Recreate

Жуань Мэй наклоняется и смотрит в красивые кукольные глаза. Засовывает пальцы под искусственные веки до хруста, зачерпывает глазное яблоко, выдергивает, обрывая тонкую проводку, и смотрит на место крепления. Делает записи. Бросает глаз в корзину с десятками таких же, тянется за вторым – кукла кренится назад, увиливая, и Жуань Мэй ждёт: марионетка образумится, все поймет, они продолжат. – Не усложняй, – то ли просит, то ли сдавленно умоляет – а кукла, не могущая улыбнуться из-за отсутствия нижней части лица, выгибает тонкие брови. "Почему?" – Прекрати. Ей правда интересно, этой кукле, но её любопытство не ново, и Жуань Мэй уже устала от него – помнить выматывает, думать отягощает, но каждая вторая марионетка считает нужным перечить. Скажи им, чтобы прекратили – в унисон спрашивают, почему, и хочется отказаться от остатков нежности, чтобы это скорее закончилось. Жуань Мэй ловит куклу по всей лаборатории – та скачет, немая, и словно дразнится; бабочка-поденка, падает так же быстро – Жуань Мэй хватает ее за ногу, вскарабкивается руками до сочленения колена, вгоняет отвёртку и налегает, чтобы заскрипело. Кукла дерётся второй ногой, чуть не выбивает горе-механику глаз, но Жуань Мэй оказывается проворнее. Из последних сил тянется за искусственной рукой, срывает со шкафа – да так, что с него сыпятся папки, – и прижимает к груди. Марионетка верткая; уцелевшая половина её лица упирается в женские ключицы, провалом глазницы задевает кость у ключичной ямки, но уже не сбежать – Жуань Мэй заводит механические руки кукле за спину и путает жгутом. Вгоняет отвёртку по ручку во второе колено, с хрустом налегает, только потом – возвращает на рабочий стол. Жуань Мэй наклоняется и смотрит в красивый кукольный глаз своими, уставшими, с морщинами в уголках, темнотой у нижних век, изнеможденно расслабленными бровями. Засовывает пальцы, выдергивает глазное яблоко резче и грубее, чем первое, и бросает в корзину – злее, чем была. Шевеление тонких плеч выводит ее из себя: – Прекрати! – и, рявкнув, она не получает и йоты наслаждения – только разочарование, оседающее на лице жалобно дрогнувшими губами. Не извиняется, но стыдится, понижая тон: – Мне нужны все эти части, понимаешь? Смешно это – искать в кукле понимание деструкции, но все эти десятки, сотни, тысячи кукол, создаваемых на протяжении всей жизни, умеют думать, и обязаны анализировать. Так пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Проанализируй! Жуань Мэй ощупывает ее шею, оттягивает пальцами искусственную кожу, но станцию перетряхивает – и марионетка чуть не сваливается. Жуань Мэй ловит ее, на недолгое мгновение снова прижимая к себе – мимолётная случайность, эфемерное наслаждение не дольше сотой доли секунды. Собранные кукольные волосы распутываются, лезут в женское лицо, пахнут металлом и складом, потому что их изначальный аромат стёрся и больше никогда не вернётся. Жуань Мэй оглядывается на дисплеи: показатели стабильности снова обезумели, им не хватает даже минуты, чтобы прийти в себя, и всю эту минуту – как вечность – Жуань Мэй держит куклу за плечи, прижимая к столу спиной. Стоит только подумать, что в рубке может понадобиться ее помощь, как всё нормализуется, и ладонь снова хватает инструмент. Нет. Не то схватила. Нужны кусачки. Жуань Мэй наклоняется и смотрит в пустые глазницы ополовиненного лица. Переворачивает куклу на живот, спускается руками к коленям, задерживается: кусачки легко поддевают и рвут искусственную кожу, но с большим трудом перекусывают механические сухожилия. Теперь ножницы. Разрезать панталоны, снять, потом выше – платье, слои декоративных кружев... Жуань Мэй задевает палец, вздрагивает, растерянно наблюдает за наливающейся бусиной красного и тем, как она падает, и думает – впервые за время существования кукла под ее руками познает кровь на себе. Но это размышление отвлекает. Хочется думать дальше, хочется остановиться – но отдохни минуту, за ней потянется вторая, и неизвестно, что будет дальше, когда позади уже несколько бессонных ночей. Хотя для космоса ночь – лишь придумка людей. Букет бесполезных минут. Жуань Мэй наклоняется и смотрит на кукольный затылок. Прощупывает, размышляя, что за модель корпуса, и разочаровывается – здесь тоже нужно налечь на физическую силу. Чтобы достать мозг, приходится распиливать череп в местах спайки. Остатки черепной коробки сняты, летят в другую корзину – к десяткам таких же, перемешанных с фрагментами колен и