Giyushino в тюрьме

Пэйринг: Гийю Томиока / Шинобу Кочо Воздух в камере был тяжелым, пропитанным сыростью, ржавчиной и запахом давно нестиранной формы. Единственное окно под потолком давало скудный, похожий на свинцовый, свет, расчерчивая пол на черные и серые прямоугольники. Гийю Томиока сидел на нижних нарах, прислонившись спиной к холодной стене. Его лицо, как всегда, не выражало ровным счетом ничего. Каменная маска, которую не смогла пробить даже эта дыра. Наручники на запястьях давно стерли кожу, но он, казалось, не замечал боли. Шинобу Кочо меряла шагами узкое пространство. Ее арестантская роба сидела на ней мешковато, но даже в этом уродливом сером тряпье она умудрялась сохранять подобие изящества. Тиканье ее шагов по бетонному полу действовало на нервы. Оно было слишком ритмичным, слишком спокойным. — Ты мог бы хоть раз сказать что-нибудь, Томиока-сан, — произнесла она, остановившись напротив него. В ее голосе не было мольбы. Была холодная насмешка. — Мы здесь уже три дня. Я начинаю скучать по твоим коронным фразам про «уважение» и «недостойность». Гийю даже не открыл глаз. — Слова не меняют решетки. — О, как поэтично. — Шинобу улыбнулась. Та самая улыбка, которой она обычно прикрывала ярость. — Значит, ты решил играть в молчаливого самурая до самого конца? Или надеешься, что если будешь сидеть достаточно тихо, то надзиратели забудут, за что нас сюда упекли? — Нас упекли не за разговоры, — сухо ответил Гийю. Он наконец открыл глаза. Темные, глубокие, в них не было ни капли жалости к себе. Только усталость. Шинобу резко подалась вперед, оказавшись почти вплотную к его лицу. От нее пахло дешевым тюремным мылом и металлом. — Ты думаешь, я боюсь? — прошептала она. — Того, что будет? Или того, что уже сделала? Ты так же ошибаешься во мне, как ошибался всегда. Гийю не отстранился. Он спокойно выдержал ее взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее усталую снисходительность. — Я никогда в тебе не ошибался, Кочо. Ты всегда хотела слишком многого. Мести. Справедливости. Себе цену знаешь. — А ты, значит, скромничал? — Она сощурилась. — Скрывал свою «слабость» за мечом? И посмотри, куда нас это привело. Ты спас меня тогда на крыше. Зачем? Чтобы мы гнили здесь вместе? Чтобы я каждый день смотрела на твою кислую мину? Гийю медленно поднял руку. Движение было тяжелым из-за металла, сковывающего запястья. Он не дотронулся до нее — лишь поправил край ее ворота, который съехал на плечо, обнажая синяк, оставленный при задержании. — Не хотел, чтобы ты умерла одна в канализации, — сказал он буднично. — Это было бы слишком просто. И слишком по-твоему. Шинобу замерла. Ее улыбка исчезла, обнажив суровую, почти жестокую линию губ. Она схватила его за запястье, сдавив так сильно, что наручник впился в кровоточащую рану. — Ненавижу, когда ты так смотришь, — выдохнула она. — Словно все уже решил. Словно нас уже нет. — Нас нет, — сказал Гийю, не пытаясь высвободить руку. — Есть только то, что мы сделали. И расплата. Не путай причину со следствием. — Ты идиот. — Она разжала пальцы, и ее рука бессильно упала. — Ты всегда был идиотом, который лезет спасать тех, кто не просит. Она развернулась и села на противоположные нары, спиной к нему. Тишина снова стала плотной, давящей. Гийю посмотрел на свою израненную кисть. Он мог бы сказать ей, что в тот момент на крыше, когда он схватил ее за руку, перетягивая через парапет, он не думал ни о долге, ни о справедливости. Это был инстинкт. Самый низкий, животный инстинкт — не отпускать. Но говорить это было бесполезно. Она знала. Так же, как он знал, что если бы она тогда упала, он бы не протянул и суток. Не из-за любви. Из-за той самой пустоты, которую она своим шумом, своей злостью и своей ядовитой улыбкой заполняла в нем все эти годы. — Спи, — коротко бросил он в спину. — Завтра допрос. — Отвали, Томиока, — раздалось в ответ. Но спустя пятнадцать минут дыхание Шинобу выровнялось. Гийю, не смыкая глаз, смотрел на светлый прямоугольник окна, который медленно темнел, погружая их общую клетку в непроглядную тьму. В этой тьме не было места нежностям. Камера номер семь, тюрьма строгого режима префектуры Нагасаки. 