Снова идёт дождь

Вкус железа во рту, и при этом вкус голодной тошноты и сильной жажды. Холод этого места совсем немного притупляет твою ноющую боль, исходящую из свежих ран от воткнутых крюков, и сильную головную боль в районе затылка. Твоё нахождение в сознании подкрепляет резкий запах уксуса, цитрусов и каких-то трав, названия которых ты не знаешь или забыла, но чётко помнишь их по запаху, доносившемуся с кухни таверны из детства. Через тонкие стены этого тёмного помещения отчётливо доносится белый шум проливающегося, не слишком бурного ливня с улицы. Найдя немного сил для поднятия век и сильно уставшей, почти окаменелой шеи, ты ужаснулась. Небольшого количества света, исходившего из щели соседней комнаты, хватило тебе для адаптации твоих глаз — особенности, которую подарил тебе отец. Вид был противным. Ты обнажённым телом лежала на металлической полке, как и напротив тебя несколько человек, пять, если быть точнее, на двуярусных стеллажах в три ряда. Одна из полок была пустая, с крупной лужей уже, наверное, запёкшейся крови. Справа, на низеньком деревянном столе, в стороне от тебя, было много мешочков, столь редко встречаемых в твоей жизни, несколько южных лимонов и апельсинов, а рядом с ними стояли колбочки с жидкостями и горшочки с травами. Под столом лежало несколько плотно забитых обветшалых мешков с большим количеством рваных отверстий, которые стояли на собственных земляных пятнах. — Боже, где я? — спросила ты себя. Сразу после этого вопроса краем глаза ты заметила какое-то движение. Оно было не резкое, а плавное. На нижней полке лежал полностью голый мужчина, довольно плотно покрытый волосяным покровом и с двухнедельной щетиной, которую в его случае можно уже даже назвать, наверное, бородой. Над его головой ты заметила едва заметный пар, выходивший из его рта. — Живой, — сразу поняла ты, о чём было не сильно трудно догадаться. Ты попыталась его позвать или разбудить, но из твоего рта вышел лишь невнятный, еле слышный хрип, как будто пропал дар речи. Тогда ты попыталась кое-как подняться — не на ноги, а сесть. Но даже такие движения давались тебе с огромным трудом, болью и силовыми затратами; ты буквально почувствовала себя парализованной. Забавно, ведь ты теперь наконец понимала тех редких стариков, которые еле-еле спускались по лестнице второго этажа в таверне из твоего прошлого. — Нет, я так не могу, — поняла ты. — Надо немного отдышаться, прийти в чувство. И ты прикрыла глаза, казалось, на пару секунд, но они погрузили тебя в истощённый сон. Перед тем как провалиться в спасительную темноту, ты ухватилась за одну мысль: «Я должна запомнить». Запомнить всё: запахи, звуки, положение тел, этот стол с принадлежностями. Потому что, когда ты очнёшься в следующий раз, возможно, здесь что-то изменится. Или тебя здесь уже не будет. Ты не знаешь, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Сознание возвращается не рывком, а вязкой волной. Первое, что возвращается, — слух. Ливень за стеной стих. Теперь это не белый шум, а мерное, тяжёлое «кап-кап-кап» с карниза, словно кто-то отбивает ритм метрономом. Из-за отсутствия шума стало слышно… кто-то дышит. Не ты. Тот, второй, на нижней полке. Его дыхание стало чаще, и пар над его ртом больше не виден — либо воздух нагрелся, либо он перестал дышать так глубоко. Запахи сместились. Уксус немного выветрился, цитрусы больше не перебивают травы. Теперь отчётливо пахнет полынью и чем-то сладковато-гнилостным, точно из-за старых мешков под столом. И железо. Свежая кровь и старые полки с телами. Ты снова пытаешься открыть глаза. На этот раз веки слушаются чуть лучше, хотя каждое движение ресниц будто царапает песчинками по роговице. Света стало больше. Кто-то приоткрыл дверь в соседнюю комнату, и теперь тусклый маслянистый свет падает прямо на твои ноги. Ты видишь их. Бледные, с синевой под ногтями, исцарапанные. На левой лодыжке — тёмный след от верёвки или ремня. Тёмное зрение — единственный драгоценный дар — позволяет разглядеть детали, которые не предназначены для нормального зрения маложивущих. На этот раз стало сильно больше деталей, на которые упало твоё внимание. На пустой полке с запёкшейся кровью ты замечаешь нечто, чего не увидела раньше. Там, в луже, остались тонкие, почти невесомые серебристые волоски. Несколько штук. И маленький кусочек ткани — тёмный, ворсистый, будто от очень дорогого плаща или камзола. Тот, кто лежал там до тебя, ушёл не сам. Его унесли. Или он… смог уйти? Но полка не шаткая, она металлическая, и лужа ровная — значит, тело просто подняли, а не стаскивали в спешке. Ты переводишь взгляд на мужчину напротив. Он проснулся. Его глаза открыты. Они смотрят в потолок, но веки дрожат, а зрачки судорожно двигаются из стороны в сторону — он тоже адаптируется, тоже пытается понять. Его грудь поднимается часто и неровно. На его теле, покрытом густыми тёмными волосами, ты теперь видишь то, что скрывал полумрак: глубокие борозды на рёбрах — следы от крюков, как и у тебя. Но его раны выглядят иначе. Края не такие рваные, будто их наносили медленнее, аккуратнее. Или ему повезло больше. Он поворачивает голову. Медленно, с тем же усилием, что и ты недавно. Ваши взгляды встречаются. В его глазах — сначала пустота, потом недоумение, а затем… страх. Не паника, а глубокий, животный страх, который он тут же пытается подавить. Он сжимает челюсть, отчего щетина на его скулах становится ещё заметнее, и делает вдох. Ты видишь, как он пробует заговорить. Как напрягаются мышцы горла. У него получается чуть лучше, чем у тебя. С хрипом, с кашлем, но из его рта вырывается одно слово, больше похожее на выдох: — Кто… Он не заканчивает. Его взгляд падает на твои плечи, на твои руки, на следы от крюков, а потом — на стол с колбами и мешками. Он замирает. Он знает, что это за вещи. Или догадывается. Теперь ты слышишь шаги. В соседней комнате. Кто-то ходит — тяжело, уверенно, по деревянному полу. Скрип половиц приближается к двери. Мужчина напротив закрывает глаза. Притворяется спящим. Быстро. Опытно. Скрип двери. Свет из щели становится шире. Твоё время на размышления и на то, чтобы решить — притворяться ли дальше, звать ли на помощь или готовиться к тому, что будет дальше, — истекает