Погоня за счастьем

– Странно, – Рэки сжал телефон, глядя на темный экран. – Она не отвечает уже несколько часов. Все-таки мы вчера перегнули палку. Он стоял у ограждения, вжавшись плечом в Лангу. Толпа вокруг гудела, но для них двоих сейчас существовала только одна неотвеченная переписка.. – Да, – Ланга смотрел на стартовую зону, где уже собирались райдеры. – Но она сильная. – Я знаю. – Рэки сунул телефон в карман, потом снова достал. Проверил. Ничего. – Просто… когда она ушла тогда, у неё был такой взгляд. – Видел, – тихо сказал Ланга. – Пустой.. Рэки посмотрел на друга. – Думаешь, она справится? – спросил Рэки. – Она уже справляется, – ответил Ланга. – Если что, мы поможем Толпа взревела где-то у старта. Прожекторы метнулись по склону, выхватывая из темноты лица, доски, плакаты. Дроны жужжали над головами, как стая насекомых. Музыку включили на полную мощность. Люди стояли на скалах, на крышах машин, на ограждениях – везде, где можно было удержаться. Рэки и Ланга пробились ближе к стартовой зоне. Адам уже стоял на линии – в белой маске, с развевающимся плащом. Толпа ревела, скандируя его имя. Но Адам не улыбался. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то в темноту, за спины зрителей, туда, откуда обычно появлялось Эхо. – Он ждёт, – сказал Ланга. – Все ждут, – ответил Рэки. Он оглянулся. Ни Мии, ни Юкинэ. В телефоне пиликнуло – сообщение от Мии. «я дома» «постараюсь успеть» Рэки прочитал, показал Ланге. – Может, успеет, – ответил Ланга. – Он бы хотел увидеть Эхо. Оно его явно заинтересовало. Рэки закрыл чат с Мией. Написал Юкинэ снова: «Сейчас гонка Адама и Эхо, помнишь? Мы говорили. Мы здесь, у старта. Если придёшь – найдёшь нас». Ответа не было. – Наверное, она не придёт, – сказал Ланга. – Наверное, – ответил Рэки. И добавил тихо, почти про себя: – Или уже здесь, просто мы не видим. Они замолчали. Толпа затихла на секунду. Диктор объявил: – Адам! И его соперник – Эхо! Тишина. Адам повернул голову вправо, туда, где темнота сгущалась. И оттуда, из-за ангара, выкатилась чёрная фигура. Рэки и Ланга смотрели на неё, не зная, что под маской – их подруга, которую они только что искали взглядом.

***

Пять минут назад Юкинэ стояла за ангаром, в тени. Сюда не доставали прожекторы, здесь было темно и тихо – только отдалённый гул толпы, как гул океана за стеной. Телефон вибрировал в кармане. Сообщения от Рэки, от Ланги, от тёти, от друзей из Хатиодзи. Она не открывала их. Не могла. Она провела рукой по доске Рэна – старой, потрёпанной. Графика облезла по краям, колёса были сточены почти до предела. Он никогда не менял их вовремя. «Зачем, если они ещё едут?» – писал он в чате, когда она присылала фото своих новых колёс. «Рэн. Я помню, как ты учил меня стоять на доске. Мы были маленькими, я упала на бетон, разбила коленку в кровь. Ты сел рядом и сказал: "Боль – это нормально. Боль значит, что ты жив. А жив значит – можешь пробовать снова". Я тогда разревелась, а ты засмеялся и сказал: "Плакать тоже нормально, но лучше смейся. Смех быстрее лечит». Она сжала доску сильнее. Дерево было тёплым – или это её пальцы были ледяными? Она закрыла глаза. В ушах зазвучал его голос с последнего звонка – «Юки, ты такая тупица.» – говорил он, улыбаясь в камеру. – «Будь ты здесь, я бы сделал тебя за две минуты» «Я приехала, Рэн. Я приехала, но опоздала». Диктор объявил её. Голос разнёсся над карьером: – Эхо! Толпа взревела. Люди свистели, хлопали, кричали. Юкинэ закрыла глаза. Потом открыла. Надела маску. Зеркальная поверхность отразила её собственный страх – она увидела его в последнюю секунду. «Только отражение. Отражение того, кто я есть на самом деле – пустота». Она вышла из темноты. Чёрная фигура, зеркальная маска, доска под ногами. Она встала на старт, по другую сторону от Адама. Адам улыбнулся под маской. Юкинэ чувствовала это – по напряжению его губ, по тому, как чуть приподнялись уголки рта. – Пришло, моя тень, – сказал он. В его голосе зазвучала странная нежность. – Сегодня ты не убежишь. Юкинэ молчала. – Ты знаешь, – продолжал Адам, не сводя с неё глаз, – я много думал после нашей последней гонки. О тебе. О том, кто ты. И я понял: мне всё равно. Ты прекрасно. Ты танцуешь как демон. Сегодня мы станцуем так, что они запомнят это навсегда. Он раскинул руки, обращаясь к толпе. Толпа взорвалась аплодисментами. Юкинэ смотрела на него. В её голове проносились тысячи мыслей, которые смешивались в один тёмный комок. Комок меди, тянущий вниз. – Ты готово? – спросил Адам, поворачиваясь к ней. Она не ответила. Сирена. Старт.