локтей. С мозга списывается серийный номер. Кусачки. Подцепить кожу на шее, потянуть, загнать кусачки поглубже – и вперёд, разрезать по линии позвоночника. Насколько это похоже на оригинал? Жуань Мэй отодвигает ногой корзину с глазами, чтобы освободить место у стола, и снимает кожу. Ткань в отдельный короб. Спохватывается чуть позже, перекладывает фрагмент черепной коробки в ящик с волосами. Кожа – к рулонам такой же, как она, кожи. Выкрутить руки. Не выкручиваются. Выкрутить ноги? Не выкручиваются. Жуань Мэй раздражается и отпиливает их. Не отпиливаются! Потом получается. Собирает нервы и их искусственные подобия – в индивидуальную упаковку, подписанную дрожащим маркером: серийные номера, дата, обстоятельства нахождения куклы и дополнительные примечания. По структурам, использованным для создания марионетки, можно почти с точностью обозначить период ее появления; для отдельных экземпляров приходится подбирать особые условия хранения, и настоящим чудом становится нахождение биологических компонентов. Их всегда мало, но Жуань Мэй не привыкать к небольшим объемам, и она рада даже им – как рада любой возможности, приближающей к цели. Она сталкивает корпус на пластину, где автоматизированные щипцы заворачивают его в упаковку, и прослеживает, как кукольный остаток уезжает по конвейеру в стену – по ту сторону склад и зона, выделенная специально для Жуань Мэй. Иногда конвейер застревает, и зону приходится расширять – чтобы поместилось новое тело, чтобы удалось спрятать короб челюстей или новую корзину глаз. Ни от чего нельзя избавиться. Даже одежда важна – Жуань Мэй разглаживает ее, пакует в вакуум и загоняет под пресс. Когда понадобится, достаточно будет вскрыть оболочку. Но когда это "когда" наступит? Жуань Мэй оборачивается к окнам – за наполовину закрытыми шторами Вселенная, побагровевшая десять лет назад. Ее новый цвет называется цветом коронации и стоит в одном ряду с другими артефактами новой эры. Жуань Мэй смотрит в бездну, пока у нее не заболят глаза и не заноет спина; из мушек перед взглядом складывается ощущение, что космос шевелится, сжимается, собирается в складки, словно стенки кишечника, и иногда – на долю секунды – складывается в человекоподобную форму. Называть Лорда Опустошителя человекоподобным – насмешка. Жуань Мэй задвигает шторы, чтобы не видеть цвет коронации, сваливается на кресло, откидывается на спинку, сбрасывает туфли, поднимает руки – и сквозь пальцы смотрит на режуще белые лампы. Недолго – в дверях появляются двое. Жуань Мэй вынуждена подняться. – Вы уже закончили, – Скрюллум держит за руку новую куклу. Та не сопротивляется, но лицо у нее такое любопытное, что Жуань Мэй всю как перетряхивает. – Предложение: отдохните. Я вижу, что вы уже много сделали. – Успею ещё одну. Как будто бы у нее вся вечность впереди. Скрюллум выпускает шарнирную ладонь, марионетка заводит руки за спину, качается с пяток на носки, красуется – ей нравится Жуань Мэй, и это, наверное, часть скрипта. Едва ли создательница вкладывала в творение симпатию – но вдруг это независимая оценка алгоритмов? Кукла проанализировала, сделала выводы, улыбнулась, и Жуань Мэй схватила ее за плечо, да так грубо, как будто надеялась, что жестокость сделает ее другой в понимании марионетки. Жуань Мэй наклоняется и смотрит в красивые кукольные глаза. Скрюллум ничего не говорит, но он все ещё здесь, и его механическое присутствие угнетает. Впрочем, он не виноват, что ассоциативный ряд Жуань Мэй играет с ней злую шутку. – Почему нас трясло? – спрашивает она, выпрямляясь, и кивает на рабочий стол. Эта марионетка понятливее, сразу считывает знаки, пусть и неточно: садится на кресло, словно будет коллегой, а не материалом. Какая иллюзия. – Мы избежали встречи с ещё одной волной. Что-то пострадало? – Количество выделенного времени, – Жуань Мэй вздыхает, и они молчат. Молчание стало нормой: она смотрит на стол, он – на нее, и поди разбери, что происходит в его разуме. Если Скрюллум однажды умрет, Жуань Мэй не уверена, что сможет его собрать, как пытается собрать... – Жуань Мэй, – от эрудроида её имя звучит даже строго. Они встречаются взглядами: выцветшая акварель глаз и голубой неон окуляров. Скрюллум сканирует женское лицо, результат наблюдения не удовлетворяет. – Вы вправе ко мне не прислушиваться, однако я настаиваю на обратном. Позвольте мне повторить слова, некогда обращённые к нашей коллеге. Манипулятор. Он знает, что ей сказать, и это выводит – скрипят