Тень проекта "ХЕЛЬ"

      Ткань, брошенная на спинку старого кресла ранее, пахла пылью, потом и железом оружия. С ленивой, почти кошачьей неторопливостью девушка подняла ее, ловко натянув на тело. Размеренные, тягучие движение, притягивали мужской взор, словно бы были легким колыхание воды у не большего горного водопада.       За стенами дома Афганистан стонал своим жарким ветром и сухим скрипом старых деревянных балок.       Вертолет они услышали раньше, чем увидели.       Сначала, едва уловимая дрожь в стекле, в металлической раме выбитого окна, в пыли, осевшей на полу тонким серым слоем. Потом низкий, знакомый гул, разрезавший палящий воздух снаружи, и только после тяжелая вибрация.       Официально — зачистка сектора, изъятие остатков биологического оружия, подтверждение уничтожения лабораторного узла, через который местная группировка пыталась провести образцы дальше по цепочке.       На деле все, как обычно, оказалось грязнее, чем на брифинге. Вирус не был просто вирусом; его уже успели обернуть в удобную для продажи оболочку, превратить в оружие, в валюту, в рычаг давления. Количество зараженных поражало масштабами, давило волной и не раз вынудило двух агентов бежать сверкая пятками.       Девушка надела кобуру на бедро, проверила ремни, привычным движением затянула их ровно настолько, чтобы ничего не болталось и не впивалось в кожу. Затем присела у своей сумки, достала медного цвета резинку, быстро переплела тяжелую косу, что уже успела растрепаться. Волосы были слишком яркими для войны, слишком живыми для этих стен, для серого, выбеленного солнцем мира за окном. На ее фоне даже тусклый свет в комнате казался блеклым.       Позади, на узкой кровати, скрипнули пружины.       Она не обернулась сразу. Только уголок губ дрогнул, едва заметно.       — Шедоу… — голос мужчины был слегка осипшим, толи от нагрузки, толи от песка в воздухе, — Я…       — Что ты? Леон С. Кеннеди? Я вроде знаю твое имя уже достаточно давно. — с легкой иронией ответила девушка, заметив какую-то нерешительность в интонации коллеги.       Позади раздалась усмешка, уже казалось, успевшая впитаться в подкорку мозга за столь долгое время бок о бок. Он сидел, упершись локтями в колени, еще не до конца собранный, но уже более похожий на себя обычного, чтобы в комнате можно было притвориться, будто все случившееся несколько минут назад ничего не значило.       Свет из окна мазнул по его крепким плечам, по шее, по русым волосам, которые сейчас казались темнее из-за пыли и пота. На щеке темнела свежая царапина. На предплечье след от чужого ножа, наспех обработанный ею еще раньше, до того, как адреналин окончательно отпустил обоих.       Шедоу улыбнулась, наконец подойдя к мужчине, уложив свою руку ему на скулу, осторожно прошлась пальцем по щетинистой коже. Все же как-то время на бритье у агента Кеннеди не находилось на задании.       Подобно уставшему щенку, Леон прикрыв веки, прильнул к ладони, словно выпрашивая больше ласк, время на которые заканчивалось так стремительно. Вертолет гудел уже в нескольких десятках километров.       Мужчина поднял на нее взгляд.       В этих голубых глазах еще оставалось что-то теплое, тяжелое, не до конца спрятанное униформой.       Ознаменование конца миссии, которое обычно ощущалось так приятно, но сейчас, словно ему хотелось, чтобы пилот связался с ними, сказал, что нужна экстренная дозаправка и у них есть еще пара часов.       Отойдя на пару шагов назад, Шедоу подхватила с пола нож, провернула его в ладони и убрала в ножны.       — Не смотри так. — сказала, чуть вскинув бровь. — Я и без того знаю, что выгляжу великолепно.       Угол его рта чуть дернулся:       — Именно это и хотел сказать.       — Они потребуют рапорт и отчеты, агент Кеннеди. Надеюсь, что Вы достаточно красноречив в данных делах и любите проводить вечера за баночкой пива и ноутбуком, описывая все детали произошедшего. — девушка хмыкнула, наблюдая, как взгляд мужчины становится недоуменным.       — Что ты имеешь ввиду?       