Fotiá

Я стягиваю с её плеч рукава. Она смотрит в мои страшные глаза, красная богиня вечного сна, и она совсем молодая. Едва ли ей больше сотни-трёх. В их пантеоне редко встречаются священные существа, которым перевалило за шесть тысяч лет. Мне двадцать пять – тысяч – по их мерилам, и я никогда не принадлежала миру, в котором остановилась. Я проходимец, и красная богиня вечного сна расспрашивает меня, как на моей родине хоронили павших. «Никак, – я никогда не видела похорон: в мои десять лет мир умер, – они все сгорели. Некого хоронить», – а ещё их пожрали, но я молчу об этом. «Как жаль! Ты могла бы принести их души, и я бы с радостью встретила их в своем царстве!» – и улыбается. Она бы баюкала их в высоких – до небес – кострах, и цветы глаз её распустились бы, до того радостными стали. А я не вижу снов, и магия ее на меня бездейственна; я чужак, душа моя дикой, необузданной формы, в сколах и шрамах. В попытке сжечь, богиня складывает руки – мои – себе на горячие, живые бёдра. Глупость: ей духа моего не растопить и нутро мое не познать. Костлявым плечом она дразнится, и ей не страшно, что я, ничья и лишняя, могу разрушить ее, что разворошу костер, постель её вечных снов; как смеётся надо мной, вёрткая, точно знает – ничего с ней не станется. Она и хотела бы меня усыпить, пусть даже на пробу. Я видела в её глазах это желание, и потеряла его из виду, когда к шее её наклонилась – от кожи пахло дымом и благовониями, они отвлекали. Ожидая от юного божества милости, в надежде на добрую смерть, люди жгли огни по всей Земле, а она плясала вокруг них бесстыдно, в снопах искр, и теперь рассказывала мне, чужачке, шепотом, каково это: одним прыжком проносишься над пламенем, где спят деревни, выжженные войной; в два прыжка проскочишь костёр, слепца, в него упавшего, и пьяницу на подушке из пепла; в три... В три прыжка развеселишь младенца – он не успел сделать и вдоха, а уже уснул, и поминальные свечи зажигает его уставшая мать. Прыгай, красное божество. Кружись. Я знаю, где следы от углей и пятна тающих искр. Я чувствую, как от моих холодных рук она вздрагивает. Я закрываю глаза. Я обнимаю костёр. Я шепчу: «Не получится», – и дышу на нее морозом. Щекотно, раз смеётся. Не страшно ей совсем. Трещит, как горящая церковь, как пылающий дом, как тлеющие сады. Я слышу жаркую кровь, когда щекой укладываюсь на божественные бёдра. Богиня спрашивает, мол, кто же я, в конце концов? Бабочки огненных всполохов кружат над нами. «Лишь прохожу мимо вашего мира», – но её не устраивает. Шаловливые, горячие пальцы, оглаживающие мои мёртвые, иссиня-чёрные руки, точно пытаются их похоронить. Отнять. Сжечь отдельно, точно старую кожу. Но у меня нет других рук, и я, оставшись без них в зыбком мареве пламени, всё равно не догорю. И одежда моя, и ноги мои – жертвы её желания. «Неужели больше ничего не скажешь?» – третирует меня юное, но уже вечное красное божество. Ей недостаточно, что конечности мои стекают дёгтем промеж бёдер её, и что я вообще с ней заговорила. А я ведь могла смолчать. Пройти мимо, в конце концов. Не слушать, как она зазывает в свое царство, и как смерть в её руках становится... Как будто бы милосерднее. Или мне кажется это. Я лежу в костре, что пытается согреть мои двадцать пять тысяч лет бытия. Он, однако, и вполовину не такой горячий, как пожар моей родины. Но пепел у него мягок, и божество вечного сна, сжигающее меня, улыбается в искреннем любопытстве. Ноги ее липкие после меня. Она уже выбралась, и смотрит, как пламя пышет всё выше и выше. Она перепрыгнет через меня, как через деревню, пьяницу и младенца. Она укутает меня в золу. Она будет ждать, пока я не засну, и будет помнить: я всё равно проснусь. Но это... Будет так... Нескоро…