Не твой Ромео

Первые дни после того, как Раффи пришёл в себя, слились в одно бесконечное, серое марево. Время в палате текло иначе, чем за её стенами: оно тянулось, как густой сироп, застревая в каждом вдохе, каждом движении, каждой попытке повернуться на бок. Физическая боль была честной. Она имела форму, границы, причину. Боль в рёбрах при каждом вдохе напоминала о том, что они сломаны, но срастаются. Боль в колене пульсировала тупым, ровным ритмом, под который можно было закрыть глаза и просто существовать. Боль от разрывов внутри заживала медленнее, но даже у неё был свой график, свои процедуры, свои мази и свечи, которые врач назначал с бесстрастным лицом профессионала. Психологическая боль была другой. У неё не было формы. Она приходила волнами, без предупреждения, накрывая с головой в самый неожиданный момент: когда медсестра меняла капельницу и её рука случайно касалась его плеча; когда в коридоре кто-то громко смеялся, и смех этот был похож на тот, хриплый, надрывный; когда запах дешёвого антисептика напоминал запах той тряпки, которой ему зажимали рот. Раффи научился распознавать эти волны. Сначала всё внутри сжималось в тугой узел, сердце начинало биться где-то в горле, дыхание становилось поверхностным, а руки сами собой тянулись к простыням, чтобы натянуть их выше, спрятаться, исчезнуть. Потом накатывала тошнота, и он сидел, сцепив зубы, пока желудок выворачивало спазмами, хотя есть он почти ничего не мог. А потом приходила пустота. Мёртвая, серая пустота, в которой не было ничего: ни боли, ни страха, ни желания что-либо чувствовать. Ром приходил каждый день. Это началось не сразу. В первые сутки после того приступа Раффи почти не открывал глаз. Он слышал, как кто-то сидит рядом, как скрипит стул, как иногда кто-то тихо говорит по телефону в коридоре. Он чувствовал запах — не лекарств, не больничной стерильности, а чего-то другого, живого. Кофе, свежий хлеб, немного табака. Запах человека, который не принадлежал этому миру белых стен и бесконечных процедур. На третий день Раффи наконец открыл глаза и увидел Рома. Тот сидел на стуле, придвинутом вплотную к кровати, и читал что-то в телефоне, время от времени поглядывая на капельницу. Его лицо было спокойным, расслабленным, и в этом спокойствии не было ни капли жалости. — Ты всё ещё здесь, — голос Раффи прозвучал хрипло, сорванно. Горло болело от каждого слова. Ром поднял глаза и улыбнулся — той самой тёплой, открытой улыбкой, которая когда-то заставила Раффи согласиться пойти на вечеринку. — Привет. А я уж думал, ты решил меня игнорировать. — Зачем ты здесь? — Раффи отвернулся к стене, потому что смотреть на Рома было слишком… слишком. Слишком ярко. Слишком живо. Слишком напоминало о том, каким он был до. — Я не просил тебя оставаться. — Знаю, — Ром сказал это так просто, будто речь шла о погоде. — Но я обещал. Обещал. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и чужое. Раффи не знал, что с ним делать. Он привык, что обещания — это пустой звук. Джек обещал, что они будут друзьями, а потом не замечал его целыми днями. Мать обещала прийти на премьеру, но прислала секретаршу с букетом цветов и извинениями. А этот парень, которого он знал всего ничего, теперь сидел у его постели и говорил «я обещал». — Я не хочу, чтобы ты был здесь, — прошептал Раффи, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не хочу, чтобы кто-то меня видел. Таким. — Каким? — голос Рома был мягким, без намёка на давление. — Грязным, — выдохнул Раффи, и это слово вырвало из него остатки сил. Он закрыл глаза, чтобы не видеть реакции. — Отвратительным. Использованным. Я… меня трогали. Меня… они… — он не мог продолжать. Дыхание снова перехватило, и мир начал терять чёткость. — Раффи, посмотри на меня, — Ром не прикасался к нему, но его голос был твёрдым и спокойным одновременно. — Посмотри на меня, пожалуйста. Раффи заставил себя открыть глаза. Ром сидел, подавшись вперёд, но держал