***

Они сорвались одновременно. Ветер ударил в лицо, и Юкинэ на секунду показалось, что она снова дома – не в Хатиодзи, а там, в старом доме, где они с Рэном строили трассу из картонных коробок. Он тогда сказал: «Скорость – это свобода. Чем быстрее едешь, тем меньше думаешь». Эту фразу она запомнила навсегда. Он был прав. Почти. Адам сразу пошёл в атаку – агрессивно, красиво, как заправский шоумен. Он подрезал, дразнил, заставлял ошибаться, но Юкинэ держалась. Она знала эти приёмы – по голосовым сообщениям Рэна, по видео, которые он скидывал, по записям с S, которые она пересматривала сотни раз, по звонкам, где он комментирует манёвры Адама своим хрипловатым, вечно смеющимся голосом: «Смотри, Юки, он сейчас уйдёт влево, потом резкий разворот… вот. Видишь? Предсказуемо, чертвов клоун». «Адам любит левое подсечение – он всегда смещает вес на правую ногу за секунду до манёвра. Потом резкий наклон корпуса, рука в сторону – и ты уже летишь в ограждение, если не успела сместиться. Сегодня она не просто гналась за ним – она копировала его. Каждое движение, каждый поворот, каждое ускорение. Она стала его тенью, его зеркалом. Адам ускорялся – она ускорялась. Он входил в поворот – она входила следом, на той же скорости, по той же траектории. Толпа не понимала, что происходит. Комментаторы молчали. – Ты… ты копируешь меня?! – крикнул Адам, и в его голосе прозвучало удивление. Юкинэ молчала. Она просто ехала. «Я твоя тень, Адам. Тень, которая, которая не исчезает. Которая напоминает тебе каждый поворот, каждую секунду, что ты не один. Что за твоей спиной всегда кто-то есть.». На первом серьёзном вираже она пошла в обгон по внутренней дуге – там, где асфальт был в трещинах, а за ограждением – пропасть. Адам не ожидал. Она обогнала его, прижала к стене, едва не заставив вылететь.

***

Ветер свистел в ушах, но сквозь него Юкинэ услышала, как Адам выдохнул – не от страха, от восторга. Она знала этот звук. Рэн писал ей в чате: «Он получает удовольствие, когда его почти убивают». Она сжала доску сильнее. Она добавила скорости, чувствуя, как старые ссадины на коленях начинают саднить. Боль была единственным, что держало её в реальности. Каждый толчок ногой отдавался в разбитую коленную чашечку, в старый ушиб на ребре, в мозоль на ладони. Но боль была её союзником. Пока она чувствовала боль, она знала – она жива.

