Зови меня Шепфамалум

|Путь тёмного Мессии и потерянного милосердия|

      Мороз кусал кожу остротой мелких зубов, пробирался под платье, норовил прожечь плоть, добраться до сердца. Лэйн отложила книги, найденные на полках в спальне Бога, поёжилась, обняв себя руками, выдохнув облачко пара. За окном расползалась безлунная ночь — от темноты и холода трещал древний камень замка, звенели стёкла в окнах. Сколько она здесь? И сколько ещё пробудет в ожидании… Бога тьмы. И что ждать от него? Хотелось верить, что исполнения уговора и блага для людей, но на деле? У Лэйн мелькнула мысль, что Донован продала её, будто скот на убой, в рабство всесильному, бессмертному существу, которое не отличалось добротой и милосердием… Хотя какая разница? «Он ведь породил всех демонов, — подумалось ей. — Значит, и Баала тоже…» Зубы скрипнули, сжавшись. Кровь горячила ненависть, приправленная ужасом снова оказаться в том красном мелководье. Открыть глаза и понять, что всё происходящее, включая свершенное отмщение — просто иллюзия, жестокая насмешка того, кто кличет себя Отцом Лжи. Злость согрела, но на смену отступающему холоду пришло другое едкое чувство, заставившее шип внутри неё вибрировать. Тот задрожал едва ощутимо, но от этого стало тревожно: раньше подобного не случалось. Волосы на теле встали дыбом, к горлу подкатил ком. Лэйн показалось, что тьма у входной двери начала сгущаться, двигаться… тени в углах ожили и теперь плотоядно таращились на неё зияющими глазницами. Медленно поднявшись и вернув книгу, которую читала, на место, Лэйн застыла, настырно вглядываясь во мрак. Любопытство царапало солнечное сплетение, скреблось под рёбрами, подстегивая к действию. Она не боялась… хотя, наверное, должна была, как любая другая на её месте? Но Баал вытравил из неё многие из тех эмоций, что нормальны для большинства людей. Луна за окном вдруг озарила спальню, оказавшись прямо над Лэйн, хотя та готова была поклясться, что небо покрыто чёрными тучами. Яркая тень, отбрасываемая посланницей смертных, растянулась и поползла к тьме. В молчании, тихо ступая по холодному полу, что-то неумолимо приближалось. И это «что-то» наблюдало за ней, рассматривало, оценивало, жгло и жалило своим вниманием. Ночь застыла, и даже снег на улице перестал падать — тьма была уже совсем близко, пожирала остатки света, заполоняя собой пространство. Тихо скрипнули двери, и Лэйн перестала дышать, прислушавшись, обратив взор на выход. Но почувствовала, как из темноты потянуло приторным запахом гнили. Перебродившим сахаром, смешанным с желчью. «Он пришёл…» — поняла она, ощутив до жути странное облегчение. По крайней мере, её не проигнорировали и не замучили ожиданием и голодом. Бог проник в покои незаметно и мягко, словно крадущийся по стене паук. Он не спешил показываться, предпочитая смотреть из тени своей паутины. Лэйн ощущала тяжесть его взгляда, но сама разглядеть хозяина спальни не могла, её держали в неведении нарочно. Взращивали страх перед неизвестностью, наблюдая с удобной позиции. Или… ждали? Чего? Преклонения? Вознесенных молитв? Лэйн не двигалась, гордо вздёрнув подбородок. Нервы натянулись, она почти слышала их противный, надрывный скрип. Мягкий хлопок — дверь закрылась. А затем звенящую тишину спальни разрезал зловещий шаркающий звук закрывшегося замка. Будто западня захлопнулась, отрезая пути к отступлению. Лэйн вздрогнула, инстинкты завопили: беги, спасайся. Липкий, холодный пот проступил на спине. «Что меня ждёт? Что он со мной сделает?» Донован утверждала, что их так называемое венчание фиктивно, и богу нужны только грехи… Но… что, если она ошибалась? Лэйн не хотелось смотреть на