Controlled reaction

Кабинет химии пахнет озоном и медью — тем особенным запахом, который остается после серии опытов. Мегуми Фушигуро стоит у окна, заложив руки за спину, и смотрит, как по школьному двору идет этот человек. Юджи Итадори. Отец его лучшего ученика. Сквозь матовый свет мартовского солнца Мегуми видит, как пальцы Итадори-старшего расстегивают верхнюю пуговицу рубашки — жест, полный рассеянной усталости человека, который торопился. Сердце Мегуми делает то, чего не должно делать сердце учителя, вызвавшего родителя для строгого разговора. Оно пропускает удар. Он слышит шаги в коридоре — уверенные, чуть тяжелее, чем у подростков. Когда дверь открывается, воздух в кабинете меняет плотность. Входит мужчина, которого он знает до осязаемой дрожи в кончиках пальцев. — Мистер Фушигуро, — голос Юджи звучит низко, с хрипотцой. Он прикрывает за собой дверь, и щелчок язычка в гнезде кажется Мегуми неприлично громким. — Сказали, что по поводу Юджи? Опять эти оценки? Я клянусь, он... — Не в оценках дело. Мегуми наконец поворачивается. Он позволяет себе смотреть ровно столько, сколько позволил бы себе любой учитель. Взгляд скользит по широким плечам, по тому, как свет падает на скулы Юджи, оставляя глубокие тени под ними. Итадори выглядит так, будто тоже не спал эту ночь. Но по другой причине. — Садитесь, — Мегуми кивает на стул у своего стола, но сам не двигается с места, оставаясь у окна. Расстояние между ними — полторы парты, разделительная линия, за которой начинается зона личного. — Ваш сын... он талантлив. Очень. Но последние две недели он сдал работы, которые совершенно на него не похожи. Юджи не садится. Он подходит ближе, и Мегуми чувствует запах его одежды — чистый хлопок, кофе из автомата в вестибюле и что-то глубокое, терпкое, принадлежащее только ему. Итадори останавливается в шаге, и солнечный луч теперь падает на его затылок, превращая короткие волосы в медную корону. — И в чем же причина? — спрашивает Юджи, и в его голосе Мегуми слышит не вопрос родителя, а нечто иное. Испытание. Мегуми делает вдох. Грудная клетка расширяется под тканью белой рубашки, и он чувствует, как воротничок давит на шею. Он поднимает взгляд — выше, чем следовало бы, встречаясь с глазами Юджи в упор. В них нет беспокойства за сына. В них есть ожидание. — Я думал, вы поймете без объяснений, — говорит Мегуми тихо. Его голос — единственное, что он сейчас контролирует абсолютно. — Когда ученик перестает спать на уроках и начинает витать в облаках только потому, что в его жизни появился кто-то, кто затмевает все формулы, это заметно. Пальцы Юджи ложатся на край учительского стола. Мегуми видит, как напрягаются сухожилия на его запястье, — тот же жест, которым Итадори сжимает его бедро по ночам, когда толкается внутрь. От этого воспоминания низ живота Мегуми наполняется тягучим, вязким жаром. Он сцепляет руки за спиной крепче, до побелевших костяшек. — Мегуми, — выдыхает Юджи. Не «мистер Фушигуро». Просто его имя, произнесенное этим ртом, который часами изучает его тело на ощупь и вкус. — Ты вызвал меня... из-за этого? — Я вызвал вас, Итадори-сан, потому что ваш сын влюблен. И эта влюбленность, — Мегуми делает паузу, и тишина в кабинете становится осязаемой, как стеклянная колба между ними, — мешает ему концентрироваться на учебе. Юджи наклоняет голову. Уголок его рта поднимается в полуулыбке, которую Мегуми знает так хорошо, что у него перехватывает дыхание. Это улыбка человека, который только что вычислил соперника. — И в кого же? Вопрос повисает в воздухе, наполненном запахами реактивов. Мегуми чувствует, как подошвы его туфель твердо стоят на линолеуме, а позвоночник вытянут в струну. Он смотрит на Юджи и позволяет себе на секунду — одну короткую, украденную секунду — опустить взгляд на его губы. — В мальчика из параллельного класса, — голос Мегуми становится тише, почти интимным, как в их общем доме, когда за стеной спит Юджи-младший. — Светловолосого. Способного. Слишком серьезного для своих лет. Юджи делает последний шаг. Теперь между ними нет пространства. Мегуми чувствует жар его тела через два слоя одежды, слышит, как дыхание Итадори сбивается — ровно на долю секунды. — Похоже на генетическое, — шепчет Юджи, и его пальцы касаются руки Мегуми, сжатой за спиной. Прикосновение легкое, но Мегуми вздрагивает всем телом, как струна, по которой ударили смычком. — Мой сын влюбился в того, кто его учит. — Я учу химии, — выдыхает Мегуми, чувствуя, как последние крупицы контроля осыпаются, как натронная известь в осадок. — А не тому, как... как скрывать. Юджи смеется — тихо, горлом, и этот звук вибрацией отдается в груди Мегуми. Он наклоняется, и теперь их лбы почти соприкасаются. Мегуми зажмуривается на мгновение, позволяя