***

– Отлично! – закричал Адам, и в его голосе появился восторг. – Вот это я понимаю! Ты сегодня злая! – Он что, с ума сошёл?! – крикнул кто-то из комментаторов. Юкинэ не слышала. Она летела вниз по склону, ветер свистел в ушах. В висках пульсировало. «Быстрее. Ещё быстрее». Адам догнал её на следующей прямой. Поравнялся, задышал в ухо. – Ты злое сегодня, – сказал он, и в голосе его был восторг. – Злое и быстрое. Кто ты? Откуда ты взялось? Ты танцуешь как… как он! Ты его ученик? Его тень? Юкинэ молчала. Вцепилась в доску. – Ты не тень! – продолжал Адам, обгоняя её, потом притормаживая. – У тени нет своей воли! А у тебя есть! Я чувствую! «Воли? Какой же ты придурок, Адам.» Перед следующим поворотом он резко вильнул, пытаясь задеть её. Юкинэ увернулась, но потеряла скорость. Адам вырвался вперёд, обернулся, раскинул руки. – Love Hug! – закричал он, и толпа взбесилась. Он пошёл в лобовую, закрывая ей путь. Тот самый приём, который заставлял противников тормозить, падать и сдаваться. Юкинэ не сбавила скорость. Она не боялась. Ей нечего было терять. Она прыгнула. Перелетела через него – высоко, почти касаясь маской прожекторов. Адам замер на секунду, провожая её взглядом. Она приземлилась далеко впереди, покатилась дальше. Толпа взревела. В воздухе, в тот короткий миг полёта, она почувствовала странное спокойствие. Ничего не болит. Ничего не давит. Нет пустоты. Только ветер, только высота, только секунда абсолютной свободы. «Рэн, – подумала она, – ты тоже так чувствовал, когда прыгал? Ты писал мне: "В воздухе я забываю, что мы умираем". Теперь я поняла». Приземление вышибло эту мысль. Колени согнулись, мышцы взвыли, но она удержалась. Покатилась дальше. Адам рассмеялся. Искренне, счастливо, как ребёнок, получивший лучшую игрушку на свете. – Браво! Браво! – закричал он, бросаясь вдогонку. – Оно великолепно! Вы видели? Оно перепрыгнуло меня! Он догнал её на следующем вираже, поравнялся, заглядывая в маску. – Как тебя зовут? Кто ты? Ты так похоже на него. Тот же стиль, та же манера. Ты его брат? Его друг? Или ты – он? Юкинэ молчала. Внутри всё кипело, но она держалась. Не время. – Где он? – тараторил Адам, не скрывая любопытства. – Почему его нет? Он бросил меня? Испугался? Я ждал его. А пришло ты. – Он не бросил, – вырвалось у неё. Голос – тонкий, девчоночий, – прозвучал из-под маски. Адам вздрогнул. Его глаза за маской расширились. Он резко выпрямился, сбросил скорость, оказался позади неё. – Девочка, – выдохнул он. – Ты – девочка. Не оно. Ты – она. Юкинэ не ответила. Лишь молча добавила скорости. – Стой! – крикнул Адам, бросаясь следом. Смех вернулся, но теперь в нём было бешенство – смешанное с восторгом. – Девочка! Девочка! Какая же ты злая! Я в восторге! Вы слышите, толпа? Это девочка! Толпа не слышала – шум заглушал слова, но Адам не обращал внимания. Он догнал её, поравнялся, почти касаясь плечом. – Ты знаешь его, – сказал он, уже не спрашивая. – Ты была с ним. Где он? – Он там, где ты его уже не достанешь. – ответила Юкинэ, сжимая доску так, что побелели костяшки. – Он сам хотел, – отрезал Адам. – Он жаждал этого. Ты не видела его лица, когда он соглашался на гонку. Он хотел быть моей частью. – Он хотел кататься, – сказала Юкинэ, и голос её задрожал. – Скейтбординг был его жизнью, пока ты не оборвал эту жизнь. Адам замолчал. Впервые за всю гонку. Он просто ехал рядом, тяжело дыша, и смотрел на неё. – Ты так говоришь, будто знаешь, что с ним случилось, – сказал он наконец. – Где он? Скажи мне. Юкинэ не ответила. Она рванула вперед.

***

Финальная прямая. Они шли колесо в колесо. Адам не отставал. Толпа неистовствовала, дроны летели над головами, комментаторы надрывались. – Ты плачешь? – спросил он вдруг, с невероятной одержимостью и какой-то радостью. – Под маской? Я вижу, как дрожит твой подбородок. Ты плачешь? Юкинэ молчала. Слёзы текли по щекам, заливая маску изнутри. Солёная влага смешивалась с пылью, щипала кожу, затекала в уголки губ. Она не вытирала их. Зачем? Они всё равно бесконечны. – Это всё из-за него, да? – Адам усмехнулся, но в этой усмешке была не только радость, а какая-то одержимость. – Ты мстишь за него. Ты хочешь, чтобы я заплатил. Хочешь раздавить меня. – Я здесь, чтобы напомнить тебе, что ты сделал, – сказала она. – Я ничего не делал, – ответил Адам. – Он сам выбрал свой путь. Они оба рванули вперёд. За пять метров до финиша Юкинэ резко затормозила. Колёса заскрежетали по асфальту, оставляя чёрные полосы. Запах жжёной резины ударил в ноздри. Она встала, как вкопанная. Адам финишировал. Толпа загудела – не аплодисменты, крики недоумения. Адам обернулся. Лицо под маской исказилось. – Что ты делаешь?! – закричал он. – Это нечестный конец гонки! – Я не пришла за победой, – сказала Юкинэ. – Бери свою славу. Никакая гонка не исправит того, что ты сделал. Она развернулась и поехала прочь. – Эхо! – крикнул Адам. – Вернись! Я не закончил с тобой! Она не обернулась.