сложившуюся ситуацию под другим углом, но мысли уже осаждали голову: венчание… свадьба… первая ночь… Она поджала губы, нервно сглотнув. И заставила себя пошевелиться, чтобы не оцепенеть. Ступила прямо во тьму — туда, где был стол, теперь скрытый от глаз. На миг темнота отпрянула, уважая её смелость, а затем сомкнулась позади хищной пастью. Дальше идти опасно. Лэйн остановилась, ожидая реакции. Сердце колотилось в горле, разгоняя адреналин. Грехи подали свои мерзкие голоса, зашептали, подобно тараканам, разбегаясь по черепной коробке. В конце комнаты показался силуэт мужчины. Худой, скрюченный. Но даже сгорбленным он точно был выше обычного человека. Секунды тянулись отвратительно долго, молчание незримого бога истязало. «Покажись мне, позволь тебя увидеть», — Лэйн облизнула пересохшие губы. В горле тоже высохло. Волнение и липкий страх смешались с почти одержимым интересом. Наконец, тьма зашевелилась: из неё медленно поднялся перст, увенчанный чёрным когтем. Бог указал на длинный стол, разделяющий их. — Ложись. В заполонившем комнату хрипящем звуке с трудом узнавался голос. Безжизненный, больше похожий на трение одной сухой и полой кости о другую. Но в интонации чувствовалась власть. Приказ и обещание мучений за неподчинение. Смакуя новую интересную деталь, Лэйн жаждала большего. Бог звучал интригующе, но как же он выглядел? «Собирается лишь забрать грехи или…» Лэйн вновь непроизвольно сглотнула. Ей не хотелось думать ни о каких «или», хоть голову и наполнял мерзкий шёпот беснующихся грехов, становясь всё громче, всё настойчивее. Она опустила глаза на платье, в которое успела переодеться. Стоит ли снять его? Хочет ли этого бог… Или она?.. Решив не мешкать, Лэйн послушно подошла к краю стола, разогнав сомнения и парализующий инстинктивный страх. Она присела на столешницу, затем медленно опустилась и легла на спину, невидящим взором уставившись в потолок. Словно блюдо или кусок мяса. Тело протестовало, сжималось, опасалось того, что будет дальше… Но умом она понимала, что обязана вынести всё, потому что так надо, потому что никто не спасёт её без риска для себя. Даже если бог возжелает взять её, она позволит ему… Вокруг плотным смогом заклубилась тьма, подбираясь всё ближе…. Свисающие полы платья затрепетали от дуновения ветра, и щупальца мрака коснулись плотно сжатых ног Лэйн. Затем подле стола остановился сам источник этой силы. Бог навис над ней, всё ещё едва различимый. Приоткрыв губы, Лэйн всмотрелась в темноту сверху и прошептала: — Веры стали едины, бог тьмы… Она даже не знала, как его называть… Хотя имя вертелось в памяти, оседая пеплом на онемевшем языке. «Шшш… Шепфа…м» — Зови меня Шепфамалум, — потребовал он, и она покорно выдохнула: — Да… Шепфамалум. Ноги коснулась чужая склизкая обвисшая плоть, затем легла на бедро, и Лэйн напряглась, задрожав. Но пересилила бессознательные реакции и отвращение, набрала в грудь воздуха и развела негнущиеся колени, надеясь, что это порадует Бога. Платье задралось следом за движением, оголив бедра. Дыхание выдало: поверхностное, слишком частое как перед казнью или битвой. Но Лэйн всеми силами пыталась не выказать недовольства, а тем более протеста. Злить божество, от которого зависит судьба человечества — глупо. Донован принесла её в жертву — пусть так. Что бы Шепфамалум с ней ни сделал, смерть ей не грозит. Чего нельзя сказать о корыстной профессорше, когда они с Лэйн снова встретятся… Злость и сжатые кулаки придали сил. Она почувствовала холодное дыхание бога над своим животом. Огромное тело возвышалась над столом, жадно принюхиваясь к её запаху. Он бросил задумчивый взгляд на её покрытые мурашками ноги, разведенные