руки на коленях, не пытаясь приблизиться. — Слушай меня внимательно, — сказал Ром. — Ты не грязный. Ты вообще не имеешь никакого отношения к грязи. А вот если говорить о грязных… Он сделал паузу и усмехнулся — не зло, а как-то по-свойски, словно собирался рассказать неприличный анекдот. — Если ты грязный, то я и твой брат находимся где-то на уровне городской свалки. Или даже ниже. Потому что, поверь мне, количество людей, с которыми я переспал, можно внести в список пассажиров небольшого самолёта. А Бостон… Бостон, я думаю, тянет на целый аэропорт. Раффи замер. Он не ожидал такого. Совсем. — Ты… что? — Я к тому, что грязь — это не то, что с тобой сделали, — Ром говорил ровно, без тени насмешки. — Грязь — это то, что ты делаешь сам. Ты ничего не делал. Ты просто оказался не в том месте. А те, кто это сделали… они грязные. Не ты. И если тебе кажется, что чьи-то прикосновения могут сделать человека грязным, то тогда мы с Бостоном уже должны были бы получить премию за самый токсичный вклад в экологию города. Раффи смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове крутилась эта странная, почти абсурдная логика, и она… она работала. Ром не пытался его жалеть. Он не говорил банальных «ты не виноват» и «всё будет хорошо». Он просто поставил себя рядом с ним, на один уровень, и сказал: «Посмотри, я такой же. Точнее, гораздо хуже. И ничего». — Ты… идиот, — прошептал Раффи, и в его голосе мелькнуло что-то, кроме боли. — Знаю, — Ром расплылся в улыбке. — Но тебе от этого не легче, да? Раффи не ответил, но не отвернулся к стене. *** Физическая реабилитация началась на второй неделе. Колено заживало медленно. Гипсовую лонгету сменили на ортез — громоздкую конструкцию из пластика и ремней, которая фиксировала ногу в одном положении, не позволяя сгибать или разгибать сустав. Врач сказал, что ходить нужно, но осторожно, с костылями, не нагружая повреждённую ногу. — Чем быстрее начнёте двигаться, тем быстрее восстановитесь, — объяснил доктор, показывая, как правильно переставлять костыли. — Сначала по палате, потом в коридор. Потихоньку. Первая попытка встать с кровати закончилась тем, что Раффи чуть не упал. Голова закружилась, боль в рёбрах прострелила при малейшем движении, а колено, зафиксированное в ортезе, казалось чужим, неподъёмным грузом. Он вцепился в поручни, побелевшими пальцами, чувствуя, как пот выступает на лбу, как мышцы дрожат от напряжения. — Я не могу, — прошептал он, когда костыли выскользнули из ослабевших рук и с грохотом упали на пол. — У меня не получается. — Получается, — раздался голос от двери. Ром стоял в проёме, прислонившись к косяку, с пакетом в руках. Он поставил пакет на тумбочку и подошёл ближе. — Просто не с первого раза. — Я упаду, — Раффи смотрел на костыли на полу, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна отчаяния. Он даже ходить нормально не может. Даже это у него не получается. Он ничего не может. — Не упадёшь, — Ром поднял костыли и протянул их Раффи. — Я поймаю. Раффи посмотрел на него с сомнением. — Ты не сможешь меня удержать. — Это вызов? — бровь Рома насмешливо изогнулась. — Давай, проверь. Я, между прочим, в прошлом году на фестивале тайского бокса… — Ты занимаешься тайским боксом? — Раффи не поверил. — Нет, но я был там в качестве зрителя, — Ром ничуть не смутился. — И видел, как держатся на ринге. Так что я разбираюсь в вопросе устойчивости. Раффи фыркнул. Это вышло неловко, больше похоже на кашель, но это был первый звук, отдалённо напоминающий смех, за всё это время. Ром заметил, но ничего не сказал, только протянул костыли снова. — Давай. Я рядом. Раффи взял костыли. Встал. Мир качнулся, но Ром действительно оказался рядом — не касаясь, но готовый подхватить в любой момент. Раффи сделал шаг. Потом второй. Потом третий. — Видишь? — Ром шёл рядом, чуть позади, не мешая, но страхуя. — Ты справляешься. — Я иду как калека, — буркнул Раффи, чувствуя, как дрожат руки, сжимающие костыли. — Ты идёшь, — поправил Ром. — Это главное. *** Первая неделя ходьбы на костылях была пыткой. Плечи болели от напряжения, подмышки натирались так, что кожа краснела и воспалялась. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, а колено, даже зафиксированное в ортезе, пульсировало после каждой прогулки по коридору. Раффи упрямо ходил, стиснув зубы, но с каждым днём сил становилось всё меньше. На восьмой день он попытался дойти до туалета сам, без помощи. Костыли поскользнулись на кафельном полу, и он рухнул, больно ударившись здоровым коленом и локтем. Ром, который ждал в коридоре, влетел в палату через секунду. — Ты чего творишь? — в его голосе впервые прорвалось что-то похожее на злость. — Зачем ты один пошёл? — Я думал… я справлюсь, — Раффи сидел на полу, прижимая руку к ушибленному локтю, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Не от боли. От бессилия. — Я думал, что если попробую сам, то… то я не буду таким обузой. — Обузой? — Ром опустился рядом, не пытаясь поднять его сразу. — Слушай сюда, Раффи. Ты не обуза. Ты человек, который сломал ногу и рёбра. Ты не можешь ходить, потому что у тебя повреждён сустав. Это не твоя вина и не твоя слабость. Это травма. Она лечится. А пока она лечится, я буду тебя носить. — Ты не будешь меня носить, — Раффи покачал головой, вытирая слёзы здоровой рукой. — Я слишком тяжёлый. Ром посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «ты серьёзно?». — Раффи, ты весишь как мокрый котёнок. Я таскал аппаратуру весом под 100 килограмм по лестницам в клубах. Ты легче. И прежде чем Раффи успел возразить, Ром подсунул руку ему под спину, вторую — под колени, и поднял его с пола, как пушинку. — Вот видишь, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Никаких проблем. Раффи замер. Тело напряглось, дыхание перехватило. Слишком близко. Слишком много. Руки Рома держали его крепко, но осторожно, не касаясь тех мест, где синяки ещё не сошли, не надавливая на рёбра. Раффи чувствовал тепло его тела, слышал ровное дыхание, чувствовал запах — тот самый, кофе, хлеб, немного табака. — Опусти меня, — попросил он, и голос дрогнул. — Сейчас, — Ром аккуратно перенёс его на кровать, усадил, поправил подушку, подложил под ногу. — В следующий раз, если захочешь в туалет, скажи. Я помогу. Или медсестру позовём. Но один не ходи. Понял? Раффи кивнул, не поднимая глаз. — Ром, — тихо сказал он, когда тот уже собрался выйти. — Спасибо. Ром обернулся. — Не за что, — улыбнулся он. — Я же обещал. *** С каждым днём Раффи позволял Рому помогать ему всё больше. Сначала — просто держать дверь, когда он шёл на костылях. Потом — поддерживать за локоть на поворотах, где было особенно скользко. Потом — подносить еду, потому что поднос с тарелками было невозможно удержать одной рукой, а вторую занимали костыли. А потом начались дни, когда колено болело так, что ступить на него было невозможно даже в ортезе. В такие дни Раффи просто не мог ходить. Костыли не помогали, потому что любое движение отдавалось пульсирующей болью в суставе, и он сидел на кровати, сжав зубы, чувствуя себя беспомощным и жалким. — Пойдём, — говорил Ром в такие дни, открывая дверь палаты. — Надо пройтись, врач сказал. — Не могу, — Раффи качал головой, чувствуя, как от одной мысли о движении по спине бежит холодный пот. — Больно. — Тогда я тебя понесу. — Ром, нет… — Раффи, да. И Ром просто брал его на руки. Как в первый раз — осторожно, но уверенно, одной рукой под спину, другой под колени, прижимая к себе так, чтобы не задеть больные рёбра, чтобы не сдавить ортез. Раффи сначала замирал, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как дышать. Ему казалось, что все в коридоре смотрят только на них, что медсёстры перешёптываются за спиной, что пациенты в других палатах высовываются в двери. — Они смотрят, — шептал он, пряча лицо в плече Рома. — Смотрят, — соглашался Ром, неторопливо шагая по коридору. — И завидуют. Потому