***

Адам стоял на финишной черте, глядя вслед удаляющейся чёрной фигуре. Толпа гудела, комментаторы что-то кричали, но он не слышал. «Девочка. Она – девочка. Она – лучшее, что он мог мне оставить». Адам медленно снял маску. Его лицо было бледным, глаза – горячечными. Он смотрел в темноту, где исчезла Юкинэ, и улыбался. Улыбка была странной – триумфальной, безумной. – Увидимся, Эхо, – прошептал он. – Ты не можешь просто так уйти. Мы ещё станцуем. Он развернулся и ушёл с трассы, не глядя на толпу. Аплодисменты стихли. Люди расступались перед ним, как вода перед камнем.

***

Ночь давила. Тяжёлая, влажная, как перед грозой, которая так и не разразилась. Воздух был густым, липким, он обволакивал, мешал дышать. Где-то далеко слышались приглушённые звуки города – но они казались чужими, из другой жизни. Юкинэ выехала с территории карьера. Она не помнила, как встала на доску, не помнила, как оттолкнулась. Просто – очнулась уже в движении, когда колёса зашуршали по асфальту, а ветер ударил в лицо. Доска виляла – она почти не управляла ею. Колени дрожали, рёбра ныли после вчерашних падений. Но она продолжала ехать. Город расплывался перед глазами – жёлтые пятна фонарей, красные хвосты машин, белые вспышки витрин. Но она их не видела. Взгляд был стёклянный, обращённый внутрь себя, в ту чёрную пустоту, которая разверзлась в груди где-то между сердцем и желудком. Она пыталась дышать, но воздух не шёл. Только хриплые, рваные всхлипы вырывались сами собой, без её воли. Дыра. Чёртова дыра, которая не заполняется. Сколько бы она ни вдавливала в неё воспоминания, ни пыталась залить слезами, ни заклеить скоростью – дыра оставалась. Она чувствовала её физически. Реальную пустоту внутри, холодную, липкую, которая высасывала тепло из пальцев, из ног, из кончиков волос. Каждый вдох давался с трудом – лёгкие сжимались, будто кто-то стягивал их невидимыми верёвками. «Зачем? – спрашивал внутренний голос, тихий, ядовитый. – Зачем ты остановилась? Ты могла победить. Ты хотела раздавить его, растоптать. Сделать так, чтобы он почувствовал ту же боль, что и ты. А вместо этого – слова. Пустые, никому не нужные слова. Он не понял. Адам ничего не понял. Никто не понял». «Рэн бы понял. Рэн бы…» Мысли обрывались, как гнилые нити. Она не могла думать о нём. Не сейчас. Изображение ванной комнаты – белый кафель, красная вода, бледная рука, свисающая с бортика – всплывало перед глазами каждый раз, когда она закрывала их. Каждый раз, когда моргала. Каждый удар сердца. Она смотрела под ноги, на асфальт, который убегал из-под колёс, на трещины, на стыки плит, на мелкие камешки. Голова была пустой и в то же время тяжёлой, как будто её налили свинцом. «Ты катаешься на его доске. Ты носишь его кулон. Ты выходишь на гонки под его стилем. Но его это не вернёт. Никогда не вернёт». В ушах всё ещё звенело: голос Адама, свист ветра, визг колёс, крики толпы. И его смех – когда она перепрыгнула через него. Он смеялся. Ему было весело. Ты плачешь? Я вижу, как дрожит твой подбородок… Девочка… девочка… какая же ты злая Слёзы не текли. Они кончились ещё там, на финишной прямой, когда она затормозила, позволив Адаму пронестись мимо. Осталось только влажное, липкое чувство на щеках – солёная корка, смешанная с пылью. Глаза саднило, веки были тяжёлыми. Она не знала, куда едет. Не разбирала дороги. Просто вперёд, подальше от света, от людей, от этих коптящих небо прожекторов, от запаха жжёной резины, от Адама. Тело двигалось на автомате. А душа – душа осталась там, на трассе. Когда она посмотрела Адаму в глаза через зеркальную маску и сказала: «Я не пришла за победой». «Зачем же ты пришла? – спросил внутренний голос. – Чтобы доказать? Чтобы отомстить? Не вышло. Ничего не