1911 год, год Мэйдзи 44-й. Эпоха самураев давно канула в Лету, но запах крови, пропитавший древние доски и камни этой страны, не выветрился. Просто вместо катаны теперь в ходу были револьверы, законы императора Мэйдзи и пенитенциарные учреждения европейского образца. В ту ночь, когда их заковали в кандалы, шел проливной дождь. Корпус истребителей демонов — ныне расформированный, осмеянный, объявленный вне закона еще десять лет назад — дал последний бой не на поле чести, а в трущобах Йокогамы. Гийю Томиока и Шинобу Кочо были не первыми, кого настигло новое время. Но они оказались самыми живучими. Формально их обвиняли в убийстве первой степени. Согласно протоколу, бывшие члены «Корпуса» выследили и зверски убили высокопоставленного чиновника министерства внутренних дел, советника по особым поручениям — некоего господина Ураги. В рапорте полиции значилось: «Тело жертвы найдено в портовом складе. Множественные колото-резаные раны, характерные для холодного оружия. Признаки удушения». В реальности же Ураги был последним, кто дергал за ниточки. Именно он, будучи молодым амбициозным клерком еще двадцать лет назад, продал информацию о секретных базах Корпуса новому правительству Мэйдзи. Именно он составлял списки «лиц, подлежащих нейтрализации», когда императорским указом деятельность Истребителей признали незаконной. Люди в черных костюмах, вооруженные револьверами, приходили по адресам, указанным в списках Ураги, и вырезали семьи тех, кто еще недавно сражался с демонами по ночам. Последней каплей стала смерть Канао. Младшую сестру Шинобу, единственную оставшуюся в живых Кочо, выследили в горной деревне, где она пыталась жить тихо, под чужим именем. Ей было семнадцать. Ей отрезали голову и отправили в столицу в ящике из-под чая как доказательство того, что «еретическая организация уничтожена». Гийю пришел к Шинобу не с утешениями. Он пришел с картой. — Я знаю, где он живет, — сказал он тогда. — У него охрана. Четверо бывших самураев из клана Сацума. Они обучены стрелять. Шинобу сидела в темной комнате, сжимая в пальцах потускневшую заколку-бабочку, принадлежавшую Канао. Ее лицо было белым, как фарфор, а глаза — пустыми. — Я хочу, чтобы он мучился, Томиока-сан, — тихо сказала она. — Не просто умер. Понял. Узнал. Вспомнил каждого из нас перед смертью. — Он узнает, — ответил Гийю, и в его голосе не было сомнения. Они не брали с собой отряда. Это было их личное дело, их последний долг перед теми, кого уже не вернуть. Операция была жестокой и чистой. Гийю, как всегда, работал быстро и молча. Троих охранников он нейтрализовал ударами кулаков и лезвием кухонного ножа — катану он заложил в ломбард год назад, чтобы купить еды и поддельные документы. Шинобу убила четвертого, улыбаясь ему в лицо, пока он хрипел, захлебываясь ядом, который она синтезировала из остатков глицинии, найденных на заброшенной базе Корпуса. Самого Ураги они нашли в его кабинете. Он сидел за столом, потягивая виски, и, увидев их, не закричал. Он был стар, сед и зол. Он знал, кто они. — Корпус мертв, — сказал он, отставляя стакан. — Вы — призраки. Идите с миром, пока вас не убили, как щенков. — Мы уже мертвы, господин