — спросил он. — Зла, — она посмотрела на него. — На Брагина. На Гену. На себя. — На себя за что? — За то, что не предвидела, — она покачала головой. — Горы действуют на нервы. Все напряжены. Я должна была это предвидеть. — Ты не экстрасенс, — он взял её за руку. — Ира, ты справляешься. Мы все справляемся. Просто иногда нужно выпустить пар. — Брагин выпустил, — она усмехнулась. — На Гену. — Гена это заслужил, — Костя сжал её пальцы. — Он ведёт себя странно. — Странно? — она нахмурилась. — Он слишком тихий, — Костя посмотрел в сторону палатки Кривицкого. — Слишком спокойный. Это ненормально. Человек, который хотел тебя вернуть, вдруг перестал даже смотреть в твою сторону. Это… это подозрительно. — Костя, — она вздохнула. — Ты параноик. — Я ревнивый идиот, — поправил он. — Ты мне говорила. — Вот и не будь им, — она встала. — Пойдём. Надо готовиться. Он поднялся, пошёл за ней. Но оглянулся на палатку Кривицкого, и что-то в его глазах было такое, что не предвещало ничего хорошего. *** Операции прошли успешно. Павлова провела свою — проникающее ранение грудной клетки, сложное, требующее ювелирной точности. Куликов справился с позвоночником, Кривицкий ассистировал, не лез, не спорил. Брагин, правда, всю дорогу молчал и косился на Кривицкого, но ничего не сказал. Вечером они сидели у костра. Небо было чистым, звёзды — огромными, такими близкими, что, казалось, можно дотянуться. Горы темнели вокруг, молчаливые, древние. — Красиво, — сказала Дубровская. — Я никогда не видела такого неба. — А я видел, — Брагин отогрел руки над огнём. — В Кисловодске. — Брагин, — Куликов вздохнул. — Это были не горы. — А что? — Брагин пожал плечами. — Тоже высоко. — Слушайте, — Кривицкий заговорил, и все повернулись к нему. — А вы знаете историю перевала Дятлова? — Конечно, — Дубровская поёжилась. — Жуткая история. Девять туристов погибли, никто не знает почему. — А я знаю, — Кривицкий говорил тихо, задумчиво. — Горы. Они не любят, когда их не уважают. Они мстят. — Гена, — Павлова нахмурилась. — Не надо. — Почему? — он посмотрел на неё. — Мы в горах. Мы должны знать, с чем имеем дело. — Он прав, — Брагин, к удивлению всех, поддержал Кривицкого. — Я читал. Там всё странно. Язык вырезан, глаза выдавлены, радиация… — Брагин, — Куликов поморщился. — Ты что, в это веришь? — А ты нет? — Брагин посмотрел на него. — А как объяснишь, что группа опытных туристов, которые ходили по этим горам не раз, вдруг разрезали палатку изнутри и выбежали в мороз? — Это всё теории, — отмахнулся Куликов. — А теория о снежном человеке? — подхватил Брагин. — Или о секретных испытаниях? — Мальчики, — Павлова повысила голос. — Прекратите. Мы здесь не для того, чтобы пугать друг друга. — Ирина Алексеевна, — Кривицкий посмотрел на неё. — А вы не боитесь? — Чего? — она подняла бровь. — Гор, — он улыбнулся. — Того, что они могут забрать то, что вам дорого. — Геннадий Ильич, — Костя, который всё это время молчал, подал голос. — Вы на что намекаете? — Ни на что, — Кривицкий отвёл взгляд. — Просто рассуждаю. — Давайте сменим тему, — Дубровская поёжилась. — А то страшно становится. — А вы знаете историю о девушке, которая заблудилась в этих горах? — Кривицкий не унимался. — Она шла на перевал, сбилась с пути, и её нашли через три дня. Она была жива, но когда её спросили, что случилось, она сказала: «Они меня не пускали». Кто — не сказала. И больше никогда не говорила. Молчала до самой смерти. — Гена, хватит, — Павлова