вышло. Ты просто показала ему, что ты – девочка. И что ты слабая. Что плачешь. Что сломана». Она выехала на широкую, пустынную улицу. Фонари здесь горели реже, тени были длиннее. Асфальт – старый, в выбоинах. Доска вибрировала, передавая каждую неровность в ноги, в позвоночник, в голову. Сердце колотилось где-то в горле, отдавало в висках. Тум-тум-тум-тум-тум. Она слышала его отчётливо, перекрывающего звуки улицы. Каждый удар отзывался в дыре, раскачивал пустоту, делал её больше. Казалось, грудь сдавило железным обручем, который медленно затягивается. Вдох — только наполовину. Выдох — с хрипом. Ещё вдох — лёгкие царапает изнутри, будто там песок. Она не заметила тень, возникшую сбоку. Не заметила мелькнувшую фигуру человека на скейте, который тоже мчался навстречу, не ожидая встретить никого на этой дороге. Он что-то кричал. Голос доносился словно через толщу воды – глухой, искажённый, неразборчивый. Она уловила только раздражённые нотки, но не поняла ни слова. Да и не пыталась. Всё вокруг сузилось до тоннеля. Впереди – только асфальт, только белая линия разметки, только темнота. Пульс в ушах перекрыл всё: тум-тум-тум-тум-тум — как набат, как молот. Удар Мир перевернулся. Асфальт, небо, колёса, чья-то тень, боль в плече, резкий скрежет – это её доска отлетела в сторону и со звоном ударилась о бордюр. Юкинэ ударилась спиной о край тротуара. Вскрикнула – коротко, беззвучно, как удар – и прокатилась по земле. Ладони ободраны, колени горят, в голове – тупая, пульсирующая боль, разливающаяся от затылка к вискам. Она попыталась встать, уперлась ладонями в асфальт, но руки дрожали, не слушались. Ноги подкосились. Она рухнула на колени, потом снова на землю, тяжело дыша и не понимая, где находится. Пелена перед глазами сгустилась. Она видела только тротуарную плитку, трещины, мелкие камешки. Где-то совсем рядом, в нескольких сантиметрах от лица, полз муравей. Она смотрела на него, не моргая. Маленькое чёрное насекомое пересекало шов между плитками, и это было единственное движение в её застывшем мире. – Эй! Ты совсем придурок?! Смотри, куда прёшь! – раздался резкий, злой, срывающийся на крик голос. Голос долетал до неё искажённым, как через толщу воды. Она не разобрала слов. Только интонацию – злую, раздражённую. Ей было всё равно. Муравей скрылся в трещине. Мир снова стал пустым. Мия потирал ушибленное плечо, и злость горячим комком подкатывала к горлу. Сегодня всё шло не так. Сначала задержка поезда – он стоял на платформе пятнадцать минут, глядя на пустые рельсы и проклиная всё на свете. Потом это идиотское такси с водителем, который заблудился на ровном месте и ещё требовал чаевые. Он опоздал на S. Пропустил гонку Эхо. Это была катастрофа. А теперь какой-то безмозглый кретин в чёрном вылетает из темноты и врезается в него на пустой дороге. Идеально. Просто идеально. – Ты живой? – рявкнул он, подходя ближе. – Отвечай. У меня нет времени на цирк. Человек не отвечал. Сидел на коленях, ссутулившись, обхватив себя руками, и раскачивался вперёд-назад – медленно, ритмично, как маятник. Из-под капюшона доносились всхлипы – тихие, надрывные, с хрипом. Каждый всхлип сопровождался дрожью плеч. Мия нахмурился. Зрелище было жалкое – и от этого становилось ещё более раздражающим. В ушах всё ещё звенело от удара, в плече ныло. Он хотел просто плюнуть, забрать свою доску и уехать. Но что-то заставило его задержаться. – Эй, я к тебе обращаюсь! – крикнул он громче. Никакой реакции. Только раскачивание и всхлипы, которые становились чаще. – Да чтоб тебя… – прошипел Мия, но ноги не двигались с места. Он смотрел на фигуру, и где-то глубоко внутри шевелилось неприятное предчувствие. Что-то знакомое. Очень знакомое. Он приблизился, присел на