советник, — ответила Шинобу, склонив голову набок. Та самая улыбка, которую так ненавидел Гийю, застыла на ее губах. Что происходило дальше, в протоколах было описано сухо. «Жертва проявляла признаки жизни на протяжении длительного времени. На теле обнаружены следы многочисленных инъекций неустановленного вещества». Шинобу не торопилась. Она вводила ему аконит, затем противоядие, затем снова яд, наблюдая, как его тело выгибается в судорогах, а глаза наливаются кровью. Она хотела, чтобы он почувствовал тот ужас, который чувствовала Канао, когда за ней пришли. Гийю стоял у окна, спиной к происходящему. Он не смотрел. Но он и не уходил. Он обещал ей быть рядом. Он сдержал слово, даже когда Ураги, захлебываясь собственной кровью, начал молить о пощаде. Закончила Шинобу быстро. Когда боль стала бессмысленной, она просто сломала ему шею. Двумя пальцами. Сила, которую она тренировала годами, никуда не делась. Они не пытались сбежать. После того как тело нашли, полиция оцепила порт за полчаса. Гийю мог бы прорваться — он был быстрее любого полицейского с револьвером, — но Шинобу стояла на причале под дождем и смотрела на мутную воду. — Я устала, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. Он мог бы оставить ее. Взять лодку, уйти в море, попытаться начать жизнь заново где-нибудь в Китае или Америке. Но он только снял с себя промокшее пальто и накинул ей на плечи. Когда их скрутили и надели наручники, Шинобу смотрела на полицейских с той же холодной усмешкой. А Гийю молчал. Он молчал и в участке, и на допросе, и в суде. Смертный приговор был подписан через три недели. Исполнение — через полгода. — Почему ты не ушел? — спросила его Шинобу в первую ночь в этой камере. Гийю долго молчал. Затем сказал: — Куда мне идти? Все, что я умею — убивать демонов и защищать людей. Демонов больше нет. А последнего человека, которого я хотел защитить… ты убила его сама. И я тебе помог. — Ты считаешь, это была ошибка? — Ее голос дрогнул впервые за весь разговор. — Нет, — твердо ответил он. — Это была справедливость. Но справедливость стоит жизни. Твоей. Моей. Шинобу рассмеялась. Сухо, нервно, почти истерично. — Мы с тобой — последние истребители, Томиока-сан. И мы умрем на виселице, как обычные преступники. Как те, кого мы презирали. — Нас не увидят позорными, — сказал он спокойно. — Мы умрем, потому что выбрали этот путь. Не потому, что нас поймали. Она замолчала. В темноте камеры она протянула руку и коснулась его пальцев. Гийю не отдернул руку. Он сжал ее ладонь — сухую, холодную, с мозолями от лезвия и химических реагентов. — Ты прав, — прошептала она, прикрывая глаза. — Одно утешает. В аду этих тюремщиков нет. И демонов там тоже нет. Будем только мы двое. Гийю ничего не ответил. Он смотрел на прямоугольник окна, за которым медленно серел рассвет 44-го года Мэйдзи. До казни оставалось пять месяцев. И он знал: это будут самые долгие месяцы в его жизни — и самые спокойные. Потому что впервые за долгие годы ему не нужно было никого спасать. Только ждать. Вместе с ней.Часть 3. Свет за решеткой --- Допрос закончился через сорок минут. Шинобу вернулась в камеру с разбитой губой и ровным, ничего не выражающим взглядом. Надзиратели были вежливы ровно до того момента, как поняли, что от женщины в серой робе они не добьются ничего, кроме улыбки и тихого смеха, когда зачитывали пункты обвинения. Гийю сидел на нарах, когда лязгнул замок. Он посмотрел на нее, затем на свежую ссадину под левым глазом. — Билли? — спросил он сухо. — Предлагали сделку, — ответила Шинобу, проходя к своей лежанке. Она двигалась ровно, но Гийю заметил, как она слегка припадает на правую ногу. — Имя