Unspoken

Вечер весны был ещё сдержанным — воздух оставался прохладным, словно зима не до конца отпустила город. Улица тянулась вдоль рядов разных домов, их окна отражали тусклый свет фонарей. Лужи после недавнего дождя ловили в себя редкие огни машин, превращаясь в дрожащие зеркала. Где-то вдали слышался гул трамвая, и редкие прохожие ускоряли шаг, пряча руки в карманы. Дверь отеля распахнулась, впуская внутрь вместе с ним немного этого прохладного воздуха. Дима прошёл через холл, почти не глядя по сторонам — будто всё вокруг было лишь фоном. Тихий свет ламп ложился на его силуэт, а шаги звучали глухо по ковру. Поднявшись на свой этаж, он на секунду задержался у двери номера, провёл карточкой — короткий щелчок. Внутри было тихо и… пусто? Он вошёл, закрыл за собой дверь и остановился, словно оставляя улицу, этот сырой весенний вечер и весь внешний шум по ту сторону стены. Ицков выглядел очень уставшим после сегодняшнего концерта, но эта усталость ощущалась приятно. В предвкушении заслуженного отдыха и спокойного сна после насыщенного концерта он плюхнулся на кровать, не удосужившись раздеться. Дима несколько минут лежал, глядя в потолок, вытирая руками влажный лоб после концерта. Его разум снова наполнился мыслями — мыслями, которые съедают его изнутри уже долгое время. Однако парень даже не пытался избавиться от них — ему нравилось позволять мыслям ускользать чуть дальше дозволенного, дорисовывать детали, которых в реальности не было, и задерживаться на них дольше, чем следовало. А все тому причина — Сережа. Высокий, черноволосый парень с множеством татуировок на теле. С невероятно красивыми голубыми глазами, которые походили на омут, от которого невозможно отвести взгляд, на холодную воду, к которой тянет прикоснуться. Его черты лица манили Ицкова, тянули прикоснуться или вцепиться в его красивое, смазливое, модельное личико. Иногда Диму посещали мысли о том, что это… неправильно? Но, блять, как же ему нравилось в этом человеке всё — от корней чёрных волос до пальцев на ногах. Его не привлекали так сильно даже девушки — они казались слишком понятными, слишком простыми по сравнению с тем, что он чувствовал рядом с Дмитриевым. Ицков достал из кармана своих брендовых джинсов Saint Laurent телефон, чтобы хоть как-то отвлечься от назойливых мыслей. Брюнет листал ленту ТикТока. Однотипные, иногда смешные, а иногда тупые, также видео  с концертов и многие другие видео из ленты разбавляла подборка фотографий, на которых изображён Сережа, обнимающий за талию худенькую брюнетку. В её чертах было что-то одновременно мягкое и упрямое: аккуратные линии лица, выразительные глаза, в которых будто всегда прячется чуть больше мыслей, чем она показывает. Она не выглядела нарочито яркой, но в этом и была её особенность…? Ицков смотрел описание видео, читая напечатанный текст: — Эрика Кикнадзе, давно известная публике своими смелыми экспериментами с имиджем, теперь удивила поклонников новым романом. Девушка строит отношения с рэпером 9mice. Он смотрел на экран дольше, чем следовало — сначала на текст, будто пытаясь уловить в нём что-то скрытое между строк, а потом на фотографию. Взгляд скользнул по силуэту, по деталям, задержался… слишком надолго. И где-то в этот момент внутри что-то сдвинулось. Странное ощущение подступило тихо, почти незаметно — не резкое, не пугающее, а тягучее, как мысль, от которой не получается отмахнуться. Он смотрел на худенькую брюнетку, вдруг ловя себя на том, что это кажется неправильным. Не она. Картинка будто не сходилась. Его взгляд снова вернулся к экрану, и чем дольше он смотрел, тем яснее становилось это чувство — смутное, но настойчивое. Как будто на этом месте должен был быть кто-то другой… он. И от этой мысли по телу разлилось то самое странное напряжение — тихое, почти запретное, от которого не хотелось избавляться. Эрику он знал меньше года, но этого времени хватило, чтобы понять, что девушка совершенно не подходит Сереже. В нём было что-то резкое, рваное, почти дерзкое, тогда как в ней — сдержанная глубина и тихая собранность. Не было той невидимой линии, которая соединяет людей и делает их естественными рядом друг с другом. Казалось, что между ними есть пространство — небольшое, но ощутимое, которое ничем не заполняется. Напряжение — из-за которого Сережа выглядел неестественно, наиграно и не по-настоящему, не так, как он выглядит рядом с Димой. Поток бесконечных мыслей прервал знакомый щелчок открывающейся двери. На пороге номера стоял он — причина, из-за