корточки, уже готовый выдать очередную порцию яда. И увидел маску. Зеркальную маску. – Эхо? – он прищурился. – Так это ты. Призрак, который уделал Адама Человек не ответил. Всхлипнул громче, ещё сильнее вжимаясь в себя. Мия стоял не двигаясь. Эхо. Новая загадка сезона. Новая легенда. И это сжатое трясущееся нечто – и есть та самая тень? – Ну и видок, – процедил он сквозь зубы – Ничего общего с тем, что на видео. Там – скорость, там – драйв. А здесь – комок нервов. Он хотел добавить что-то ещё едкое, но фигура вдруг дёрнулась, издала странный сдавленный звук – и Мия увидел, как по подбородку под маской течёт слеза. Или пот. Или и то и другое. Блестящая дорожка пересекла подбородок и упала на асфальт. – Посмотри на меня, – потребовал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал. – Я не люблю разговаривать с масками. Никакой реакции. – Я сказал – посмотри на меня. – Голос стал тише, но жёстче. Ничего. Только дрожь и всхлипы. Мия выругался про себя, протянул руку и резко, но не грубо, откинул капюшон. Потом, помедлив, сдвинул маску вверх – только на лоб, чтобы увидеть глаза. И замер. Перед ним сидела Юкинэ... Та самая Юкинэ. Которая на Кубке Токио, два года назад, впервые посмела ему возразить. Он тогда только что выиграл квалификацию, прошёлся с высокомерной улыбкой, бросил кому-то из соперников: «Не позорьтесь, это всего лишь математика». И вдруг услышал звонкий, насмешливый голос сбоку: – Математика не умеет делать нолли-флип на вылете. А ты умеешь? Он обернулся. Девчонка с хвостиком, в слишком большой толстовке, с доской под мышкой, смотрела на него без капли страха. Скорее – с любопытством и лёгкой издёвкой. – Кто ты? – спросил он тогда. – Юкинэ. Запомни, потому что в следующем году я обойду тебя. Он рассмеялся. Но запомнил. А потом были другие соревнования. Они сталкивались в квалификациях, в финалах, на парковках после заездов. И каждый раз – перепалка. Юкинэ подкалывала его первая, он отвечал, она парировала с улыбкой, и это стало ритуалом, негласным соревнованием, которого он, сам того не признавая, ждал. «А твоя толстовка с ушами – попытка компенсировать отсутствие характера милотой? «Ты просто боишься, что в следующий раз я раздавлю тебя». Она никогда не обижалась. Никогда не злилась по-настоящему. Её колкости были острыми, но без яда. И Мия ценил это – хотя никогда не сказал бы вслух. И вот теперь она сидела перед ним на асфальте, с опухшим лицом, красными дорожками слёз, смешанных с пылью, и пустыми, ничего не выражающими глазами. Губы дрожали. Кожа была серой, словно она не спала несколько дней. Раскачивание не прекращалось – вперёд-назад, вперёд-назад, как у сломанной куклы. – Юкинэ, – позвал он. Голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. – Юкинэ. Ты меня слышишь? Она не слышала. Или слышала, но не могла ответить. Её взгляд был направлен сквозь него, в какую-то точку за спиной. Мия понял – паническая атака. Где-то за спиной хлопнула дверь автомобиля, послышались шаги — кто-то прошёл по другой стороне улицы, даже не обернувшись. Он поднял голову, огляделся. Улица пустынна, но далеко, на перекрёстке, мелькнули красные сполохи. Сирена. Патрульная машина. – Чёрт, – выругался Мия. – Нам нужно уходить. Она не двигалась. Раскачивание продолжалось. – Вставай. – он взял её за плечо, настойчиво, но не грубо. Она вздрогнула, но не поднялась. Только всхлипнула громче. Сирена приближалась. Мия быстро подхватил её доску, сунул под мышку, затем подхватил Юкинэ под локоть – как поднимают маленького ребёнка. Она не сопротивлялась – встала, пошатнулась. Он потащил её в тёмный переулок, подальше от света, от сирены. Она шла как кукла – ноги переставляла, но взгляд оставался пустым, голова поникла.