себе просто дышать одним воздухом с этим мужчиной. — Тогда, может, нам стоит подавать пример? — предлагает Юджи, и его голос становится тем самым, которым он говорит только ночью. Низким, обволакивающим. — Показывать, как можно быть влюбленным... и при этом не терять голову. Мегуми открывает глаза. Он видит себя в отражении зрачков Юджи — бледного, с заострившимися скулами и глазами, в которых слишком много света для холодного учителя химии. Он медленно, очень медленно, размыкает руки за спиной. — Я все еще жду объяснений по поводу успеваемости вашего сына, — говорит Мегуми, но его ладонь ложится на грудь Юджи, туда, где под рубашкой бьется сердце. Ритм у него такой же неровный, как у самого Мегуми. — Скажем, что я провел с ним беседу, — выдыхает Юджи, накрывая его ладонь своей. Пальцы у него горячие, чуть шершавые. — Длительную. Воспитательную. Мегуми чувствует, как тепло перетекает с его пальцев в запястье, выше, по венам — к локтю, к плечу, к шее, где пульс бьется теперь в открытую, предательски громко. — И вы гарантируете результат? — Абсолютно, — Юджи наклоняет голову, и его губы проходят в миллиметре от уха Мегуми. — Но для начала я бы хотел услышать, как именно, по мнению учителя, должен вести себя влюбленный отец. Мегуми выдыхает — медленно, сквозь зубы, чувствуя, как волоски на затылке встают дыбом от близости этого голоса. Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть лицо Юджи целиком, и позволяет себе улыбнуться — той редкой, крадущейся улыбкой, которая появляется только в минуты полной капитуляции. — Для начала, Итадори-сан, — говорит он, и его пальцы поднимаются к воротнику рубашки Юджи, поправляя пуговицу, которая так и осталась расстегнутой, — вам стоило бы закрыть дверь на замок. В кабинете хранятся реактивы. Нельзя, чтобы посторонние... Слова гаснут, потому что Юджи целует его. Нежно, почти учительски, если бы не то, как его язык скользит по нижней губе Мегуми, пробуя на вкус, запоминая. Вкус у Мегучи сегодня мятный — леденцы, которыми он глушит волнение перед родительскими собраниями. Рука Юджи скользит по его спине, находя поясницу, и тянет вперед, сокращая последние миллиметры между ними. Когда они отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть, Мегуми прислоняется лбом к плечу Юджи. Сквозь ткань рубашки он чувствует движение ключицы, ровный стук сердца, которое наконец-то бьется в унисон с его собственным. — В твоем кабинете ужасная вентиляция, — шепчет Юджи в его волосы. — Пахнет, как в лаборатории. — Это потому, что здесь лаборатория, — отвечает Мегуми глухо, не поднимая головы. Он позволяет себе закрыть глаза и просто стоять так, чувствуя, как напряжение, копившееся два часа с момента, как он набрал номер Юджи, медленно растворяется в тепле его тела. — Значит, я правильно понял, что ты вызвал меня не из-за Юджи? — голос Итадори вибрирует у самого уха, и Мегуми чувствует, как уголки его губ сами собой тянутся вверх. — Я вызвал вас из-за Юджи, — возражает он, все еще не отстраняясь. — Просто... я соскучился. Слова повисают в воздухе. Мегуми редко говорит такое — вслух, без прикрытия иронии или холодной вежливости. Юджи замирает, а затем его руки смыкаются на талии Мегуми крепче, почти до хруста, и он целует его в висок, в уголок глаза, в щеку — коротко, быстро, будто боится, что Мегуми передумает. — Я тоже, — шепчет он. — Так соскучился, что твой вызов показался мне подарком. Мегуми поднимает голову. Солнце сместилось, и теперь оно подсвечивает его лицо сбоку, делая тени под глазами глубже, а ресницы — длиннее. Он смотрит на Юджи и видит в его глазах то же, что каждое утро видит в зеркале, когда думает о нем. — У нас есть полчаса до конца собрания, — говорит он. — Этого достаточно, чтобы убедить меня в вашей педагогической компетентности? Юджи улыбается — открыто, ярко, и от этой улыбки Мегуми каждый раз становится больно в груди, потому что она предназначена ему одному. Итадори тянется к двери, щелкает замком, и звук этот теперь кажется Мегуми не громким, а самым правильным на свете. — Для начала, — Юджи возвращается и берет его лицо в ладони, большие, горячие, пахнущие кофе и чем-то неуловимо родным, — я хочу знать, почему мой любимый учитель химии так плохо скрывает, что у него роман с родителем ученика. Мегуми чувствует, как щеки заливает жаром — то, что никогда не случалось с ним на уроках, случается сейчас, под пристальным взглядом серых глаз. Он поднимает руку и касается пальцами губ Юджи, прослеживая их изгиб. — Потому что я не хочу это скрывать, — говорит он тихо. — Я просто... хочу, чтобы это было только нашим. И когда Юджи целует его снова — медленно, глубоко, так, что Мегуми приходится вцепиться в его плечи, чтобы не упасть, — он думает о том, что