Did I win?

— You're inspiring! Голос на зажëванной плëнке далёкий, посторонний. И уже давно не принадлежит настоящему оратору. Который час? День недели? Месяц? Искажаются и застревают в циферблате минуты. Здесь время течëт иначе. Аластор открывает глаза. Всë такое же омерзительно синее помещение своим светом въедается в зрительную кору. Многократное повторение заставляет терять значение слов. Теперь заезженная фраза звучала как пустой звук. — Утомительно, — признаëтся Аластор, опрокинувшись на спинку стула. Для правдоподобия оставалось только притворно зевнуть. Он чувствовал, что не один в комнате. Может, потому что не слышал удаляющихся шагов. Или потому, что поднимается наэлектризованная шерсть. — Аластор заскучал. Что же нам делать? — когти звонко ударяются об стакан. Уже знакомое шипение сопровождается ярким разрядом. Уши нарочито прилипают к голове, предчувствуя очередной переменный импульс. Тело поражает молниеносная конвульсия. Сухожилия натягиваются, готовые порваться очень скоро. — Я нашëл тебя. Как и всегда находил, — кресло сильнейшего грешника обращено к панорамному окну. — Помнишь, я обещал, что даже не буду злорадствовать перед тем, как перережу тебе горло? Ответа не последовало. Аластор пытается высвободиться из гибких пут, однако руки плохо слушаются, а провода приклеиваются и не сбрасываются. Ампераж заключает спинной мозг в стальные объятия. Медные нити обвивают артерии, впрыскивая бешеную амплитуду в кровоток. Вокс не смотрел, как корчится старый приятель. Рука потирает другую, и взгляд устремлëн на периферию мегаполиса. Горящие руины отдыхают под слоем пепла. Прямо за окном Мощь Лилит – детище и главная гордость. Она сверкает, расходуя остатки былой ангельской энергии. Острые лучи полсовали саван небес, то и дело отклоняясь от выстроенной траектории. Сможет ли пушка превратить город в скудную пустошь? Плевать. Отныне не было ни одного места, которое не подвластно его могуществу. Теперь же, как истинный творец, он может разрушать и создавать. Заставлять заново мерцать то, что когда-то давно погасло. Стоило пальцу задержаться на кнопке включения немного дольше, и звуковой хаос из скулëжа и слабых помех разносится по округе. Кровь закипает в жилах. Сердце вприпрыжку рвётся наружу, обгоняя дыхание. Не слышно «концерта» с кассеты. Собственный вопль и мысли о неизбежном сплелись в единую петлю. Аластор вышел из мира с четырьмя дверьми. Падение вместе со стулом возвращает его на грешную землю. Провода рассеиваются, механические вибрации медленно замолкают. Глаза не видят, уши не слышат, но Аластор что-то чувствует. Грудь вздымается, желая поймать кислород. Жалкая попытка, не более. Тотчас же проваливается обратно, сотрясаясь влажным кровяным кашлем. — Ты проиграл, — приближаются тяжёлые шаги. Хозяин этой жизни присаживается рядом. В глазах ни капли сожаленья, лишь расчётливая одержимость. Ладонь опускается на вскипевшую голову. С незнакомой нежностью пальцы перебирают слипшиеся волосы. Аластор не рычит, не шипит больше статика. Тот, кто смотрел с восхищением, сейчас же озирается сверху вниз со звериным оскалом. Он треплется без умолку, но слов не разобрать. Бессмысленные предложения проходят сквозь височную извилину, даже не стараясь задерживаться там. Вокс целует пробитый лоб, и Аластор рассыпается на множество мелких фракций. Тело не пренадлежит ему. Душа не пренадлежит ему. Но слово... Слово никто не вправе забрать. — Тебе не добраться до моего страха, — он собирается с силами и вяло улыбается. Мимические мышцы дрожат, порваны уголки губ, ноет челюсть. Вокс снисходительно качает головой. Оскал сменяется подобием холодного спокойствия. Постепенно хватка на волосах усиливается, прежде чем грубо задрать голову. — Вначале было Слово, и Слово было у Бога, Ал, — пальцы напрягаются, явно желая снять скальп живьём. — Теперь я Бог, и Слово у меня. Это конец, — посмеивается новоиспечённый Вседержитель. — Ты проебался, друг. Аластор расслабляется, вглядываясь в знакомое лицо. Привычные черты уже кажутся абсолютно чужими. Виток крутится, хотя Аластору по-прежнему спокойно. — Зачем всë это? Мы оба знаем, что это на меня не действует, — единственный вопрос, который смог выдать из себя запëкшийся мозг. Винсент так не умел. Мысль холодной испариной проносится по телу. Он стремится назад, игнорируя синие когти. Навалилась безграничная тоска, перекрывающая доступ кислорода. — Я скормлю твою гнилую плоть дворовым псам, — до опасного предела Вокс смыкает пальцы и с силой долбит упрямое лицо о плитку. — Отребье, изгнанное из Эдема. Акустика этого зала идеально передаёт каждый звук, даже гадкий хруст костей. Каблуки отсчитывают