что их никто не носит на руках. — Ты глупый, — бормотал Раффи, но в голосе уже не было прежней напряжённости. — Знаю, — Ром улыбался. — Но ты улыбаешься. Раффи и правда улыбался. Не широко, не открыто, но уголки губ поднимались вверх, и это было похоже на первый луч солнца после затяжного сезона дождей. *** Физическая реабилитация шла медленно, но верно. Ортез сняли через три недели, заменив на эластичный бандаж. Колено всё ещё было слабым, нога подгибалась при долгой ходьбе, но Раффи уже мог передвигаться с одним костылём, а иногда и вовсе без них, опираясь на руку Рома. Рёбра срастались дольше. Дыхательная гимнастика, которую назначал врач, была мучительной: Раффи ненавидел глубокие вдохи, которые всё ещё отдавались болью в грудной клетке. Но Ром придумал игру: они считали, сколько вдохов он может сделать, прежде чем боль станет невыносимой. Каждый день число росло. — Семнадцать, — выдохнул Раффи на четвёртой неделе, откидываясь на подушки. — А вчера было пятнадцать, — Ром кивнул. — Прогресс. — Мне всё ещё больно. — Знаю. Но ты дышишь. Это главное. Психологическая реабилитация шла сложнее. Были дни, когда Раффи просыпался и не мог заставить себя встать с кровати. Всё тело казалось чужим, отвратительным, и он сидел, обхватив себя руками, раскачиваясь вперёд-назад, пока Ром сидел рядом и просто молчал. Не уговаривал, не торопил, не пытался прикоснуться. Просто был рядом, своим присутствием заполняя пустоту. — Расскажи что-нибудь, — просил Раффи в такие дни, чтобы заглушить голоса в голове. И Ром рассказывал. О том, как учился сводить треки, как на первой диджейской вечеринке перепутал композиции и вместо танцевального микса включил траурную музыку. О том, как Джек запер его на балконе за то, что он съел его любимое пирожное, и им пришлось вызывать пожарных, потому что дверь заклинило. О том, как его мама, которая сейчас работает в этой больнице, когда-то мечтала стать певицей, но выбрала стабильность. — А ты не жалеешь? — спросил однажды Раффи. — Что она не стала певицей? — Нет, — Ром пожал плечами. — Она выбрала то, что считала правильным. И она счастлива. А я счастлив, что она счастлива. Наверное, это и есть любовь — когда ты хочешь, чтобы человек был счастлив, даже если это не совсем то, что ты для него хотел. Раффи задумался. Эта мысль была новой. Незнакомой. Он всегда думал о любви как о чём-то, что должно принадлежать ему. Любовь Джека, которая не досталась. Любовь матери, до которой он вечно не дотягивал. А Ром говорил о том, чтобы отдавать. Просто так. Без гарантий. — Ты поэтому здесь? — спросил он тихо. — Потому что хочешь, чтобы я был счастлив? Ром посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. — Я здесь, потому что ты мне не безразличен, — сказал он наконец. — Я здесь, потому что когда я увидел тебя в той палате, у меня внутри что-то оборвалось. Я здесь, потому что я обещал. И потому что… — он запнулся, подбирая слова. — Потому что я вижу, как ты борешься. И я хочу быть рядом, когда ты победишь. — А если я проиграю? — прошептал Раффи, чувствуя, как горло сжимается. — Победишь, — Ром улыбнулся той самой улыбкой — тёплой, открытой, дурашливой. — Я в тебя верю. А я, между прочим, в людей редко верю. Только в треки и в хороший кофе. Раффи рассмеялся. Настоящим смехом, свободным, немного хриплым, но настоящим. И в этот момент он понял: страх уходит. Не полностью, не навсегда, но он больше не заполняет всё пространство. Потому что рядом есть тот, кто не смотрит на него как на сломанную вещь. Кто носит его на руках по больничным коридорам, рассказывает глупые истории и говорит, что он — не грязь. Что он просто человек, который попал в беду. И который обязательно выберется. — Ром, — сказал Раффи, когда смех утих. — М? — Спасибо, что ты есть. Ром помолчал секунду, потом наклонился и легонько, едва касаясь, поцеловал его в лоб. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Обещаю. И Раффи ему поверил.