Оболочка

Закат падал медовыми лучами на пол судостроительной верфи. Грязный, заваленный обломками, залитый кровью. Прекрасные пейзажи Йокогамы, резко контрастирующие с уродством этого места, на котором только что произошла битва. Среди развалин верфи лежали два мёртвых тела. Подростки. Каштановые волосы одного из мальчиков слиплись от крови. На груди у него была страшная рана. Очевидно, смертельная, даже для взрослого мужчины. Лицо его было повёрнуто к полу. Чёрный плащ накрывал неуклюже валяющееся тело. Сломанная рука оказалась погребена под весом. Над вторым же трупом стоял рослый черноволосый мужчина. Свет лился ему на лицо, матово оттеняя бледную кожу. Меланхоличные глаза янтарного цвета спокойно наблюдали за происходящими метаморфозами. Тихий хруст сломанных ранее костей сообщал о том, что они срастались. Молодая плоть с треском сходилась, закрывая кровоточащие раны, излечивая всё вплоть до ссадин на лице. Красное свечение померкло. Он оглядел испачканого кровью подростка. В таком виде ему лучше не появляться на людях. Да и вообще, стоит быть осторожнее с ним. Сознание Чуи всё ещё активно сопротивляется подчинению. Дальше будет легче. Но до этого момента Рембо предстоит приложить максимальные усилия для того, чтобы Арахабаки не вырвался из-под контроля. Печати, сдерживающей его уже нет. А значит, ему ничто не помешает заглянуть Накахаре в голову, ища ценные воспоминания. Делать это стоит не сразу. Есть риск нарушить хрупкий баланс. Позже, когда он заберёт документы с базы Портовой мафии. Рембо протянул руку, с некой долей вежливости помогая Чуе встать, словно бы извиняясь за содеянное. Ему действительно было жаль, неподдельно, искренне. Ведь они оба — дети. Но та тьма, что разрослась в душе за годы работы в мафии уничтожала любые просветы. Тем более, не время сейчас думать о посторонних вещах, моральных ориентирах. Контроль над Чуей всё ещё слаб. Надо приложить усилия, чтобы сработало как надо. План удался. Не зря Рембо по праву считался одним из лучших шпионов во Франции. Сам он почти ничего не помнил о том периоде жизни, но логические выводы сделать способен. Раз уж ему и напарнику доверили такую важную миссию, то были основания так поступать. В последний раз оглянувшись на то, что осталось на верфи, Артюр нашёл глазами труп Дазая. Пусть душа его упокоится с миром. Прикрыв веки, он отвернулся. Позвал, не жёстко, спокойно, почти что мягко: — Идём, Чуя-кун. И тот пошёл. Без слова, без мысли, без лишнего движения. Кукла, теперь лишённая всего, что когда-то делало её человеком. Марионетка, управляемая хозяином. Для всех остальных этого мальчика теперь не существует. Накахара Чуя исчез. Остался только инструмент, который в руках Рембо принесёт немалое количество разрушений. За ним явно пойдёт охота. И пусть он изо всех сил пытался сделать так, чтобы бывшие коллеги из мафии его не преследовали, судьба не была к нему благосклонна. Да и имеет ли место о ней говорить? Ночь. Глухое тёмное небо, тронутое лишь светом звёзд. Крыша. Тяжёлый взгляд, оседающий на соседнем здании. Ветер яростно рвался сквозь полы толстого пальто. Старое, где-то застиранное от бурых пятен крови. Заштопанное, бережно сшитое по швам. Отросшие волосы. Пол года прошло с того дня. Пол года стенаний и мучений в попытках найти ответы. Он пробовал разное. Многое из забытого вспомнил сам. Так или иначе огромный пласт жизни был покрыт мраком. Портовая мафия объявила его предателем, начала поиски. Их навыков хватало, чтобы составить ему конкуренцию. Поэтому Рембо действовал максимально осторожно. Приходилось быть на два шага впереди. Он всё ещё помнил расположения складов с оружием, технических баз по производству запчастей. Уничтожение таких крупных структур замедляло организацию, заставляло отступить, зализывая раны. Но то была лишь короткая передышка. Её хватало едва ли на то, чтобы спланировать дальнейшие действия. Приходилось жить, потому что ничего другого не оставалось. Трудности Рембо не пугали. Единственное, что хоть как-то сейчас тяготило сердце — это… Позади раздался гулкий стук. Кто-то приземлился на поверхность крыши. Он обернулся. Посмотрел на низкую фигуру подростка. Тот, засунув руки в карманы, насупившись, ждал. Артюр медленно подошёл к нему. Чисто механически положил руку на голову. Опустил взгляд, скудно похвалив: — Хорошая работа, Чуя-кун. Но на его слова никак не отреагировали. Вряд ли это обида. То, чем теперь стал когда-то могучий Арахабаки, испытывать чувств едва ли умело. Это не более, чем оболочка, пустая, лишенная сознания, личности. Сосуд, который когда-то был заполнен. Большинство информации уже стёрлось при захвате. Теперь Чуя только помогал Рембо делать грязную работу. Он отстранился. Посмотрел куда-то вдаль. Сказал: — Идём. Они опустились на землю. Асфальт был влажный от морского воздуха. Подошвы ботинок заскрипели. Две фигуры шли по набережной Йокогамы. Молча. Луна светила на дорожку перед ними. Чуя шагал позади, в своей обычной