десять положенных шагов до железного шкафчика. Он не стал вновь привязывать Аластора. Скрутившись, тот лежал на полу. Больше некуда бежать, и они оба это знали. Горячая кровь продолжала собираться под ним. Те же самые пальцы вычерчивают комбинацию на электронном табло. Удовлетворительный отзвук, и со скрежетом отворяется тяжëлая дверь сейфа. Аластору казалось, что примерно с таким же звуком распахиваются ворота его подсознания. Голова гудела, как трансформаторная будка, и он обхватил еë руками, желая сконцентрироваться на чëм-то одном. Размякшее сознание ускользало сквозь пальцы. Новенький револьвер блеснул в руках Бога. Вокс насвистывает узнаваемый мотив, помещая патрон в пустой барабан. — Было спето слишком много песен, станцовано слишком много танцев, сказано слишком много слов, — с щелчком прокручивается барабан. — Мы поиграем, Аластор. Провода снова возвращаются и усаживают Аластора за стол. Онемевшие руки будто опустили в песок. Мысли неспешно просачивались через кору больших полушарий, возвращая горькую реальность. Он хватается за ручки кресла, заземляясь. Винсент? Кто это? Имя собственное становится нарицательным. — Просто русская рулетка, ни больше ни меньше, — слова подтверждает револьвер, лежащий посреди стола. Внутри делается горестно. Затуманенный взгляд за плечом Вокса теряется на панораме пылающего города. Пушка потихоньку остывала, осыпая асфальт яркими искрами. Весь огромный мир вмиг сжался до маленькой комнаты с противно синим свечением. Рука тянется к стакану. Половина расплëскивается, Аластор задыхается и наконец-то сдабривает сухое горло. — Мы бессмертны. В этом наше преимущество и наказание. — Расслабься, ты не умрëшь. По крайней мере, не сейчас. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, да? — Вокс смеётся, и смех этот звучит как-то надрывно. Он раскручивает оружие на столе. Аластор молчит. Не удаëтся проглотить липкий ком из букв, которые могли бы стать цельным предложением. Кажется, его сейчас стошнит. — Инициатива ебëт инициатора, так что начнëм с меня, — Вокс хватает револьвер и немедля прикладывает туда, где предположительно находился бы висок. Мерзкая ухмылка не сползает с лица. Палец жмёт на курок, как когда-то жал на пусковую кнопку. Щелчок – пусто. — Видишь? Это не больно, давай, — Бог скалит зубы, протягивая эстафетную палочку следующему участнику. Отполированный ствол блестит как зеркало, в нëм даже можно увидеть своë отражение. Аластор не смотрит туда. Все силы направлены на рукоять, чтобы удержать этот неподъëмный вес. Пуля не убьёт. Всего лишь вынесет мозги, окрашивая синие стены в красный своими внутренностями. Аластору нравится красный. Щелчок. Снова пусто. Вокс разочарованно вздыхает, когда очередь доходит до него. Игра не в тягость, просто у победителя слишком мало времени, чтобы упиваться своим триумфом. Дуло у подбородка сухим щелчком радует слух. — Везение? — мямлит Аластор. Надо бы сглотнуть густую слюну, да уж невмоготу. — Вероятность, — фыркнул Вокс. — Бог любит троицу. Я тоже еë люблю, Ал. Посмотри: Вал, Вельветт и я. Они остались там, внизу, на празднике. А я поднялся к тебе, — он принимается вальяжно расхаживать по залу. — Хочешь, принесу тебе кусочек торта? Теперь для Аластора открывается полный обзор на истинный Ад. Синяя крепость, стоящая в огненном озере, сейчас похожа на Ноев ковчег. Только судно дарует спасение, а башня — погибель. Театральная маска трескается, сыплется грим с накрахмаленного лица. Вокс бестолку тратит слова. Вознесение? Аластор не хотел бы этого знать. Ничего и никогда. Рука безвольно приставляет оружие к виску. Бог недоволен. Он помогает найти желанное место, и дуло упирается в бедренную кость. Аластор долго смотрит в незнакомые глаза, перед тем как произвести выстрел. Щелчок. Фортуна плюëт ему в лицо. Аластор до треска в гипоталамусе стискивает челюсти, окончательно убеждаясь в провале своей миссии. — Удача сегодня не на твоей стороне, — истерическим припадком разносится смех по всем этажам здания, пока также быстро не замолкает. Плотная ткань не хочет принимать чужеродный объект слишком глубоко. — Непорядок, — жгучие когти погружаются в плоть. С треском пуля входит глубже. Туда же стремятся потоки электрического тока, пломбируя рану. Аластор закусывает руку, чтобы не заорать громче. Ни звука. Железо – хороший проводник, и его трясёт в два раза сильнее. Винсент? Шипит, кричит и стонет он это имя. Или это только кажется ему? Никто не отвечает. Тело разлагается, душа поднимается на семь уровней над землёй, а слово? Слово остаётся на устах. — А теперь второй раунд, — Вокс отступает, брезгливо вытирая руки от поганой крови. Не