зубы и свербит в носу, страшно хочется его прервать. Может быть, эти десять лет действительно сделали ее нервной. Может быть, четыре часа в сутки – действительно плохой режим. Может быть, Жуань Мэй просто устала. И, даже видя, как свелись к переносице ее брови, Скрюллум не отказывается от слов, пусть и решает незначительно переформулировать: – Я не могу себе позволить потерять и вас, Жуань Мэй. Так же, как они потеряли многих, и с каждой секундой волны скипетра отбирают ещё больше. Если бы Скрюллум не перенес их в ту несчастную долю мгновения десять лет назад, они бы не выжили. И ничего бы не осталось. И Жуань Мэй не пыталась бы – как много этих жалких "бы"! – собирать великую личность по невеликим фрагментам ее творений. Точно искать следы автора на полотнах оставшихся работ. Собирать отпечатки скульптора с мертвой кожи статуй. Творение Франкенштейна из тысячи тысяч кукольных разумов, который должен родиться человеком. Жуань Мэй обещает Скрюллуму, что прервётся, что выдохнет, что поест – а сама думает: успеет разобрать и эту. Куклу. Марионетка улыбается, и улыбка кажется совсем настоящей – но включи дисплеи, и ничего общего с портретом на них не будет. Скрюллум уходит – Жуань Мэй остаётся с куклой один на один, позволяет ей, милой в своей немоте, просидеть на кресле ещё, и отдает на растерзание руку. Холодную, посеревшую, пылью и маслом испачканную ладонь марионетка держит чистыми пальцами, прижимает к искусственной коже щеки, и смотрит на Жуань Мэй снизу вверх. Скоро эти глаза, как и все до них, окажутся в коробе. Много позже их понадобится отсканировать, копируя рисунок сетчатки, и занести в базу – к отпечаткам пальцев, структуре зубов и особенностям черепной коробки. Даты обновления все равно покажут Скрюллуму, что с обещаниями коллега повременила – но он снова ей это простит, как прощает сбор, хранение и переработку кукол. Как прощает все, в чем Жуань Мэй находит утешение – утешение, в котором не признаётся. Да и утешает ли ее это? Успокаивает? Расслабляет? Отвлекает? Когда марионетка не хочет забираться на стол по доброй воле, Жуань Мэй стискивает челюсти и трясется. Взгляд ее безумеет, ладони сжимают тонкие, искусственные плечи, и она трясёт куклу вместе с собой, пока не надоест. Пока не устанут локти и не онемеют пальцы. Они вдвоем – одна в кресле, сгорбившись, другая перед ней, со сложенными перед собой руками, – в окружении останков гения. Нужно разобрать и эту. Нужно вырезать и из неё несчастные мгновения памяти. Нужно подписать ее части. Жуань Мэй утирает ладонью лицо, выдыхая, подхватывает марионетку за подмышки, сажает на стол – туда же, где минутами назад сидела прошлая. Почти такая же, но совершенно другая. Сидеть неудобно. Приходится встать, ноги снова ноют. – Тебе тоже интересно, зачем это? – предугадывает Жуань Мэй, вооружаясь ножницами, и выученным движением засовывает кукле пальцы в рот. Подцепляет щеку, оттягивает – щёлк! Заводит лезвия глубже – щёлк! С другой стороны – щёлк! Рутина помогает отвлечься. Конечно, даже этой "интересно, зачем это". Жуань Мэй наклоняется и смотрит в красивые кукольные глаза. Не мигая, упирается большим пальцем в нижнюю челюсть, и выламывает ее резче, чем сама бы того хотела. Марионетка ничего ей не говорит: вместе с сознанием творца умерли голоса творений, – и иногда Жуань Мэй, как сейчас, этому рада. Если она захочет услышать, то включит старые записи. Потом вырежет из них голос, и творение Франкенштейна им заговорит. Скажет ли он "спасибо"? Способен ли он будет к жизни? И, что главнее всего, его чувства – алгоритм или проявление сознания? Не загадывать наперед. Она пообещала себе. – С помощью Скрюллума удастся подготовить основу для реконструкции. Он уже дал согласие, – (лет десять назад), – и ты должна мне помочь. Мы работаем вместе. Ты меня понимаешь? Марионетка моргает – Жуань Мэй вздрагивает в плечах, морщит нос, и губы ее снова дрожат. Как она устала. И, повторяя одно и то же на протяжении последних лет, она продолжает запрещать себе сомнения. – Понимаешь, – отвечает, не дожидаясь, вместо куклы. Должна понять. Разве картина не хочет, чтобы художник выжил? Не ждёт ли статуя возвращения скульптора? А пьеса – не жаждет руки композитора? Жуань Мэй ищет отклик в красивых кукольных глазах, к которым наклонилась. В них, кроме нее, ничего нет. И Жуань Мэй завывает, как зверь. Как картина, статуя и пьеса, творение Франкенштейна будет ждать её. Не Герту, из кукол которой собран.