***

В глубине переулка, за мусорными баками, Она села. И тут же сползла на землю, обхватила колени руками и закрыла лицо, спрятавшись в сгибе локтя. Мия замер, прислушиваясь. Сирена удалялась — патрульная машина проехала мимо, даже не сбавив скорость. Красные сполохи пропали. Снова стало тихо — только далёкий гул города и её всхлипы. Он перевёл дух. А потом взглянул на неё. – Садись, – указал он на бетонный выступ у стены. Она села. И тут же сползла на землю, обхватила колени руками, спрятала лицо. Раскачивание возобновилось – вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, который отсчитывает последние секунды. Мия присел на корточки перед ней, на безопасном расстоянии, но достаточно близко, чтобы она могла его видеть, если захочет. – Юкинэ, – позвал он. Тихо, но твёрдо. Никакого ответа. Только всхлипы, которые становились чаще, переходя в судорожные, рваные вздохи. Её плечи ходили ходуном, пальцы впивались в предплечья, оставляя красные полосы. – Юки, – повторил он, используя короткое имя, которое слышал только от её друзей. – Ты не одна. Я здесь. Она не реагировала. Раскачивание ускорилось. Всхлипы перешли в частое, поверхностное дыхание – гипервентиляция. Грудь ходила ходуном, воздух входил и выходил со свистом. Мия выдохнул. Потом щёлкнул пальцами прям перед ее лицом – резко, чтобы пробить пелену. Она вздрогнула. Раскачивание замедлилось. Но глаза оставались пустыми. – Слушай меня, – сказал он командным голосом, но не грубо. – Мой пульс шестьдесят, твой – твой под двести. Ты дышишь слишком часто. Слишком поверхностно. Давай медленно. Вдох на четыре счёта. Задержка на два. Выдох на четыре. Делай со мной. Он начал дышать сам – утрированно, громко, ритмично. Вдох – раз, два, три, четыре. Задержка – раз, два. Выдох – раз, два, три, четыре. Она попыталась повторить. Но на первом же вдохе воздух застрял в горле, она закашлялась – сухо, надрывно, с хрипом. Схватилась за шею, задышала ещё чаще, ещё паничнее. – Не… не получается… – прохрипела она. – Я не могу… я не могу дышать… Голос её ломался, превращался в вой. Она замотала головой, сжимаясь в комок. Воздуха не хватает. Его нет – Можешь, – сказал Мия, не повышая голоса, но настойчиво. – Ты можешь. Не думай. Просто делай. Вдох – он сам, показывая. Она – коротко, с хрипом. – Глубже. Она попыталась – и снова закашлялась. Горло свело спазмом. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Слёзы хлынули с новой силой, горячие, солёные, бесконечные. – Не торопись, – сказал Мия. – Сбрось скорость. Вдох – раз, два, три, четыре. Считай про себя. Она попробовала ещё раз. Вдох – раз, два – сбилась, выдохнула резко, со всхлипом. – Не так ужасно, – его голос был жёстким. – Ещё. Вдох – на этот раз чуть глубже. Задержка – её глаза зажмурились, губы шевелились, считая. Выдох – неровный, дрожащий, но без кашля. – Лучше. Продолжай Два цикла. Три. Пять. Дыхание становилось глубже, паника отступала на миллиметр, потом на два. Но грудь всё ещё была зажата. Она не могла сделать полный вдох – воздух упирался в какой-то невидимый барьер. – Я… не могу глубоко… – выдавила она. – Словно… кто-то сидит на груди… – Знаю, – Мия кивнул. – Мышцы зажаты. Давай медленнее. Забудь о счёте. Просто дыши со мной. Вдох – я делаю вдох, ты делаешь вдох. Выдох – я выдыхаю, ты выдыхаешь. Смотри на меня. Она подняла глаза. Встретилась с его взглядом. В её глазах была боль, страх, бездна – но ещё и отчаянная попытка удержаться. Он медленно, утрированно вдохнул. Она повторила – коротко, но ровнее. – Выдох. Выдох – с кашлем, но уже без спазма. – Давай. Ещё. Они дышали вместе. Минуту. Две. Пятнадцать. Её дыхание выровнялось, стало глубже. Всхлипы прекратились. Но слёзы всё ещё текли – молча, без звука. – Нзови пять вещей, которые ты видишь, – сказал он, не спрашивая, командуя. Она моргнула. Взгляд скользнул по переулку. – Асфальт… – прошептала она. Голос дрожал, но она старалась говорить ровно. – Твои колени… стена… бак… – Пятая. – Твои кроссовки… – Теперь четыре звука. Она слушала, заставляя себя концентрироваться. – Ветер… твой голос… моё дыхание… где-то капает… – Одно физическое ощущение. – Холодно… земля под ладонями… холодная… и мокрая… – Хорошо, – кивнул Мия. – Теперь давай ещё три предмета. Для надёжности. Она попыталась сфокусироваться. Взгляд скользнул по переулку. – Фонарь… труба… Она открыла рот. Слово не пришло. Вместо этого пришло осознание. Это Мия. Тот самый Мия, которого она так боялась увидеть в таком состоянии. Тот, кто всегда был резким, насмешливым, неуязвимым. Тот, кто видел её на соревнованиях – сильной, быстрой, неэюулыбчивой. Тот, с кем она обменивалась колкостями, и это было их негласным ритуалом. Он здесь. Он видит меня. Он видел, как я упала. Как не могла дышать. Как тряслась. Он видел мою маску. Он знает, что я – Эхо. Он может рассказать всё. Рэки. Ланге. Всем. Что я разваливаюсь на асфальте. Что я слабая. Что я плачу. Что я – никто под этой маской. Паника нахлынула снова – острая, колючая. Нет. Нельзя. Дыши ровно. Он не должен знать… Но слова уже рвались наружу. Она не могла их остановить. – Я не могу… – её голос сорвался на хрип. – Рэн… он не… он не уехал Мия застыл. – Он вскрылся… – Она зажмурилась так сильно, что побелели веки. – Мой друг детства… мы вместе росли… он недавно… Каждое слово врезалось в Мию, как пощёчина. Рэн. Тот самый Рэн, с которым он катался почти каждый день, Рэн, который был легендой S. Который всегда был чуть лучше. Чей стиль он до сих пор пытался копировать. Рэн, который никогда не говорил, что у него есть девчонка из Хатиодзи. Что она катается как он. Что она – Эхо. Так вот почему. Вот почему ты пропал. Вот почему перестал приходить на парковку. К горлу подступил комок. Мия стиснул зубы так сильно, что заныли челюсти. Не сейчас. Не здесь. Я должен… просто… не сейчас. – Замолчи, – сказал он. Голос был ровным, слишком ровным. – Замолчи, Юкинэ. Она не слышала. – Я нашла его в ванной… вода ещё тёплая была... его рука она.. – Я сказал – замолчи! – Мия схватил её за плечи, встряхнул. Жестче, чем хотел. – Не сейчас. Ты вырубишься. Рэн… – он запнулся на долю секунды, – он бы не хотел, чтобы ты разваливалась тут на асфальте. Поняла? Она замолчала. Плечи дрожали. И через секунду её глаза начали закатываться.