встала. — Хватит пугать людей. — Я не пугаю, — он поднял руки. — Я рассказываю. — Рассказывай себе в палатке, — Брагин тоже встал. — Ирина Алексеевна, я пойду спать. Завтра рано вставать. — Иди, — Павлова кивнула. — Все идите. Завтра тяжёлый день. Все разошлись. Костя остался, помог собрать посуду. — Ты как? — спросил он. — Зла, — она села на камень. — Гена специально это всё затеял. — Зачем? — Не знаю, — она покачала головой. — Чтобы напугать? Чтобы показать, что он знает больше? Чтобы… — Чтобы быть ближе к тебе, — закончил Костя. — Ира, он опасен. Я чувствую. — Ты всегда чувствуешь, — она устало улыбнулась. — Пойдём в палатку. Холодно. Он обнял её, и они пошли. А за их спинами, у костра, остался сидеть Кривицкий. Он смотрел на огонь, улыбался и что-то шептал. Что-то на древнем, непонятном языке. И ветер подхватывал его слова, уносил в горы. *** Они лежали в палатке, прижавшись друг к другу, и слушали, как ветер воет за стенкой. Павлова чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, и постепенно страх, который накапливался весь день, начинал отпускать. — Ира, — Костя прошептал, касаясь губами её шеи. — М? — она не открыла глаза. — Я хочу тебя, — он провёл рукой по её спине, прижимая ближе. — Можно? Она открыла глаза, посмотрела на него. В темноте его лицо было почти не видно, только глаза блестели, голубые, тёплые. — Можно, — прошептала она. Он поцеловал её. Медленно, глубоко, не торопясь. Его руки скользили по её телу, снимали одежду, гладили, ласкали. Она отвечала, забывая, где они, забывая о страхах, о предчувствиях, о том, что завтра их ждёт новый подъём. — Костя, — прошептала она, когда он вошёл в неё. — Я здесь, — он целовал её, шептал что-то нежное, бессмысленное. — Я с тобой. Они двигались медленно, ритмично, и она чувствовала, как напряжение уходит, как тело расслабляется, как внутри разливается тепло. Он был нежен, внимателен, и она чувствовала себя в безопасности. В его руках. В его объятиях. В его сердце. — Ира, — он замер, глядя на неё. — Что? — она открыла глаза. — Ты хочешь ребёнка? — спросил он, и в его голосе было что-то, отчего у неё перехватило дыхание. Она замерла. Вопрос застал её врасплох. Она не знала, что ответить. Никогда не знала. С Кривицким она не хотела. С Алейниковым — боялась. А сейчас… — Я… — она начала, но не закончила. — Не надо сейчас, — он поцеловал её, не давая договорить. — Просто… я хочу, чтобы ты знала. Я хочу детей. От тебя. Когда-нибудь. Если ты захочешь. — Костя, — она обняла его. — Я… я не знаю. Я никогда об этом не думала. Я думала, что поздно. Что не смогу. Что… — Ты сможешь, — он перебил её. — Если захочешь. А если нет — я всё равно буду с тобой. Всегда. Она смотрела на него, и слёзы подступали к глазам. Потому что он сказал то, чего никто никогда не говорил. Что она важна. Что её желание — главное. Что он не уйдёт, если она откажется. — Костя, — прошептала она. — Я подумаю. Хорошо? — Хорошо, — он поцеловал её в лоб. — А сейчас — спи. Она закрыла глаза, чувствуя, как он обнимает её, как его дыхание становится ровным. И думала о том, что, наверное, впервые в жизни хочет чего-то большего, чем работа. Хочет семью. Хочет его. Хочет ребёнка. Маленького, с голубыми глазами и тёмными волосами. Но она не сказала. Потому что боялась. Потому что не верила, что заслуживает. Потому что предчувствие не отпускало. *** Утром её разбудил телефон. Павлова нашарила его в спальнике, посмотрела