которой у Димы внутри всё каждый раз сбивалось с привычного ритма. Сережа в его глазах никогда не был просто «красивым» — это было бы слишком просто, слишком поверхностно. В нём цепляло другое: как он держится, как смотрит, как будто всегда немного мимо, но при этом — прямо в него. Его движения казались уверенными и расслабленными одновременно, будто он даже не задумывается о том, какое впечатление производит. И, возможно, именно это и было самым… опасным? Свет из коридора ложился на его лицо, подчёркивая линии, делая взгляд глубже, почти невыносимо притягательным. В этом взгляде не было ничего особенного для других — но для Димы там было слишком много. Слишком много смысла, слишком много того, что хотелось додумать, дорисовать, оставить только для себя. Он казался ближе, чем должен был. Настолько, что у Димы на секунду перехватило дыхание — как будто сама мысль о нём была чем-то чуть более личным, чем позволено. Дима в такие моменты чувствовал себя как ебаная школьница, которая влюбилась в старшеклассника, и как дура пялился на него так, словно он какой-то экспонат в музее, из-за которого люди стоят чуть дольше обычного, рассматривают детали, пытаются понять, в чём именно дело — и не находят ответа. Потому что дело не в форме и не в чертах, а в ощущении, которое он оставляет после себя. Младший подошёл к окну, чтобы открыть его. Открыв окно, он достал из кармана дорогих джинс сигарету. — Ну че, закурим? — сказал он уставшим, низким голосом. Ицков молча кивнул, глядя на Дмитриева. Тот же достал вторую сигарету и кинул её прямо в руки Димы — короткое, точное движение, будто это было чем-то привычным. Тот поймал её не сразу, чуть неловко, и на секунду замер, рассматривая в пальцах, словно это было нечто большее, чем просто сигарета. В знак благодарности старший одобрительным взглядом посмотрел на него, тепло улыбнувшись. Щелчок зажигалки. Огонёк вспыхнул и на мгновение выхватил из темноты его лицо, напряжённое, сосредоточенное. Сережа затянулся чуть глубже, чем собирался, и выдохнул медленно, позволяя дыму уйти в сторону окна. Их двоих охватило спокойствие, они не говорили об этом прямо, но это чувствовалось моментально. И это спокойствие было каким-то странным, оно было слишком тихим для того, что на самом деле происходило между ними. Младший, не поворачиваясь к старшему, завёл диалог. — Концерт сегодня был ахуенный, они так орали, сумасшедшие, — хриплым голосом сказал Сережа, всё также смотря на вид из окна, не поворачивая головы. Ицков, не отводя взгляда от профиля парня, ответил: — Не только концерт ахуенный. — Слова повисли в воздухе, смешались с дымом и сразу стали тяжелее, чем он рассчитывал. Сережа едва заметно повернул голову, не до конца — лишь настолько, чтобы можно было поймать его взгляд боковым зрением. В этом движении не было спешки, только спокойная уверенность, будто он и так знал, о чём речь. Дима задержал дыхание на долю секунды, сам не понимая, зачем сказал это вслух. Сигарета тлела между его пальцами, пепел медленно удлинялся, но он не стряхивал — просто смотрел. Слишком прямо. Слишком долго. — Она тебе реально нравится? — Ицков сказал это будто между делом, стряхивая пепел, но взгляд всё так же оставался на Сереже. Тот сначала даже не понял, о чём речь, а потом едва заметно напрягся. — Кто? — коротко бросил он, хотя ответ уже был очевиден. — Эрика. Сережа тихо усмехнулся, но в этом не было веселья — скорее раздражение, которое он не особенно пытался скрыть. — С чего ты вообще взял? — Ну, даже не знаю, — Дима пожал плечами. — Вы же вместе. Сережа сделал затяжку, задержал дым чуть дольше, чем нужно, и только потом выдохнул в сторону окна, потушив сигарету. — Она… нормальная, — сказал он наконец, будто подбирая максимально нейтральное слово. — Удобная. Это прозвучало странно. Дима нахмурился, чуть подался вперёд: — Удобная? Сережа хмыкнул, оттолкнулся от подоконника и медленно прошёлся по комнате, останавливаясь ближе — слишком близко, чтобы это было случайно. — Не лезет, куда не надо. Не задаёт лишних вопросов. Не… — он замолчал на секунду, сжав челюсть, — не делает всё сложнее, чем есть. Дима поднял на него взгляд, и в этом взгляде уже не было прежней лёгкости. — А со мной сложно? Тишина в комнате стала плотнее. Сережа посмотрел на него сверху вниз, чуть прищурившись, будто пытался решить, стоит ли отвечать честно. — Ты сам знаешь, — тихо сказал он. Дима усмехнулся, но в этом не было радости: — Нет. Не знаю. Просвети. Сережа отвёл взгляд, провёл