завтра на уроке он будет строг с Юджи-младшим. Строже, чем обычно. А после уроков придет домой и снова позволит этому мужчине разрушать всю его хваленую выдержку. Но это будет завтра. А сейчас — в кабинете, пахнущем химией и ними двоими, — есть только эти полчаса, тепло чужих рук и тихий смех, которым Юджи накрывает его шею поцелуями. Мегуми выдыхает и закрывает глаза, позволяя себе упасть. Тишина в кабинете меняет свою плотность. Мегуми чувствует это кожей — то, как воздух становится тяжелым, вязким, как глицерин. Губы Юджи оставляют дорожку от его уха к шее, и каждый миллиметр этого пути Мегуми ощущает с пугающей отчетливостью, словно его нервные окончания вывернуты наружу. — Подожди, — выдыхает он, и собственный голос кажется чужим — низким, с хрипотцой, которой не место в школьных стенах. Юджи замирает. Его пальцы все еще лежат на затылке Мегуми, перебирая короткие волосы на границе с шеей, и это прикосновение — легкое, почти невесомое — отдается где-то глубоко в позвоночнике. — Что-то не так? — голос Итадори звучит ровно, но Мегуми чувствует, как напряглись его плечи под его ладонями. Мегуми делает шаг назад. Только один. Достаточно, чтобы между ними снова появилось расстояние. Он обходит стол, проводит пальцами по холодной столешнице, и этот контраст — ледяная поверхность и собственное разгоряченное тело — заставляет его выдохнуть медленнее. — Твой сын, — говорит он, не оборачиваясь. — Он придет через полчаса. Спиной он чувствует, как Юджи усмехается. Эта усмешка знакома ему до дрожи — такой же Итадори улыбается, когда Мегуми пытается сохранить лицо в их общем доме, когда за стеной возится Юджи-младший, а его отец уже расстегивает ремень на брюках Мегуми. — У меня есть план, — Юджи подходит к нему со спины, и теперь Мегуми видит их отражения в темном стекле шкафа с реактивами. Двое мужчин в пустом кабинете. Один в строгой рубашке с закатанными рукавами, второй — с расстегнутой верхней пуговицей и руками, которые опускаются на талию первого, смыкаясь на животе. — Какой же? — Мегуми позволяет себе откинуться назад, касаясь спиной груди Юджи. Сердце Итадори бьется ровно, сильно — через ткань рубашки это ощущается как второй пульс, накладывающийся на его собственный. — Скажем, что мы обсуждали его успеваемость, — губы Юджи двигаются у самого его уха, и Мегуми чувствует тепло каждого слова. — А потом ты покажешь мне, как работает твоя новая горелка. — У меня нет новой горелки. — Тем лучше. Руки Юджи скользят выше, пальцы находят пуговицы на рубашке Мегуми. Медленно, по одной — так же, как он раздевает его по ночам, когда они оба уже слишком устали для спешки, но слишком хотят друг друга, чтобы просто лечь спать. Мегуми перехватывает его запястья. Не сильно — так, что Юджи мог бы вырваться одним движением, но не делает этого. В отражении Мегуми видит, как расширяются зрачки Итадори. — Сначала я покажу тебе, — Мегуми разворачивается в кольце его рук, и теперь они смотрят друг на друга в упор, — почему у твоего сына тройка за полугодие. Юджи выгибает бровь. Его руки все еще лежат на талии Мегуми, большие пальцы — под тканью рубашки, на голой коже, там, где край брюк встречается с поясницей. — Потому что он влюблен, — тихо говорит Итадори. — Как и его отец. — Потому что, — Мегуми поднимает руку и касается щеки Юджи, проводя кончиками пальцев по скуле, по краю челюсти, останавливаясь на подбородке, — он перестал различать сульфаты и сульфиты. Элементарная вещь. Ошибка, которую не сделал бы даже троечник. — И ты решил, что виноват в этом я. — Я решил, — Мегуми наклоняет голову, наблюдая, как его пальцы скользят по губам Юджи, — что ты должен знать. Как отец. Юджи ловит его руку, переплетает пальцы. Его ладонь шершавая, с мозолями — он много работает руками, и Мегуми знает каждую линию на этих ладонях, каждое место, где кожа чуть толще, чем везде. — Значит, мне стоит провести воспитательную работу, — говорит Юджи серьезно, но в глазах у него пляшут искры. — С обоими. Мегуми смеется — коротко, сквозь нос, и этот смех выходит не таким сдержанным, как он хотел бы. Юджи смотрит на него так, будто этот смех — единственная формула, которую он готов выучить наизусть. — Сначала с одним, — Мегуми отступает на шаг, высвобождаясь из его рук, и садится на край стола. Поза получается расслабленной — слишком расслабленной для учителя, но сейчас, в полумраке кабинета, когда жалюзи наполовину закрывают окна, он позволяет себе это. — Садись. Юджи повинуется. Он опускается на стул для родителей — жесткий, неудобный, тот самый, на котором обычно сидят провинившиеся ученики, ожидая выговора. Но сейчас Итадори сидит на нем, широко расставив ноги, откинувшись на спинку, и смотрит снизу вверх на Мегуми, сидящего на столе. Их