на экран. Хромов. — Иван Николаевич? — она села. — Что случилось? — Ирина Алексеевна, — голос Хромова был бодрым, даже весёлым. — Ничего не случилось. Наоборот. У нас всё отлично. — Отлично? — она не поверила своим ушам. — Что значит «отлично»? — А то и значит, — Хромов говорил быстро, словно боялся, что она перебьёт. — Больница работает как часы. Фаина Игоревна навела порядок, пациенты поступают, операции идут по графику. Мы тут без вас не пропали. — Иван Николаевич, — она улыбнулась. — Вы меня обманываете? — Ни в коем случае, — он засмеялся. — Мы скучаем, конечно. Но работаем. И передаём вам привет. Все. Фаина Игоревна, медсёстры, санитары. Даже Семёныч из охраны. Он сказал: «Передайте Ирине Алексеевне, что я за порядком слежу. И чтобы она там не геройствовала». — Передайте ему, что я геройствую в меру, — она рассмеялась. — Что ещё? — А ещё мы собрали вам гуманитарку, — Хромов перешёл на деловой тон. — Завтра утром доставят вертолётом. Там и оборудование, и расходники, и… ну, кое-что для души. — Для души? — она подняла бровь. — Фаина Игоревна положила вкусняшки, — он говорил так, словно выдавал военную тайну. — И носки тёплые. И пледы. Сказала, чтобы вы там не мёрзли. И чтобы Геннадий Ильич… — он запнулся. — Что — Геннадий Ильич? — Павлова напряглась. — Чтобы он тоже не мёрз, — Хромов кашлянул. — Фаина Игоревна передаёт ему отдельный привет. И просила передать, что она его ждёт. — Передам, — Павлова кивнула, хотя он не видел. — Спасибо, Иван Николаевич. За новости. И за гуманитарку. — Не за что, — он помолчал. — Ирина Алексеевна… вы там берегите себя. И команду. Мы вас ждём. — Ждите, — она улыбнулась. — Мы скоро вернёмся. Она сбросила вызов, вылезла из палатки. Костя уже сидел у костра, пил чай. — Хромов звонил, — она села рядом. — В Склифе всё отлично. Завтра привезут гуманитарку. — Отлично, — он протянул ей чашку. — Ты улыбаешься. — Улыбаюсь, — она взяла чай. — Впервые за эти дни. — Я заметил, — он поцеловал её в висок. — И рад. Они сидели, смотрели на горы, и она чувствовала, как уходит напряжение. Не всё, но достаточно, чтобы дышать. *** Ночью Куликов не спал. Высота давала о себе знать, дыхание было тяжёлым, сердце колотилось. Он вышел из палатки, чтобы постоять на свежем воздухе, и замер. Кривицкий стоял на краю скалы, в одном свитере, без шапки, и что-то шептал. В руках у него был камень — чёрный, блестящий, с острыми гранями. Он поднял его к небу, и в свете луны камень сверкнул. Куликов затаил дыхание. Кривицкий опустил камень, провёл им по ладони, оставляя кровавый след. Потом упал на колени, поднял руки к небу, и слова, которые он шептал, стали громче, отчётливее. Куликов не понимал языка, но чувствовал, как по спине бежит холод. Он достал телефон, включил камеру. Снимал, пока Кривицкий стоял на коленях, пока ветер трепал его волосы, пока луна освещала его лицо — белое, страшное, с закрытыми глазами. Потом Кривицкий встал, спрятал камень в карман, повернулся и пошёл в палатку. Куликов спрятался за скалой, задержал дыхание. Кривицкий прошёл мимо, не заметив его, и исчез в палатке. Куликов выдохнул. Руки его дрожали, телефон казался раскалённым. Он посмотрел на запись — на маленьком экране было видно, как Кривицкий поднимает руки к небу, как губы его двигаются, как что-то чёрное парит над его головой. — Чёрт, — прошептал Куликов и побежал к палатке Лазарева. *** — Ты что? — Костя сел, когда Куликов ворвался в палатку. — Сергей, ты