рукой по волосам, как будто раздражаясь уже не только на разговор, а на самого себя. — Потому что с тобой… — он замолчал, выдохнул, — с тобой всё не так просто, Дим. Дима не ответил сразу. Только смотрел. — Тогда зачем она? — тихо спросил он. — Если она просто «удобная». Сережа усмехнулся снова, но теперь это было почти горько: — Затем, что так легче. — Блять, легче что? Он сделал шаг ближе, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Сережа посмотрел прямо на него, впервые за весь разговор без попытки уйти в сторону. — Не думать о лишнем. Дима чуть наклонил голову: — Ну что? Получается? Пауза. Сережа задержал на нём взгляд, будто больше не собирался отводить. — Нет, — тихо сказал он. И в этот момент разговор уже перестал быть про Эрику. Сережа больше не отводил взгляд. Он смотрел прямо, внимательно, будто впервые позволил себе не прятаться за привычной отстранённостью. В его глазах больше не было ни усмешки, ни раздражения — только желание, желание раствориться в одно целое с Ицковым. Он скользнул взглядом по лицу Димы, задержался на губах чуть дольше, чем нужно. И этого оказалось достаточно. Он наклонился первым — резко, но без суеты, словно давно принял это решение. Поцелуй получился не осторожным, не пробным — сразу настоящим. Тёплым, плотным, сдерживаемым слишком долго. Дима на секунду замер от неожиданности, но почти сразу ответил, цепляясь за него так же сильно. Металлическое кольцо пирсинга на его губе холодно коснулось губ Дмитриева, добавляя ощущению странную остроту. Сережа чуть сильнее надавил, углубляя поцелуй, и в какой-то момент начал прикусывать его губу. Не больно, но настойчиво, будто прощупывая почву. Дыхание сбилось у обоих. Поцелуй становился жаднее, резче, как будто им было мало воздуха, мало друг друга. Дима сжал пальцы на его одежде, притягивая ближе, а Сережа, не отрываясь, провёл рукой по его шее, зарываясь пальцами в волосы. Младший повалил старшего на чистую, отельную кровать. — Блять… — выдохнул он едва слышно, срываясь на шёпот у самого уха. — Ты даже не представляешь… Слова терялись, но в голосе было слишком много, чтобы их не понять. Дима не отвечал — только действовал. Его губы сместились ниже, к шее, оставляя горячие, неровные следы. Он на секунду задержался на коже, где начинались звёзды татуировки, и провёл по ним языком, медленно, почти изучающе. Ранее Ицков уже проводил по этим звёздам, только не губами и языком, а взглядом. Он мог только мечтать о том, что происходит с ним на данный момент. Подумать только, прямо сейчас он лежит под Дмитриевым, как блядь скулившая от возбуждения и желания, чтобы младший как можно скорее осуществил все его грязные фантазии. Сережа резко втянул воздух. Пальцы на его плечах сжались сильнее, чем раньше. — Я… — начал он, но вместо слов снова склонился ближе, прижимаясь, будто это было единственное, что сейчас имело значение. — Это всё неправильно… но блять, я не могу… Остальное растворилось в дыхании, в прикосновениях, в том, как границы между ними постепенно исчезали. И всё это уже явно было чем-то большим, чем просто разговор между ними. Они отстранились всего на секунду — не потому что хотели, а потому что нужно было вдохнуть. Дима смотрел на него чуть расфокусированно, губы приоткрыты, кольцо пирсинга едва поблёскивало в тусклом свете. Сережа задержал на этом взгляд, медленно, почти лениво скользя глазами ниже и обратно. Будто рассматривал. — Ахуеть… — тихо выдохнул он, уголок губ дёрнулся. — Кай Энжел лежит прямо подо мной. В его голосе появилась та самая знакомая насмешка, но теперь она звучала иначе. Сережа отстранился на мгновение, чтобы снова посмотреть на него — внимательнее, глубже, будто запоминая. — Ты даже не понимаешь, как давно я хотел это сделать, — тихо сказал он, уже без насмешки. Дима в ответ только чуть улыбнулся, всё ещё тяжело дыша, и провёл рукой по его шее, задевая звёзды. — Еблан, не заставляй меня кончить раньше времени. Одной фразы Ицкова было достаточно, чтобы всё окончательно сорвалось — границы между ними стерлись, и стало слишком очевидно, к чему именно всё это ведёт. После этого всё будто стало на свои места. Не резко, не как вспышка — а тихо, почти естественно, словно так и должно было быть с самого начала. Все взгляды, паузы, недосказанности — они вдруг обрели смысл, сложились в одну кучу, которую уже нельзя было игнорировать. Как будто они оба наконец перестали притворяться. И, возможно, самое странное — это то, что ни один из них уже не хотел возвращаться назад.