хотелось бы замарать чистенький сейф багровой жижей. Дверца вновь раскрывается со знакомым звуком. Взору открывается холодно-голубое свечение, которое раньше не видел Аластор. Ему казалось, что так светился бы сам Рай. — Посмотри, Аластор! Просто посмотри. Их пока что даже нет в продаже, — восхищённо Бог разглядывает общий труд Кармайн Индастриз и ВоксТек. Множество коробочек лежат друг на дружке, одна краше другой. Тысячи патронов из ангельской стали ждут своего звëздного часа. Минута славы для одного уже наступила. Вокс размещает его в пустом барабане и крутит много-много раз. Уныние пожирающей шалью укрывает плечи. Аластор смеётся не потому что смешно, а потому что иррационально жутко. Может ли иррациональный страх малигнинизировать в рациональный? Ему так не кажется. — Ты готов потерять всë это величие ради глупой игры? Конфитюр из моих внутренностей не стоит этого. Остановись, — последнее слово стрянет на языке. Движения Вокса становятся резкими, рваными. Даже металлический воздух предчувствует конец. Он возносит руки вверх, словно благодаря незримых помощников. — Ты всегда прав, Ал. Но не сейчас. Я пошучу, если скажу, что ты должен умереть, — он действительно смеётся и трëт несуществующую переносицу. — Нет-нет, ты должен исчезнуть. Превратиться в пыль. Аластор не знает, на чëм остановить взгляд. Нога сербит, но всë меркнет на равне с экраном, который подступает к нему. — И всë же, одну важную вещь ты упустил, — руки опускаются на плечи. Такой нужный жест, но не в это время, не в этом месте и не тому демону. Мысль о поражении бьёт в подреберье. — Главное не то, чего я достиг, а то, как я это достиг. Семьдесят грëбаных лет, Аластор. Просто вдумайся. Он ищет ответ на потолке, на стенах и даже на полу, но его всë нет и нет. Запëкшаяся кровь неприятно лежит на лице вторым слоем кожи. Всë это кажется ему неправдой, самой злой шуткой, которую когда-либо мог придумать его разум. Однако Бог держит револьвер, значит происходящее вполне реально. — Мне не нравится, когда тебе скучно. Стоит изменить правила? — Вокс возвращается в кресло напротив дуэлянта. — Итак, барабан после каждой попытки не крутим, — он зацикливается на одном слове, пока пальцы выстукивают ритм. — Противник решит, кто останется царём горы, а кто будет вынужден покинуть нас. — О чëм ты? — он бы всë понял, если бы слушал, а не ковырял языком порванные уголки губ. — Целимся друг в друга, Аластор, — Вокс впихивает оружие ему в руки, наваливаясь грудью на дуло. — Умереть от рук своего воздыхателя это романтично, не так ли?

***

Игра в бесконечные щелчки изматывает. Эдакий День сурка, но в мире азартных игр. Нутро ликовало, обливаясь потом и кровью. Повторный кандидат на премию Дарвина избежал плачевной участи, смеясь в лицо смерти. — Какой по счëту ход? — любопытствует Вокс под звук очередной осечки. — Был пятый. Сейчас будет шестой, — Аластор возвращает револьвер владельцу. В какой-то момент он понял, что больше не чувствует усталости. Она куда-то исчезла, вместе со способностью воспринимать очевидное. Содрогаются небеса. Для Бога воздух становится слишком тяжёлым и он перевешивает лёгкие. В районе диафрагмы что-то провалилось со свистящим всхрипом. Теперь даже рассвет будет принадлежать Воксу. Уже завтра, на восходе, он вышвырнет тело Аластора к подножию Часовой башни. Ад ликует, а нутро рыдает. Истребления прекращены и больше никогда не будут повторяться, так к чему же бояться прошлого, если оно сгинет вместе с Аластором? Вокс перебирает мысли, выковыривая засохшую кровь из-под когтей. Что он почувствует, когда услышит, как ударяется о стол простреленная голова? Тошно. Очень тошно, и тянет блевать. Хочется очистить желудок от литра виски, распитого на двоих. То, что должно радовать, сейчас же вселяет непомерный ужас. Цена желания оказалась слишком велика? — У тебя музыкальные пальцы. Сыграй мне что-нибудь напоследок, — Вокс давится словами, убирая оружие ото лба Аластора. При жизни я знал одного Винсента, который теперь не отзывается на своë имя. Сейчас же я умираю, и он уходит вслед за мной. Аластор неторопливо нажимает клавиши. Спешить некуда. Может быть, если он хорошо сыграет, Вокс разрешит ему подольше задержаться на окраине этой вселенной? Впрочем, уже неважно. Его волнует вопрос: точно ли вначале было Слово? И точно ли оно принадлежало Богу? Он не рискует спрашивать, оставляя своë слово при себе. Касание холодного дула к затылку Аластор воспринимает как должное. — Пау! — губы растягиваются в неуместной улыбке. Слеза густой дорожкой струится в угол экрана. С оглушительным грохотом на пол падает револьвер, заряженный всего одной пулей из ангельской стали.