позы меняют статусы — учитель оказывается выше, родитель — в позиции ученика. Но взгляд Юджи говорит о том, что он знает: через минуту все изменится. — Итак, Итадори-сан, — Мегуми сцепляет пальцы на колене. Нога в узких брюках чуть покачивается, и он замечает, как взгляд Юджи следует за этим движением. — Как вы планируете исправлять ситуацию? — Думаю, мне нужно больше времени проводить с сыном, — голос Юджи низкий, спокойный, но Мегуми видит, как его пальцы сжимают подлокотники стула. — Узнать, что происходит в его жизни. Кто его отвлекает. — И что вы скажете, когда узнаете? — Скажу, — Юджи подается вперед, и теперь его лицо оказывается на уровне груди Мегуми, — что у него отличный вкус. Мегуми чувствует, как жар поднимается от груди к шее. Он наклоняет голову, глядя на Юджи сверху вниз, и медленно расстегивает еще одну пуговицу на рубашке — вторую сверху, ту, что у самой ключицы. — Это неподобающий разговор для школьного кабинета. — А ты всегда любил неподобающие разговоры, — Юджи тянет руку, но не касается, замирая в сантиметре от его бедра. Он ждет разрешения. Всегда ждет, даже когда уже не нужно, и эта черта — умение останавливаться там, где Мегуми еще не сказал «да», — сводит его с ума больше, чем любые прикосновения. Мегуми смотрит на его руку. На широкую ладонь, на пальцы, которые удерживаются от касания. Он позволяет себе подумать о том, как эти пальцы будут выглядеть потом — испачканными в меловой пыли, если он проведет ими по доске. Или мокрыми, если они опрокинут колбу с водой. Или на его коже, оставляющей следы, которые исчезнут только к утру. — Да, — говорит он тихо. — Люблю. Рука Юджи ложится на его бедро. Теплая, тяжелая. Мегуми чувствует давление даже через ткань брюк — то самое, от которого хочется выгнуть спину и закрыть глаза. Он не делает ни того, ни другого. Он смотрит на Юджи и наблюдает, как меняется его лицо, когда пальцы начинают медленное движение вверх. — Ты знаешь, — голос Мегуми становится ниже, он чувствует, как горло сжимается, когда рука Юджи добирается до верхней пуговицы брюк, — что сегодня я проверял лабораторные? — И как? — Юджи написал, — Мегуми делает вдох, чувствуя, как пальцы Итадори расстегивают пуговицу, — что сульфат меди при нагревании... меняет цвет... потому что ему становится... жарко. Юджи замирает. А затем смеется — открыто, громко, запрокидывая голову. Смех отражается от стен, смешивается с запахом реактивов, и Мегуми вдруг становится легко, до головокружения легко, будто кто-то открыл окно и впустил свежий воздух. — Боже, — выдыхает Юджи, вытирая глаза. — Я воспитал гения. — Ты воспитал идиота, — поправляет Мегуми, но уголки его губ предательски ползут вверх. — Который пишет стихи в лабораторных вместо выводов. — Стихи? — «Медь растворяется в кислоте, как я растворяюсь в тебе». Дальше не помню. Мне пришлось поставить тройку, чтобы не заржать на весь класс. Юджи смотрит на него с обожанием, от которого у Мегуми перехватывает дыхание. Он кладет вторую руку на другое бедро и тянет Мегуми к себе, раздвигая его колени, чтобы встать между ними. Мегуми молчит. Он смотрит в потолок, где лениво вращается лопасть вентилятора, и думает о том, как странно устроена жизнь. О том, что полгода назад Юджи-младший был для него просто способным учеником с хорошей памятью, а теперь он знает, как пахнут волосы его отца после душа, и как хрустит его позвоночник, когда он потягивается по утрам, и как дрожат его ресницы в момент, когда он не может сдержать стон. — Нам нужно быть осторожнее, — говорит Мегуми, и его рука ложится на затылок Юджи, пальцы погружаются в короткие волосы. — Он не должен знать. — Он уже знает, — голос Юджи глухой, приглушенный тканью его рубашки. — Ты думаешь, я не заметил, как он смотрит? Как улыбается, когда я говорю, что задержусь после работы? Мегуми замирает. — Он знает? — Он догадывается, — Юджи поднимает голову, и теперь они смотрят друг на друга. В глазах Итадори нет тревоги — только спокойная, взрослая уверенность. — И молчит. Потому что видит, как я счастлив. Как... мы счастливы. Мегуми сглатывает. Горло пересыхает, и он чувствует, как пульс бьется в висках. — Это неправильно. — Это жизнь, — Юджи проводит большим пальцем по его скуле, оставляя теплую дорожку. — Он уже взрослый. Он понимает больше, чем мы думаем. — Он ребенок, — возражает Мегуми, но голос его теряет жесткость. — Он влюблен, — поправляет Юджи. — И теперь знает, что это такое. И знает, что это — не конец света. Что можно любить и при этом... быть хорошим учеником. Или хорошим учителем. Мегуми закрывает глаза. Он чувствует запах Юджи — такой близкий, такой знакомый, что его грудную клетку разрывает от нежности, которую невозможно объяснить никакими химическими формулами. Он тянет