сообщника. Кто надоумил. Кто дал адрес. Кто финансировал. — И что ты сказала? Она опустилась на нары, вытянув ноги, и посмотрела на него с той самой улыбкой, которая заставляла кровь стынуть в жилах даже видавших виды детективов. — Сказала, что мы с Томиока-саном — романтики-самоучки. Никакой организации. Никаких сообщников. Просто любовь, доведенная до крайности. Гийю поморщился. Это было почти незаметно, но Шинобу заметила. — Не нравится формулировка? — спросила она, наклоняя голову. — Прокурор прямо спросил: «Вы убили господина Ураги из-за чувств к этой женщине?» Пришлось подыграть. — Ты могла сказать правду. — Какую? Что мы — остатки запрещенного ордена убийц демонов, который правительство вычеркнуло из истории? Что Ураги был коррумпированным чиновником, который лично подписал ордер на убийство моей семнадцатилетней сестры? — Она усмехнулась, прикасаясь пальцами к разбитой губе. — Это звучит как бред сумасшедших, Томиока-сан. А бред сумасшедших казнят быстрее. Сказка про несчастную любовь хотя бы дает нам полгода вместо двух недель. Гийю замолчал. Он понимал логику. В эпоху Мэйдзи, когда старые порядки выкорчевывали с корнем, история о бывших самураях, вырезающих чиновников из мести, была слишком опасна. Это могло вдохновить других. А история о двух убийцах, движимых страстью — это всего лишь криминальная хроника, скандал для газет, и не более. — Ты сильнее ударилась головой, чем я думал? — спросила Шинобу, заметив его затянувшееся молчание. — Или вспоминал ту ночь? — Вспоминал, — признал Гийю. Он поднялся с нар и подошел к маленькому окошку в двери. За ним был коридор, залитый тусклым светом керосиновых ламп. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги надзирателя. — Ты сказала, что устала, — произнес он, не оборачиваясь. — На причале. Я тоже устал. Но теперь, когда осталось только ждать… — он помолчал, — я не хочу, чтобы это заканчивалось. Шинобу замерла. В камере повисла тишина. Не та, которая давит, а та, которая растягивается, как резина, готовая лопнуть от малейшего движения. — Ты никогда не говорил такого, — тихо сказала она. — Потому что раньше мне было что терять, — ответил Гийю, наконец поворачиваясь к ней. — Теперь — нечего. Кроме этих пяти месяцев. Он сел напротив нее, на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Шинобу смотрела на него сверху вниз, и в ее глазах впервые за долгое время не было ни насмешки, ни яда. Было что-то другое. Что-то, что она прятала годами за улыбками и колкостями. — Ты идиот, — сказала она, но голос дрогнул. — Знаю. — Ты мог уйти. В тот день, когда Корпус расформировали, ты мог снять форму, найти работу, жениться на какой-нибудь дочери лавочника и жить спокойно. — Не мог, — сказал Гийю просто. — Почему? Он посмотрел на нее. В упор. Без привычной каменной маски. — Потому что ты бы не смогла. А я не умею смотреть в сторону, когда кто-то рядом идет ко дну. Шинобу медленно сползла с нар, опустившись на пол рядом с ним. Их плечи почти соприкасались, но она не придвигалась ближе. И он не двигался. — Я ненавижу, когда ты говоришь так, словно я — твоя обязанность, — прошептала она. — Ты не обязанность, — ответил он, глядя прямо перед собой на ржавую дверь. — Ты — единственное, что осталось. Она замерла. Ее рука, лежащая на колене, сжалась в кулак, затем медленно разжалась. — После того как мы убили Ураги… — начала она. — После того как я сломала ему шею, я думала, что станет легче. Что я закрою эту дыру внутри себя, которую оставила смерть Канао. Не стало. — Знаю. — Откуда ты можешь знать?! — Она резко повернулась к нему, и в ее глазах блеснула влага, которую она тут же подавила. — Ты всегда был