Она двинулась к окну, на ходу застегивая последние крепления бронежилета, и на секунду выглянула наружу. Вертолет еще не сел, лишь кружил где-то за домами, поднимая вдали песчаную завесу. В небе дрожал воздух. Солнце давило сверху так, будто хотело сплющить все под собой. Крыши, глиняные стены, людей, следы крови во дворе, перевернутый стол у соседнего здания, черные провалы окон, откуда час назад могли прилететь пули и зараженные.       — Ну… Ты напишешь, отправишь мне, а я… — Шедоу деловита сняла невидимый пух с плеча, — А я, обещая не списывать слово в слово. Честное слово…       Глаза мужчины на мгновение округлились. Сперва коротко усмехнулся, проведя рукой по челюсти, а затем еще раз хмыкнул, словно стараясь сдерживать какой-то рвущийся наружу смех.       — Мы же не в школе, Шедоу.       — Вот именно! И поэтому я и говорю… — рыжая обернулась к нему через плечо, и вр взгляде, скользнувшем из-под темных ресниц, мужчина увидел знакомую, игривую искру. — Ты, как человек обстоятельный, напишешь все грамотно, по форме, с датами, временем, координатами, стрельбой, героизмом и трагическим блеском в глазах. А я, как человек скромный, ознакомлюсь с результатом чужого труда и, возможно, вдохновлюсь…       Леон тихо выдохнул смешок себе под нос, поднялся с кровати и потянулся за рубашкой. Движения у него были неторопливые, легкие. Ткань скользнула по массивным плечам, задержалась на предплечье, где под бинтом темнел след ранения, и он едва заметно повел челюстью.       — Вдохновишься? — переспросил, вскинув бровь. — Звучит подозрительно похоже на «украду и даже не покраснею».       — Леон, — она произнесла его имя с терпеливой снисходительностью, будто объясняла очевидное ребенку, — заимствование чужих формулировок в рамках одной операции — это не кража. Это командная работа.       Кеннеди коротко усмехнулся, застегивая штаны. Свет из окна лег на острую скулу, на щетину, успевшую проступить темнее из-за песка и усталости, на шею, где еще держался слабый след женских пальцев, слишком легкий, чтобы его можно было назвать чем-то, кроме случайности.       Снаружи гул вертолета стал плотнее, ниже, будто воздух над кварталом тяжело опустился на крыши одеялом. Где-то внизу дрогнула железная дверь, качнулась створка выбитого окна. Песок, до этого лежавший на подоконнике смирно, едва заметно сдвинулся, отзываясь на приближение лопастей.       Шедоу, все еще стоя у окна, лениво оперлась плечом о стену и посмотрела вниз. Двор был полупустым, выжженным, враждебно тихим. Тени от низких стен лежали резкими черными полосами на земле; где-то у перевернутого стола еще темнели пятна крови, уже почти высохшие под беспощадным солнцем. Несколько часов назад это место еще скалилось очередями, криками, бегущими фигурами и запахом паленого металла, смешанного с гниением. Теперь же казалось, будто сама смерть на пару минут отступила в сторону, уступив место только жаре, пыли и шуму приближающейся эвакуации.       — Ты собираешься стоять и молча восхищаться моим талантом к делопроизводству? — спросил Леон сзади. — Или хотя бы сделаешь вид, что тебе немного стыдно?       — Мне? — она медленно повернулась, и от одного только этого ленивого движения свет качнулся по рыжим прядям, выбившимся у виска из туго собранной косы. — С чего бы? Я, между прочим, тоже вложилась в операцию. Очень существенно.       — Это я знаю и без того.       — Вот и чудно. Значит, ты понимаешь, что перераспределение бумажной нагрузки будет наиболее честным вариантом.       Мужчина подхватил кобуру, привычным движением проверил пистолет, магазин, ремень на плече. Все возвращалось на свои места так легко, будто между этим оружием, этой одеждой, этими руками и телом давно не оставалось ни зазора. Словно единый организм. И все же, несмотря на это спокойствие, в линии его рта сейчас жила знакомая Шедоу недосказанность.       — Перераспределение, — повторил он. — Слушаю и восхищаюсь твоей способностью подбирать красивые слова для лени.       — Это не лень. Это способ сохранения нервной системы.       — Разумеется.       — К тому же, — добавила она, скользнув к сумке и подхватив с пола перчатки, — у тебя почерк лучше.       Он замер ровно на секунду, стараясь осознать сказанное и прикрепить к реальности.       — Мы печатаем отчеты…       Она невинно моргнула.       — Твои пальцы работают лучше моих. Поверь, я убеждалась в этом многократно.       