Юджи к себе, обхватывает его шею руками, и когда их губы встречаются снова — медленно, глубоко, — он позволяет себе забыть о времени. Поцелуй длится долго. Настолько долго, что Мегуми перестает чувствовать, где заканчивается он и начинается Юджи. Он чувствует только тепло, давление, вкус — тот самый, который никогда не спутает ни с чем, даже если проживет сто лет. Когда они отрываются друг от друга, чтобы вдохнуть, Мегуми слышит шаги в коридоре. Легкие, быстрые — шаги подростка, который торопится. — Он идет, — шепчет Мегуми, и его пальцы уже поправляют воротник Юджи, застегивают пуговицу, которую расстегнули первым делом. Юджи отступает на шаг. Его дыхание еще сбито, но он уже — снова — просто родитель, вызванный в школу. Он одергивает рубашку, проводит рукой по волосам, и в этом жесте Мегуми видит того человека, которого полюбил: умеющего переключаться, умеющего ждать, умеющего быть рядом ровно настолько, насколько нужно. Мегуми спрыгивает со стола. Он поправляет брюки, застегивает пуговицу, одергивает рубашку. В последний момент он смотрит на Юджи и видит, как тот улыбается — краем рта, уголком глаза, всем своим существом. — Завтра ужин, — говорит Юджи тихо. — Я приготовлю то мясо. Приходи пораньше. Мегуми кивает. Он берет со стола журнал, открывает его на нужной странице, и когда дверь открывается, он уже — снова — учитель химии, который держит спину прямо и смотрит на вошедшего ученика спокойным, оценивающим взглядом. — Итадори-кун, — говорит он, и голос его не дрожит. — Садись. Мы с твоим отцом обсудили твою успеваемость. Юджи-младший входит в кабинет, и на его лице застыло выражение человека, который готов к худшему. Он смотрит на отца, потом на учителя, и Мегуми видит, как его взгляд скользит по их одежде — слишком тщательно поправленной, слишком аккуратной для обычного разговора. — Пап? — голос парня звучит неуверенно. Юджи-старший кладет руку на плечо сына. Жест получается естественным — отеческий, теплый. — Все в порядке, — говорит он. — Просто... твой учитель переживает за тебя. Как и я. Мегуми смотрит на них — отца и сына, стоящих рядом, — и чувствует, как что-то теплое разливается в груди. Он отводит взгляд к журналу, к сухим строчкам оценок, и думает о том, что завтра он придет в этот дом. Сядет за их стол. Будет есть мясо, которое приготовил Юджи. И будет смотреть на этого парня, который пишет стихи в лабораторных, и улыбаться. — Итадори-кун, — говорит он, поднимая глаза. — В следующий раз, когда будешь описывать химические процессы, попробуй обойтись без художественных метафор. Лабораторная работа — это не школьный конкурс поэзии. Юджи-младший краснеет. Он бросает быстрый взгляд на отца и снова смотрит на Мегуми, и в этом взгляде Мегуми читает понимание. И принятие. — Да, Фушигуро-сенсей, — тихо говорит парень. Мегуми кивает. Он закрывает журнал, выпрямляется, и его взгляд на мгновение встречается со взглядом Юджи-старшего. Никто не улыбается. Никто не подает виду. Но Мегуми чувствует, как кончики его пальцев теплеют от этого короткого, украденного мгновения. — Можете идти, — говорит он. — Оценки исправим. Главное — желание. Они выходят — отец и сын, плечом к плечу. И когда дверь закрывается, Мегуми остается один в кабинете, пахнущем озоном, медью и кем-то еще. Он подходит к окну, смотрит, как они идут по школьному двору, и вдыхает этот запах глубоко, до самого дна легких. Завтра, думает он. Завтра. А сегодня — у него еще три урока. И нужно подготовить новую лабораторную. И проверить тетради. И не думать о том, как пахнут волосы человека, который уходит сейчас по школьной аллее, не оборачиваясь. Он не оборачивается. Но Мегуми знает: вечером придет сообщение. Короткое, простое: «Ты сегодня был великолепен». И он ответит: «Ты тоже». *** После уроков Мегуми не помнит, как добрался до дома. Память отказывает ему в деталях дороги: он выходит из школьных ворот, садится в машину, ведет ее по знакомым улицам, но всё это — механическое, автоматическое, пока мысли остаются в кабинете, под запахом озона, где пальцы Юджи в последний раз коснулись его запястья, когда сын отвернулся. Он паркуется у своего дома — маленькой квартиры на первом этаже, где всё подчинено порядку и чистоте, — но вместо того чтобы войти, сидит в машине еще пять минут, чувствуя, как под ремнем безопасности колотится сердце. В теле натянута струна. Ее дернули сегодня, дернули сильно, и теперь она гудит, передавая вибрацию каждой клетке. Телефон вибрирует в кармане пиджака. Мегуми достает его, смотрит на экран. Одно слово: «Приходи». Он не пишет в ответ. Он заводит машину и едет туда, где воздух пахнет иначе — кофе, деревом, и тем самым, ради чего он готов забыть о всех правилах, которые сам для себя написал. Дверь открывается