таким. Стоял в стороне, смотрел, ничего не говорил. И вдруг заявляешь, что знаешь, что у меня внутри? — Потому что у меня внутри то же самое, — сказал Гийю. Он повернул голову и встретил ее взгляд. — Сабуто. Цутако. Рэнгаку. Все, кого я не смог защитить. Я думал, что если убью демонов достаточно много, если отдам этому достаточно лет, то это заглушит голоса. Не заглушило. Он замолчал на мгновение, затем продолжил: — Когда Корпус разогнали, я думал, что умру от бессмысленности. Я ждал этого. Как ждал смерти после Сабуто. Но ты… ты продолжала двигаться. Ты была злой, громкой, иногда невыносимой. Но ты двигалась. И я двигался за тобой. — Потому что тебе больше нечем было заняться? — Голос Шинобу стал тихим, почти беззвучным. — Потому что пока ты дышишь, я помню, зачем мы вообще начинали. Не месть. Не справедливость. А то, что мы защищали. Тех, кто не мог защитить себя. Шинобу закрыла глаза. Ее дыхание сбилось, и она позволила себе это — всего на несколько секунд. Затем она открыла глаза и сделала то, чего Гийю не ожидал. Она рассмеялась. Тихо, почти беззвучно, но это был не тот ядовитый смех, которым она оборонялась от мира. Это был смех облегчения. — Мы сидим в тюремной камере, нас ждет виселица, а ты рассуждаешь о высоком, Томиока-сан, — сказала она, вытирая уголок глаза рукавом. — Боже, какой же ты неуклюжий. — Я не умею иначе, — признал он. — Я заметила. Несколько минут они сидели молча, плечо к плечу, глядя на дверь, за которой шла обычная тюремная жизнь. Где-то кричал пьяный арестант, где-то гремели ведра — надзиратели разносили ужин. — Они придут за нами через пять месяцев, — сказала Шинобу. — В шесть утра. Поведут к виселице. Ты будешь молчать, как всегда? — Скорее всего. — А я буду улыбаться. Чтобы они запомнили. — Они запомнят, — кивнул Гийю. Шинобу повернулась к нему. Ее лицо было совсем близко. Она смотрела на него серьезно, без тени игры. — Гийю, — сказала она впервые обратившись по имени без «-сан». — Ты боишься? Он подумал. Действительно подумал. — Нет, — сказал он. — А ты? — Тоже нет, — ответила она. — Но я боюсь, что в последний момент ты начнешь геройствовать. Попытаешься взять все на себя. Скажешь, что это ты все придумал, а я просто следовала за тобой. Гийю покачал головой. — Не буду. — Почему? — Потому что это было бы неправдой. Мы сделали это вместе. И умрем вместе. Шинобу смотрела на него долгим взглядом. Затем она медленно, словно давая ему время отстраниться, опустила голову ему на плечо. Гийю напрягся на секунду. Затем расслабился. — Тебе не больно? — спросила она. — У тебя плечо костлявое. — Терпимо. — Врешь. — Не вру. Она вздохнула, устраиваясь удобнее. — Я не буду говорить, что жалею о той ночи, — сказала она. — Не жалею. Но я жалею, что мы не сделали этого раньше. — Чего? — Не сели вот так. Не перестали притворяться, что мы просто коллеги, которые терпят друг друга. Гийю молчал. Шинобу почувствовала, как его рука медленно поднялась и легла поверх ее ладони, сжимая пальцы. — Мы оба слишком долго носили маски, — сказал он. — Истребители. Защитники. Мстители. А внутри… внутри просто люди, которые устали. — Идиот, — прошептала она в его плечо. — Знаю. За дверью послышались шаги. Кто-то приближался, гремя ключами. Ужин. Шинобу не подняла головы. Гийю не убрал руку. Когда замок лязгнул и дверь открылась, надзиратель замер на пороге, глядя на двух арестантов, сидящих на полу плечом к плечу. Он хотел что-то сказать — что-то грубое, как обычно, — но осекся. В камере было тихо. Спокойно. Не было ни слез, ни жалоб, ни попыток просить о снисхождении. Было только двое людей, которые наконец перестали бежать. — Еда, — буркнул надзиратель, ставя два