На этот раз смех вырвался у него тише, глубже, с легкой ноткой гордости.       Рация на женском поясе коротко треснула, и голос пилота, искаженный помехами, прорезал комнату резче ножа:       — «Сокол-один» на точке. Повторяю, «Сокол-один» на точке. У вас три минуты.       Как будто по щелчку что-то внутри них обоих снова встало на место.       Леон перестал улыбаться первым. Тепло из его аквамариновых глаз ушло глубже, туда, где его уже нельзя было бы счесть легкомыслием. Шедоу опустила взгляд, проверяя крепление ножен, защелку на подсумке, коротко коснулась пальцами рации, подтверждая прием. В комнате стало теснее, суше, строже, будто несколько минут назад здесь не было ни стонов, ни ладони на его скуле, ни того тихого, почти домашнего выдоха, с которым он льнул к ее прикосновению.       — Приняла, — ровно ответила она в микрофон. — Выходим. Конец связи.       Девушка подняла сумку, закинула ремень на плечо и уже шагнула к двери, когда Леон негромко окликнул ее:       — Шедоу.       Она обернулась. Кеннеди стоял совсем близко, уже собранный, с оружием на месте, с привычной строгостью в осанке, но взгляд у него оставался не до конца остывшим, слишком пристальный, слишком личный для последних секунд перед эвакуацией. Леон протянул руку и молча снял что-то с ее воротника.       Песчинка. Или, может, крошечный осколок штукатурки. Ничего значительного. Ничего такого, ради чего стоило бы задерживать воздух в легких.       — Теперь все. — сказал он.       — Спасибо. — отозвалась она тише, чем собиралась. И, не давая этой секунде расправить крылья, сразу добавила, — Вот это в отчет я бы это все равно не включала на твоем месте.       — А как же предельная честность?       — Нет. — она улыбнулась краешком губ, открывая дверь. — Некоторые детали операции должны оставаться между высокопрофессиональными агентами.       Он покачал головой, но спорить не стал. Только подхватил автомат и двинулся следом.       Лестница была узкой, пыльной, с выбоинами на ступенях и жаром, который поднимался снизу, как из раскаленной печи. На повороте Шедоу инстинктивно прижалась к стене, пропуская его вперед, чтобы сверять ритм движений.       За столько времени работы бок о бок они почти перестали замечать, как часто бессознательно подстраиваются друг под друга: когда сбавляют шаг, когда замирают, когда поворачивают голову на один и тот же шорох.       На улице вертолет уже садился. Лопасти взбивали песок в густую, злую спираль; воздух дрожал так, что щекотало в ушах. Мелкая пыль больно секла открытые участки кожи, билась в щеки, в ресницы, в губы. Мир вокруг поблек под этой бурой завесой, превратившись в набор резких теней, глиняных стен и металлического рева.       Шедоу машинально пригнула голову, придерживая косу, что неистово трепалась и билась о плечи и ремень сумки, и уже шагнула вперед, когда тяжелая ладонь Леона на короткое мгновение легла ей между лопаток, направляя ниже, ближе к земле, где песок и пыль еще не успевали набраться силы, чтобы царапать оголенные руки.       Ни слова. Только давление пальцев сквозь ткань жилета, короткое, уверенное. Девушка не обернулась. Слишком привычными стали такие вещи.       Потом они рванули.       До вертолета оставалось не больше десятка метров, но под песком, под воем лопастей, под усталостью в ногах эти метры тянулись, словно страшный сон. Шедоу шла первой, ниже, быстрее, и все равно в какой-то момент услышала за собой знакомый, раздражающе спокойный голос Леона, пробившийся даже сквозь грохот:       — Не смей говорить, что отчет я пишу один, только потому что добралась первой.       Она обернулась уже на ходу, щурясь от песка, и усмехнулась так ярко, что практически затмила солнце для мужчины.       — Я ничего не говорю, агент Кеннеди! — крикнула в ответ. — Я просто даю тебе возможность проявить инициативу!       И, не дожидаясь его реакции, первой вцепилась в поручень вертолета, легко по-кошачьи подтянулась внутрь, оставляя за собой только взметнувшуюся рыжую прядь и едкий, веселый след своих слов.       За их спинами закрылась металлическая дверь, отсекая пустынный жар, пыль и ту комнату наверху, в которой хотелось остаться навечно обоим. Но никто из них рискнул сказать это вслух.