до того, как он успевает постучать. Юджи стоит на пороге в домашних штанах и белой футболке, которая обтягивает грудь так, что Мегуми смотрит на это секунду — одну, лишнюю — и чувствует, как воздух застревает в легких. — Он ушел к другу, — говорит Юджи тихо. — До вечера. Слова падают между ними, как спичка в сухую траву. Мегуми делает шаг вперед, и дверь за ним закрывается с мягким, глухим звуком. В прихожей пахнет ужином — мясом, специями, — но этот запах сейчас не имеет значения. Есть только Юджи, его руки, которые тянутся к лицу Мегуми, и его дыхание — частое, прерывистое, такое же, как у самого Мегуми. — Я думал о тебе весь день, — говорит Юджи, и его голос низкий, почти хриплый. — Не мог работать. Не мог думать. Только... Он не договаривает. Мегуми перехватывает его губы поцелуем — жестким, требовательным, тем, который он сдерживал в себе шесть часов, пока вел уроки, проверял тетради, делал вид, что всё в порядке. Юджи отвечает сразу. Его руки скользят по спине Мегуми, сжимают ткань пиджака, тянут его за собой, и Мегуми позволяет вести себя — вглубь квартиры, мимо кухни, где на плите что-то шипит на медленном огне, мимо гостиной, где на диване лежит раскрытая книга, — прямо в спальню. Здесь темно. Шторы задернуты, и только узкая полоска света из коридора падает на кровать, на смятое одеяло, на подушку, где до сих пор виден след головы Юджи — то место, где он лежал и ждал. Юджи разворачивает его, прижимает спиной к стене, и Мегуми выдыхает — громко, сквозь зубы, — чувствуя всем телом тяжесть этого мужчины. Руки Итадори уже расстегивают его пиджак, стаскивают с плеч, и Мегуми слышит, как ткань падает на пол. Затем — пуговицы рубашки. Медленно, слишком медленно. Юджи делает это нарочно, задерживаясь на каждой, проводя пальцами по коже, которую открывает, и Мегуми чувствует, как под этими прикосновениями всё внутри сжимается в тугой, болезненный узел. — Юджи, — выдыхает он, и в этом одном слове — всё: и просьба, и приказ, и признание в том, что терпеть больше нет сил. — Я здесь, — шепчет Юджи ему в шею, и его губы спускаются ниже, к ключице, к груди, туда, где сердце бьется так часто, что кажется — оно пробьет ребра. Мегуми запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену, но не чувствует боли. Он чувствует только язык Юджи на своем соске — влажный, горячий, — и пальцы Итадори, которые уже расстегивают ремень, торопливо, почти грубо, потому что терпение кончилось у них обоих. — На кровать, — командует Мегуми, и его голос звучит тверже, чем он сам себя чувствует. Юджи поднимает голову. В полумраке его глаза кажутся черными, зрачки расширены, дыхание открытым ртом делает его губы припухшими, влажными. Он смотрит на Мегуми секунду, другую, а затем усмехается — той самой усмешкой, от которой у Мегуми подкашиваются колени. — Командуешь в моем доме? — Командую в твоей спальне, — Мегуми тянет его за футболку, стаскивает через голову, и вот теперь перед ним — плечи, грудь, живот, каждая линия которого знакома до дрожи. Он проводит ладонями по этой коже, чувствуя, как напрягаются мышцы под его пальцами, как Юджи вздрагивает, когда ногти царапают сосок. Они падают на кровать вместе — Мегуми на спину, Юджи сверху, нависая, закрывая собой весь свет. Вес его тела — правильный, нужный, тот, от которого хочется выдохнуть всё сразу. Мегуми обхватывает ногами его талию, чувствуя, как твердое, горячее сквозь ткань домашних штанов прижимается к его бедру, и от этого даже через одежду по позвоночнику пробегает судорога. — Раздень меня, — говорит Мегуми, и его голос срывается на последнем слоге, потому что Юджи уже тянет вниз его брюки, вместе с бельем, одним резким, уверенным движением. Холодный воздух спальни касается кожи, и Мегуми выгибается, когда член, освобожденный от ткани, упирается в живот Юджи. Итадори смотрит на него сверху вниз — на разметавшиеся по подушке волосы, на приоткрытые губы, на то, как грудь поднимается и опускается слишком часто, — и в его взгляде есть что-то первобытное, что заставляет Мегуми чувствовать себя одновременно уязвимым и невероятно, пугающе желанным. — Ты даже не представляешь, — шепчет Юджи, проводя пальцами по внутренней стороне бедра Мегуми, легко, почти невесомо, — как я хотел сделать это в твоем кабинете. Мегуми сжимает простыню пальцами. Он чувствует, как смазка собирается на головке, стекает по стволу, и это влажное, липкое ощущение смешивается с жаром, исходящим от тела Юджи. — Ты бы не посмел. — Посмел бы, — Юджи наклоняется, и его губы касаются уха Мегуми, язык проводит по краю раковины, и Мегуми вздрагивает всем телом. — Я бы поставил тебя на этот стол. Раздвинул твои ноги. Прямо на твоих лабораторных. Слова ударяют где-то внизу живота, и Мегуми выгибается, толкаясь