деревянных подноса на пол у порога. — Жрите, пока горячее. Дверь захлопнулась. Ключ провернулся. Шинобу подняла голову. — Рис с чем-то серым, — констатировала она, глядя на подносы. — И чай без заварки. Роскошь. Гийю поднялся первым. Протянул ей руку. Она посмотрела на его ладонь — широкую, сбитую, в следах от наручников. Затем взяла ее и позволила поднять себя. — Еще четыре с половиной месяца, — сказала она, беря свой поднос. — Много, — ответил Гийю, усаживаясь на нары. — Или мало, — поправила она, садясь напротив. Они ели молча. Рис был пресным, чай — горьким, а свет керосиновой лампы в коридоре — тусклым. Но впервые за много лет ни Гийю, ни Шинобу не чувствовали пустоты. В камере было темно, сыро и холодно. И это было единственное место в мире, где они оба хотели находиться. --- Это случилось через три месяца. Не из-за хитроумного плана. Не из-за подкупа охранников. Из-за ошибки. И из-за того, что даже в эпоху Мэйдзи, даже в тюрьме строгого режима, старые навыки не умирают. Началось все с тайфуна. Сезон дождей в тот год выдался жестоким. Третью неделю ливни размывали дороги, валили столбы и превращали тюремный двор в болото. Охрана была на взводе: двое надзирателей сбежали, не выдержав условий, трое заболели лихорадкой. Начальник тюрьмы, старый служака, еще пытался держать порядок, но система трещала по швам. В ночь, когда рухнула восточная стена — старая кладка не выдержала напора воды и времени — Гийю проснулся за секунду до того, как посыпалась штукатурка. Он сел на нарах, всматриваясь в темноту. Шинобу уже была на ногах. — Слышишь? — спросила она шепотом. За стеной, где располагался караульный пост, было тихо. Слишком тихо. Обычно там сидел толстый надзиратель Сасаки, который храпел так, что дрожали стены. Сейчас — ни звука. — Что с ним? — спросила Шинобу. Гийю подошел к двери, прижался ухом к холодному металлу. Ничего. Только завывание ветра и стук дождя по крыше. — Не знаю, — сказал он. — Но что-то случилось. — Тайфун мог повалить дерево на пост, — предположила она. — Или на стену. Они переглянулись. Впервые за три месяца в глазах Шинобу появился тот самый огонь — живой, опасный, который Гийю так хорошо знал. — Не смей, — сказал он. — Я еще ничего не сказала. — Я знаю, о чем ты думаешь. Шинобу усмехнулась. — Правда? И о чем же? — О побеге. Она не ответила. Вместо этого она подошла к двери и провела пальцами по замку. Старый, еще довоенный образец. Не новомодные американские запоры, а простая японская конструкция. Семь лет назад, когда они еще были истребителями, Шинобу вскрывала такие замки за три секунды. Сейчас — она не тренировалась три года, но пальцы помнили. — У нас нет оружия, — сказал Гийю. — У нас есть руки, — ответила она, не оборачиваясь. — И голова. И три месяца безвылазного сидения. Я готова рискнуть. А ты? Гийю молчал. Он смотрел на ее спину — прямую, напряженную, и понимал, что она не шутит. Она не просила. Она предлагала выбор. — Если нас поймают, — сказал он, — казнь будет завтра. Не через два месяца. — Знаю. — Если мы сбежим — нас будут искать до конца. Ни дня покоя. — Тоже знаю. — И все равно хочешь? Шинобу повернулась к нему. В темноте ее лицо было бледным, глаза — огромными. Она улыбалась. Не ядовито. Не насмешливо. А так, как улыбаются люди, которым больше нечего терять. — Я хочу увидеть небо, Гийю. Не этот квадрат под потолком. Настоящее. Хочу почувствовать дождь на лице. Хочу быть свободной хотя бы один день перед смертью. Если ты не хочешь — оставайся. Я не буду тебя винить. Она снова повернулась к замку. Гийю подошел к ней. Встал за спиной. Она почувствовала его тепло — впервые за три месяца так близко. — Отойди, — сказал