манере сгорбившись. Привычка, которую тело помнило. Стёрлось далеко не всё. Пройдёт время и он перестанет что-то из себя представлять. Как мог Рембо старался отсрочить этот момент. Позволял Чуе говорить, ходить по улице, когда их никто не видел. Всё, лишь бы тот не забыл, кем был, раньше положенного. И даже так в нём слышались лишь отголоски. Это не Чуя. Не тот мальчик, которого они с Верленом выкрали из лаборатории. Оболочка, имеющая его привычки, манеру общения и голос. Рембо сам уничтожил всё это, когда решил превратить тело в способность. В редкие моменты сознание возвращалась к нему. Он заводил диалог сам. Но не сейчас. Чуя после миссий был молчалив. Поэтому первым тишину разорвал Рембо. Констатировал: — Ты молчишь. Чуя буркнул в ответ: — Мне нечего сказать такому как ты. Он знал — его ненавидят. Но это чувство было холодным и пустым, не обжигающе живым. Хотя лучше бы оно горело внутри. — Ложь, — Артюр спокойно парировал, выводя на разговор. — А какая разница? — Чуя повернул голову, подняв на него взгляд. Когда-то живые и горящие карие глаза теперь представляли собой блёклую тень. — Какая разница, что я чувствую? Я не могу ничего с этим сделать, не могу вернуться к Овцам, сказать им, что жив, не могу есть, хотя тело помнит. И убить тебя тоже не могу, — закончил тот, досадливо дёрнув щекой. Его, казалось, внимательно слушали. Всё мысли и чувства соответствовали реальности, но не было в них ни капли жизни. Рембо отвернул голову, шагая по набережной, смотря на тёмное море. Коротко бросил: — Я знаю. — Тогда зачем спрашиваешь? — Накахара выпалил в ответ. — Потому что это единственное, что у тебя осталось. Я хочу знать, что ты чувствуешь, — и слова звучали как будто бы искренне, но совсем не так как при разговоре с живым человеком. — Ничего, — ответил тот блёкло, что было правдой, — я ничего не чувствую. И он знал это. Знал, что ответ будет таким. Но слышать, как Чуя в очередной раз признается в этом ранило не меньше. — Будь у меня чувства, — начал тот неожиданно, — я бы тебя ненавидел. — Но ты ненавидишь, — пожал плечами Рембо, — просто не можешь мне навредить. Не можешь пойти против того, кто тобой управляет. Так работает моя способность. — Знаю, — бросил Чуя. — Так бы давно убил. И был бы прав. Он это заслужил. Совершенная ошибка до сих пор гложила. Получив контроль, надеясь восстановить с помощью воспоминаний Чуи свои провалы в памяти, Рембо ничего не нашёл. Ничего, кроме личности самого Накахары. Его собственных фрагментов жизни. О лаборатории, а уж тем более о том, что там случилось восемь лет назад, мальчик не помнил. Все эти жертвы, которые он приподнёс на алтарь ради высшей цели, пошли прахом. И только тогда Рембо осознал всю тяжесть своего преступления, ощутил вес ответственности, свалившийся на его плечи. Всё, вплоть до обмана Дазая оказалось напрасным. Как и смерть самого Осаму. Артюр совершил непоправимое. Теперь это никак не обернуть вспять. Постепенно личность Чуи исчезнет, оставляя только способность, внешнюю оболочку. Он будет говорить, но не помнить, не понимать. И это как смотреться в кривое зеркало. Рембо не такой человек. Но тем не менее, поступки говорят об ужасном. О том, в чём страшно признаваться даже самому себе. Артюр спросил, не надеясь на ответ: — Ты хочешь, чтобы я сказал, что мне жаль? — Мне плевать, что ты скажешь, — резко ответил Чуя, фыркнув, смотря куда-то в сторону. — Я просто говорю. Лучше так. Он не хотел думать о тишине, которая наступит, когда тот совсем перестанет отвечать на его вопросы. Ему не особо важно, что именно звучало. Пусть это будут проклятия, угрозы, но не молчание. Оно убивало. — Это с самого начала была моя вина, — раздался тихий голос. Жёлтые глаза меланхолично проследили за низкой фигурой подростка. — Но сожаления ничего не поправят. Согласно поджав губы, Накахара поднял брови: — Да какая уже разница? — Не знаю, может быть, никакой, — устало признался Рембо. — Может, я просто тешу себя иллюзиями. — Получается хреново, — прокомментировал тот, взглянув исподлобья. — Но ты ведь всё ещё хочешь найти Верлена? — Верлена? — удивлённо переспросил он, остановившись. Чуя сделал то же самое. Пожал плечами: — Ну да. — Я, — Артюр запнулся. Казалось, сейчас это уже не имеет такого смысла как раньше. — Я не знаю, — меланхолично бросил тот, — это уже не так важно. Я не знаю, кто он, не помню. Если он предал меня, вряд ли будет настроен дружелюбно. — Ты же хотел спасти его. — Хотел. А надо ли это ему? Если он мёртв? Чуя пожал плечами. Хмыкнул: — Раз начал, доведи до конца. Пусть мёртв, зато ты знаешь, что нет смысла его искать. Рембо вздохнул. Развернулся, подходя к перилам, отгораживающим море от набережной пристани. — Пожалуй, — произнёс он, глядя на тёмную водную гладь. К нему подошли сбоку. Поравнялись. Карие глаза мальчика тоже смотрели на плескающиеся волны. И впервые за долгие месяцы, он заметил в них очень далёкие отголоски той жизни, которую отнял. Ему никогда не простить себя за это.