бедрами навстречу, ища любое трение, любое прикосновение. — Прекрати, — выдыхает он, но это не просьба. Это — продолжение. — Ты бы позволил, — Юджи вжимает его бедра в матрас, не давая двигаться, и Мегуми издает звук — низкий, горловой, полный разочарования. — Ты бы лежал на холодной столешнице и смотрел на меня, пока я... — Юджи, — Мегуми почти кричит, но сдерживается в последний момент, и имя выходит с хрипом, с мольбой, с чем-то таким, что заставляет Итадори замолчать. Их взгляды встречаются. В темноте спальни, в этой узкой полоске света, падающей на кровать, Мегуми видит, как лицо Юджи меняется — хищное, требовательное становится мягче, теплее, и он наклоняется, целуя его в губы, теперь медленно, почти нежно, и этот поцелуй говорит о том, что фантазии останутся фантазиями, а здесь — только они, только сейчас. — Я люблю тебя, — шепчет Юджи ему в губы. — Ты знаешь? Мегуми не отвечает. Он тянет руку к тумбочке, находит смазку вслепую, и когда Юджи забирает ее у него, когда его пальцы, холодные и скользкие, касаются входа, Мегуми закрывает глаза и позволяет себе просто дышать. Первый палец входит легко. Мегуми расслаблен, разогрет, и он чувствует, как мышцы принимают это вторжение, как тело узнает ритм, который выучило наизусть. Второй палец растягивает шире, и Мегуми прикусывает губу, чувствуя легкое, тянущее сопротивление. Юджи двигает пальцами медленно, находя тот угол, тот поворот, от которого Мегуми выгибается, впиваясь ногтями в плечи Итадори. — Здесь? — голос Юджи низкий, чуть насмешливый, но в нем слышна дрожь — та самая, которую он не может скрыть. — Еще, — выдыхает Мегуми, и его собственный голос кажется чужим — высоким, прерывистым, непохожим на тот, которым он объясняет валентность и степени окисления. Юджи добавляет третий палец, и Мегуми чувствует, как его бедра начинают дрожать — мелко, неуправляемо, — как живот сводит от напряжения, когда пальцы находят простату и давят, круговым движением, не давая ни секунды передышки. — Я сейчас, — выдыхает Мегуми, и его пальцы вцепляются в волосы Юджи, дергают, останавливают. — Не смей, — голос Итадори становится жестким. Он убирает пальцы, и пустота, которая остается после них, заставляет Мегуми застонать — громко, на выдохе, чувствуя, как мышцы сокращаются вокруг ничего. Юджи стягивает штаны. Мегуми слышит, как падает ткань, чувствует движение матраса, а затем — тяжесть, тепло, и член Юджи скользит между его ягодиц, упирается в копчик, в промежность, оставляя влажную дорожку. — Смотри на меня, — говорит Юджи, и Мегуми открывает глаза. В полумраке он видит лицо Итадори — сосредоточенное, с прикушенной губой, с каплей пота, стекающей по виску. Видит, как его рука направляет член, как головка упирается во вход, и в этот момент весь мир сужается до этой точки — горячей, твердой, ждущей. — Давай, — шепчет Мегуми, и его бедра приподнимаются навстречу. Юджи входит медленно. Дюйм за дюймом, давая Мегуми время привыкнуть, почувствовать, как его тело раскрывается, принимает, обхватывает. Мегуми сжимает простыню пальцами, чувствуя, как дыхание перехватывает, когда головка проходит сквозь кольцо мышц, когда давление становится почти невыносимым, а затем — сладким, тягучим, когда Юджи останавливается, погрузившись полностью, и замирает. — Боже, — выдыхает Итадори, и его голос ломается. Он утыкается лицом в шею Мегуми, и Мегуми чувствует, как часто бьется его пульс — там, где язык касается кожи. — Двигайся, — приказывает Мегуми, и его ноги обхватывают талию Юджи, пятки давят на поясницу, требуя. Первый толчок — глубокий, медленный. Мегуми чувствует, как член проходит внутри, касаясь каждой точки, задевая то место, от которого темнеет в глазах. Он выгибается, и его пальцы, сжимавшие простыню, перебираются на спину Юджи, впиваются в лопатки, оставляя красные полосы. — Сильнее, — выдыхает он, и Юджи повинуется. Ритм ускоряется. Каждый толчок теперь — жесткий, глубокий, такой, от которого кровать начинает двигаться, ударяясь о стену. Мегуми ловит ртом воздух, но его не хватает, потому что каждый раз, когда Юджи входит, всё внутри сжимается, выталкивая остатки кислорода из легких. Юджи поднимает его ногу выше, перекидывает через свое плечо, и угол меняется, и теперь член входит еще глубже, на пределе, и Мегуми кричит — коротко, сдавленно, закусывая тыльную сторону ладони, чтобы не слишком громко. — Не надо, — Юджи вытаскивает его руку, перехватывает запястье и прижимает к матрасу над головой. — Я хочу слышать. Следующий толчок приходится прямо в простату, и Мегуми не может сдержать стон — длинный, низкий, вибрирующий. Он чувствует, как смазка течет по ягодицам, как его член, твердый и влажный, бьется о живот, оставляя липкие следы на коже. — Ты даже не