***

Мия не дёрнулся. Он просто увидел – и мгновенно оценил: зрачки уходят вверх, тело заваливается. Внутри всё ещё ходило ходуном от её слов, но он заставил себя дышать ровно. Потом. – Юкинэ, – сказал он спокойно. Щёлкнул пальцами перед её лицом. Раз. Два. Негромко, ритмично. Она не реагировала. Голова качнулась вперёд. Он подхватил её за плечо, придвинулся вплотную. И заговорил – ровно, с лёгкой насмешкой, но в голосе проступило странное напряжение. – Слушай, размазня. Ты сейчас вырубишься – и я скажу всем, что Эхо – это девчонка, которая плачет на асфальте. Твой имидж рухнет. Её веки перестали дрожать. – Но если не вырубишься… – он помедлил, – то я, возможно, признаю, что твой нолли-флип был не совсем ужасен. Даже я так не умею. Дыхание стало глубже. – Поэтому вставай. Не хочу, чтобы моя единственная достойная соперница превратилась в овощ. Щелчок пальцами. Тишина. Её веки моргнули. Зрачки медленно вернулись на место. Взгляд мутный, но живой. – Подожди – прошептала она. – Ты серьёзно?.. Мия ухмыльнулся – уголком губ, беззвучно. – Конечно нет. Твой нолли-флип – катастрофа. Я просто болтал, чтобы ты не вырубилась, идиотка. Она вдруг побледнела ещё сильнее. – Что я… – она посмотрела на него с ужасом. – Ничего важного, – ответил он слишком ровно, перебивая её. – Ты бредила. – Ненавижу тебя, – прошипела она. – Взаимно. – Мия пожал плечами, . – А теперь вставай. Хватит валяться. Он подал руку. Она помедлила, но всё же взяла. – Не нуждаюсь я в твоей помощи. – Нуждаешься. Ты вся в ссадинах, вся дрожишь и только что чуть не отключилась. Поэтому заткнись и иди. Она хотела возразить, но не нашла слов. Только фыркнула, подхватила доску под мышку и зашагала вперёд, стараясь не хромать.

***

Шли молча. Город спал, только ветер шуршал листвой, и где-то далеко лаяла собака. Юкинэ смотрела под ноги, сжимая доску. Мия шёл рядом – не касаясь, но достаточно близко, готовый подхватить, если она оступится. Старый дом показался из-за угла. Она остановилась у калитки. – Пришли, – сказала она, не оборачиваясь. – Вижу, – Мия тоже остановился в паре шагов. Повисла тишина. Секунда. Другая. Третья. – Слушай, – сказал он спокойно, без издёвки, но и без сентиментальности. – Если снова накроет – ты знаешь мой номер. Она обернулась. Посмотрела на него. Её лицо всё ещё было бледным, опухшим, с красными дорожками слёз. Но в глазах – не пустота, а что-то тёплое. Усталое, но живое. – Ты серьёзно? – спросила она тихо. – А я похож на шутника? – он чуть приподнял бровь. Она не улыбнулась, но кивнула. – Спокойной ночи, придурок, – сказала она. – Спокойной ночи, плакса. Он уже толкнулся доской, когда она вдруг сказала: – Мия. Он обернулся на ходу. – …Ничего. – Она помолчала. Потом покачала головой: – Забудь. Чинен задержался на секунду, будто ждал чего-то. Не дождался. Кивнул и уехал. Колёса зашуршали по асфальту, фигура быстро растаяла в темноте. Юкинэ постояла ещё минуту, глядя вслед. В голове крутилось что-то – злость, стыд и странное, незнакомое чувство, похожее на благодарность. Она снова мотнула головой, отгоняя мысли. Потом вздохнула, открыла калитку и вошла в дом. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.