он тихо. — Что? — Я сломаю замок. Ты потратишь на вскрытие минуту. Я потрачу пять секунд. — Если ты сломаешь замок, они сразу поймут, что это побег, а не обвал. — Они все равно поймут. Он не стал ждать ответа. Схватив нижнюю часть дверной решетки обеими руками, он уперся ногами в пол и рванул. Металл заскрипел, но не поддался. Гийю стиснул зубы, мышцы на руках вздулись. За три месяца в камере он не растерял силу — она была с ним, въевшаяся в кости годами тренировок. С глухим треском замок вырвало из деревянной рамы. Дверь распахнулась. В коридоре было темно. Керосиновая лампа погасла. На посту валялся перевернутый стул и пустая фляжка из-под сакэ. Надзиратель Сасаки, судя по всему, ушел в казарму — то ли спасаться от ливня, то ли праздновать, что его не вызвали на расчистку завала. — Идем, — бросил Гийю, выходя в коридор. Шинобу выскользнула следом. Босая — ботинки они сняли на ночь. Пол был ледяным, но она не обращала внимания. Тюрьма гудела. Где-то кричали люди, слышались удары лопат и проклятия. Тайфун обрушил не только восточную стену — рухнула часть хозяйственного блока, и сейчас полсотни заключенных, которых согнали на расчистку, пытались выбраться из-под обломков. В хаосе никто не обратил внимания на двух арестантов в серых робах, крадущихся вдоль стены. Гийю вел. Он запомнил планировку тюрьмы за три месяца — каждый коридор, каждый поворот, каждый пост. Он знал, что главные ворота закрыты и охраняются, даже во время тайфуна. Но он также знал, что в восточном крыле, где рухнула стена, сейчас зияет дыра, которую никто не охраняет — все силы брошены на спасение погребенных. Они добрались до пролома через десять минут. Это была не просто трещина — целый кусок стены вывалился наружу, открывая вид на залитый дождем пустырь и дальше — на склон горы, поросший бамбуком. Шинобу шагнула к пролому, но Гийю схватил ее за руку. — Подожди. — Чего? — Там могут быть. Он выглянул наружу. Дождь хлестал по лицу, но сквозь пелену было видно — никого. Только грязь, камни и бесконечная стена воды. — Давай, — сказал он, выпуская ее руку. Шинобу не нужно было повторять дважды. Она скользнула в пролом, босые ноги тут же увязли в жидкой грязи. Гийю последовал за ней, и через секунду они оба были снаружи. Дождь обрушился на них всей своей мощью. Холодный, пронизывающий, он вмиг промочил тонкие робы до нитки. Шинобу запрокинула голову и закрыла глаза, позволяя воде течь по лицу. — Ты чего? — крикнул Гийю, перекрывая вой ветра. — Небо, — ответила она. — Я говорила. Он схватил ее за руку и потянул к бамбуковой роще. — Будет время налюбоваться. Бежим. Они побежали. Босиком по камням, грязи, корням. Дождь смывал следы так быстро, что даже если бы за ними погнались сразу, найти их было бы почти невозможно. Они бежали, пока тюремные огни не скрылись за гребнем холма. Бежали, пока легкие не начали гореть, а ноги — отказываться слушаться. Гийю остановился первым. Прислонился к стволу бамбука, тяжело дыша. Шинобу упала рядом, опираясь руками о колени. — Мы… сделали это, — выдохнула она. — Еще нет, — ответил он, оглядываясь. — Мы просто вышли за стену. До свободы еще сотни миль. Она подняла голову. В темноте, под струями дождя, ее лицо было бледным, губы посинели от холода, но глаза — глаза сияли. — Гийю, — сказала она. — Мы сбежали из тюрьмы строгого режима. Босиком. В тайфун. Без плана. Без оружия. Без денег. Без документов. — Звучит не очень обнадеживающе, — заметил он. — Это звучит как начало. Она выпрямилась, стряхивая грязь с рук. — Куда пойдем? — спросила она. Гийю подумал. На север? На юг? К морю? В горы? У них не было ни карты, ни денег, ни знакомых, которые рискнули бы