чего? — Смотри, — Куликов протянул телефон. — Смотри, что я снял. Костя взял телефон, включил видео. Павлова, которая тоже проснулась, подсела рядом. На экране было темно, но луна освещала фигуру Кривицкого, стоящего на коленях, поднявшего руки к небу. Слова, которые он шептал, были неразборчивы, но от них стыла кровь. — Что это? — прошептала Павлова. — Не знаю, — Куликов сел на корточки. — Я вышел подышать, а он там стоял. С камнем. Чёрным. Он порезал руку, кровь была. — Какой камень? — Костя пересмотрел видео. — Я не вижу. — Он его спрятал, — Куликов говорил быстро, нервно. — Но он был. И слова… я не понял ни слова. Это не русский. Не английский. Не немецкий. — Может, латынь? — предположила Павлова. — Не знаю, — Куликов покачал головой. — Но это было страшно. Я такого никогда не видел. Костя посмотрел на Иру. Она была бледной, губы сжаты, руки дрожат. — Ира, — он взял её за руку. — Всё в порядке. — Не в порядке, — она покачала головой. — Я же говорила. Предчувствие. Он что-то задумал. — Что он может задумать? — Костя обнял её. — Мы здесь, нас много, он один. — Он не один, — Павлова посмотрела ему в глаза. — У него есть горы. И я чувствую, что они на его стороне. — Ира, — Костя прижал её к себе. — Не говори так. Это не правда. — Я хочу показать полковнику, — сказал Куликов. — Пусть знает. — Нет, — Павлова отстранилась. — Не надо. Пока. Мы не знаем, что это было. Может, он просто… молился. — Молился? — Куликов усмехнулся. — Ирина Алексеевна, вы видели это лицо? Это не молитва. — Всё равно, — она встала. — Пока ничего не делаем. Наблюдаем. И никому ни слова. Особенно Брагину. Он устроит скандал. — Хорошо, — Куликов кивнул. — Я молчу. — Иди спать, — Костя хлопнул его по плечу. — Завтра разберёмся. Куликов ушёл. Костя обнял Иру, прижал к себе. — Ты как? — спросил он. — Боюсь, — призналась она. — Очень боюсь. — Не бойся, — он поцеловал её в макушку. — Я рядом. Я не дам тебя в обиду. Она прижалась к нему, слушая его сердце. А за стенкой палатки ветер выл, и горы темнели, молчаливые, древние. И где-то там, в своей палатке, Кривицкий улыбался, гладя чёрный камень. «Скоро, — шептал он. — Скоро она будет моей. Снова». *** Утром, когда Павлова вышла из палатки, она увидела, что на скале, где вчера стоял Кривицкий, появился новый знак. Камни, сложенные в круг, и в центре — чёрный камень, который она видела на видео. Она подошла, не понимая, что делает, протянула руку, и вдруг камень стал горячим. Она отдёрнула руку. Камень лежал, чёрный, блестящий, и на нём проступали буквы. Она наклонилась, прочитала. И замерла. «Ира. Ты моя. Всегда». — Костя! — крикнула она, и голос её сорвался. Он выбежал из палатки, подбежал к ней. Увидел камень, прочитал. Лицо его стало жёстким. — Это он, — сказал Костя. — Это он сделал. — Но как? — она смотрела на камень. — Как он это сделал? — Не знаю, — Костя взял камень, и тот обжёг ему руку. Он отдёрнул, выругался. — Это… это невозможно. Они стояли, смотрели на камень, и вдруг ветер донёс до них голос. Тихий, далёкий, похожий на шёпот. — Ира… Ира… ты моя… — Это он, — прошептала она, прижимаясь к Косте. — Это Гена. — Нет, — Костя покачал головой. — Это не он. Это… это что-то другое. Они стояли, обнявшись, и камень лежал у их ног, чёрный, блестящий, с выжженными буквами. А где-то в палатке Кривицкий улыбался, глядя на свою порезанную ладонь. «Скоро, — шептал он. — Скоро она будет моей. А ты, мальчик… ты уйдёшь. Навсегда».