представляешь, — выдыхает Юджи, и его голос — рык, почти звериный, — как ты выглядишь сейчас. Мегуми открывает глаза. Он видит над собой лицо Юджи — раскрасневшееся, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, с глазами, в которых плещется что-то темное, глубокое, невыносимо нежное. Итадори смотрит на него так, будто он — единственная формула, которую стоит выучить. — Я люблю тебя, — говорит Юджи, и в этот момент его движения становятся быстрее, жестче, почти грубыми. — Люблю. Люблю. Люблю. Каждое слово — толчок. Каждый толчок — удар где-то в основании позвоночника, который отдается в затылке, в кончиках пальцев, в члене, который пульсирует между их телами. Мегуми чувствует, как оргазм поднимается из глубины — медленно, неумолимо, как лава, которая не может больше оставаться внутри. Он сжимается вокруг члена Юджи, и слышит, как тот выдыхает сквозь зубы, чувствует, как его ритм сбивается, становится рваным. — Вместе, — выдыхает Мегуми, и его рука, свободная, тянется к члену, но Юджи перехватывает и ее, прижимает к матрасу, не давая коснуться. — Нет, — голос Итадори низкий, почти угрожающий. — Только от меня. И он толкается снова, и еще, и еще, и Мегуми чувствует, как стена между ним и разрядкой рушится, когда Юджи наклоняется и его губы смыкаются на соске, втягивают, кусают — и этого достаточно. Оргазм накрывает Мегуми с головой. Он выгибается, выкрикивая что-то бессвязное, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг члена Юджи, как сперма выплескивается на их животы — горячая, липкая, пульсирующая. Он слышит свой крик — высокий, почти жалобный, — и сквозь шум в ушах слышит, как Юджи выдыхает его имя и толкается внутрь в последний раз, замирая, прижимаясь всем телом, когда его оргазм накрывает следом. Тишина. Мегуми чувствует, как тяжелое тело Юджи лежит на нем, как их сердца бьются в унисон — часто, громко, как их дыхание смешивается в одном ритме. Он чувствует, как член Итадори пульсирует внутри, как из него вытекает тепло, и это ощущение — наполненности, завершенности — заставляет его закрыть глаза. Юджи шевелится первым. Он выходит медленно, осторожно, и Мегуми шипит от пустоты, которая остается после. Итадори падает рядом, на спину, и его рука находит руку Мегуми, переплетает пальцы. Они лежат так, глядя в потолок, где медленно вращается лопасть вентилятора. Пот стынет на коже, и Мегуми чувствует, как по его животу течет сперма — их смешанная, теплая, — но ему не хочется двигаться. — Ты не ужинал, — говорит Юджи через минуту, и в его голосе появляется та самая, бытовая, уютная нота, которая заставляет Мегуми улыбнуться краем губ. — Не хочу ужинать. — А хочешь? — Хочу лежать. Юджи поворачивает голову, смотрит на него. В его глазах — то самое выражение, от которого у Мегуми перехватывает дыхание даже сейчас, когда он выжат до последней капли. — Ты остаешься? Мегуми молчит. Он думает о завтрашнем утре, о своих уроках, о рубашке, которая висит в машине, о том, что нужно будет встать в шесть, чтобы успеть домой и переодеться. — Да, — говорит он. — Остаюсь. Юджи улыбается. Он притягивает Мегуми к себе, укладывает его голову себе на грудь, и Мегуми слышит, как бьется его сердце — ровно, сильно, надежно. — Мясо остыло, — говорит Юджи в его волосы. — Завтра разогреешь. — Завтра я работаю. — Значит, послезавтра. Рука Юджи гладит его по спине — медленно, успокаивающе. Мегуми закрывает глаза и чувствует, как напряжение, копившееся днями, неделями, отпускает мышцу за мышцей, оставляя после себя только тепло, тяжесть и этот запах — их общий, знакомый до глубины. — Мегуми, — тихо зовет Юджи. — Мм? — Сын просил передать, — голос Итадори вибрирует в грудной клетке, и Мегуми чувствует это щекой, — что в следующий раз ты можешь приходить не по вызову. Что у нас всегда открыта дверь. Мегуми замирает. Он поднимает голову, смотрит на Юджи, и в полумраке спальни видит его улыбку — теплую, чуть смущенную, такую родную. — Он сказал это сегодня? — голос Мегуми звучит хрипло. — Сегодня. Когда уходил, — Юджи проводит пальцами по его щеке, убирая прилипшую прядь волос. — Сказал, что давно понял. И что... рад. Что я не один. Мегуми сглатывает. Горло сжимается, и он опускает голову обратно на грудь Юджи, пряча лицо в изгибе его шеи, там, где пахнет потом и чем-то неуловимо домашним. — Я тоже рад, — шепчет он так тихо, что Юджи, возможно, не слышит. Но рука Итадори сжимается на его плече, и Мегуми понимает — слышит. Они лежат так долго. Пока пот не высыхает, пока дыхание не выравнивается, пока за окном не гаснет последний свет. И когда Мегуми проваливается в сон — глубокий, без сновидений, — последнее, что он чувствует, это губы Юджи на своем виске и шепот, который он уже не разбирает. Но он знает, что тот говорит.