укрывать беглых убийц. Ничего. — В деревню, — сказал он. — Нужна одежда. Еда. Обувь. — Украдем? — Занять у них не получится. Шинобу усмехнулась. — Томиока-сан идет на преступление. Как низко мы пали. — Мы уже пали, когда убили чиновника, — ответил он без тени иронии. — Теперь просто выживаем. Она замолчала. Подошла к нему ближе. Встала вплотную, и Гийю почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от адреналина. — Знаешь, что я поняла за эти три месяца? — спросила она, глядя ему в лицо. — Что? — Что я не хочу умирать. Она сказала это тихо, почти шепотом, и в этом признании не было слабости. Только правда. — Я не хочу умирать, — повторила она. — Я хочу жить. Не ради мести. Не ради долга. А просто… жить. Видеть это небо. Чувствовать дождь. Слышать, как ты молчишь. Гийю смотрел на нее. На мокрую, грязную, с разбитой губой и безумными глазами. На самую опасную женщину из всех, кого он знал. На единственную, ради кого он готов был нарушить все свои принципы. — Тогда нам нужно идти, — сказал он. — Пока они не очухались. Он протянул руку. Она взяла. И они пошли. Босиком, по размытой дороге, в сторону далеких огней деревни. Без плана. Без надежды на легкую жизнь. Но вместе. Дождь постепенно стихал. Где-то на востоке, за горами, начинал брезжить рассвет. Впервые за три месяца они видели его не через решетку. --- Эпилог. Три года спустя. Глухая деревня в префектуре Аомори. Самый север Хонсю. Зимой здесь снег по крышу, летом — комары размером с воробья. Ни полиции, ни телеграфа, ни железной дороги. Только лес, горы и море. Гийю рубил дрова на заднем дворе. За три года он отпустил бороду, лицо загрубело от ветра и солнца. На нем была простая крестьянская одежда, руки — в мозолях от топора и плуга. Никто бы не узнал в нем бывшего истребителя демонов, приговоренного к смертной казни. — Ты долго, — раздался голос из дома. Шинобу стояла в дверях, опершись на косяк. Она тоже изменилась. Волосы, когда-то аккуратно убранные в пучок, теперь были коротко острижены — так проще ухаживать. На ней был старый халат, перешитый из мужской одежды. Щеки округлились — еды в деревне было вдоволь, хотя и простой. Она больше не улыбалась той своей опасной улыбкой. Теперь она улыбалась иначе — спокойно, устало, но искренне. — Иду, — сказал Гийю, складывая поленницу. Он вошел в дом. Небольшая комната, очаг, запах трав, которые Шинобу сушила на продажу — местные платили за ее настойки, не зная, что эти рецепты пришли из запрещенного Корпуса. Она налила ему чаю. Обычного, без заварки — как в тюрьме. Они оба не любили дорогой чай. Слишком много воспоминаний. — Сегодня приходил староста, — сказала Шинобу, садясь напротив. — Говорит, в уезде ищут двоих беглых. Мужчину и женщину. Из Нагасаки. Гийю замер с кружкой у губ. — Описание? — Смутное. Высокий мужчина. Маленькая женщина. Убийцы. — Она пожала плечами. — Но прошло три года. Им нас не найти. — Не надейся, — сказал он. — Я не надеюсь. Я просто… — она помолчала, — я хочу, чтобы это не кончалось. Он поставил кружку. Посмотрел на нее. — Не кончится, — сказал он. — Пока мы вместе. Она протянула руку через стол. Он взял ее. За окном шумел лес. Где-то вдалеке кричала птица. Обычный день в глухой деревне, где никто не знает их настоящих имен. Они не были счастливы в том смысле, какой вкладывают в это слово поэты. Война оставила слишком глубокие шрамы. Но они были живы. Свободны. Вместе. И этого было достаточно. — Гийю, — сказала Шинобу. — Мм? — В следующий раз, когда пойдешь в лес за дровами, возьми меня. Я хочу увидеть, как садится солнце над горами. Он кивнул. — Хорошо. Она улыбнулась. Спокойно. Домашне. И этот момент был дороже любой свободы.