в стороны для него, но не выказал ни удовольствия, ни одобрения. Лишь подцепил когтем подол платья, с треском разорвав его до самого живота. Лэйн не надела бельё, посчитав, что так лучше вживётся в роль святой, но сейчас она пожалела об этом. — Мне… что-то сделать? — надрывно дыша, спросила она. Лишь бы он не счел это дерзостью, тогда всё пропало. Бог зловеще молчал, опаляя внутренности морозом этой тишины, заставляя их скручиваться в тугой узел. Он резко схватил Лэйн за ягодицы, вдавливая когти в кожу, и рывком пододвинул к краю стола, встав промеж её раздвинутых ног. Она смотрела на него чуть ли не заворожено, как мышь, пригвожденная к земле волей змея. Но Шепфамалум вдруг опустился на колени, наклонившись к её трепещущему животу. Рот бога медленно открылся, и из его глотки хлынула тьма — густая слизь, будто живой организм. Оплетая его язык, что похож на человеческий, она стекла и капнула на пупок Лэйн, будто раскаленный воск. — М… — Лэйн прикусила губу, сдержав удивленный звук, едва не сорвавшийся. Её кожу бил озноб адреналина, потому касание тьмы казалось таким горячим, но не болезненным. Она приподняла голову и увидела, что слизь разъедает в её животе круглую область, подобно кислоте, но боли всё ещё не ощутила. На краю сознания раздался шепот греховных мыслей. Он постепенно перерастал в уверенные, наглые голоса, стремящиеся перекричать друг друга. — Ты хочешь его, признайся! Хочешь, чтобы он взял тебя прямо здесь! Ты только притворяешься невинной овцой на заклании! — Кхм… — Лэйн сжала зубы, от напряжения, завертела головой, пытаясь отогнать этот гомон, что смазывался, оглушал, вился вихрем, проходясь по мозгу, будто миксером. Закручивался в воронку, стремился из разума прочь — вниз, к животу, опаляя тело волнами инородного и аморального жара. Щеки обжигал стыд, смущение, невыносимое чувство унижения, будто её трахали на глазах у всех этих грязных ублюдков, а они смеялись, улюлюкали, дрочили свои полувялые члены, глядя на неё. — Святая среди людей… — сквозь разъедающий мозг вой сотни чертей, Лэйн всё же расслышала тихий и равнодушный голос бога. — Не смей умирать. «Что?..» — пробилась собственная мысль, отчаянно заметавшись, ударяясь о стенки черепа. И Лэйн вновь сжала зубы, невольно обхватив коленями почти бесплотное и ледяное тело божества. «Не умру! Я выживу!» — отчаянное упрямство. Едва почувствовав его, Лэйн вскинула бёдра, прижавшись к Шепфамалуму, провоцируя действовать, а не томить. Бросала вызов. Но он сделал совсем не то, чего она опасалась, готовясь ощутить пронзительную боль от резкого вторжения в своё тело. На нежность и заботу она точно не рассчитывала. Бог припал ртом к её животу и резко втянул в себя скопившуюся там энергию, сделав первый жадный глоток. — Аакх… — Лэйн скрючилась от внезапной и раздирающей боли. Шепфамалум вторгся в неё, не тратя время на предупреждения. Но в этом не было похоти, бесновавшейся под её кожей. Сама его сущность пробралась внутрь и принялась тянуть проклятый шип на себя. Дальше от головы, дальше от сумасшествия и смерти, прочь, прочь. Путь к желанному очищению через боль. Лэйн застонала, кусая губы, лишь бы не сорваться на крик. Выгнула спину, вжимаясь в его лицо, стремясь поскорее отдать всё до капли, чтобы эти ужасные мысли, эти чужие аморальные чувства не рвали её стаей голодных и бешеных псов. Шип закрутился, задребезжал громче, откликаясь на жадные глотки бога. Яростно всасывая всю грязь низших людских помыслов, Шепфамалум напитывался грехами. А те в свою очередь вопили, сводя Лэйн с ума. Она уже не различала свои и их ощущения, внутри бушевал шторм. Её колотило от боли, смешанной с экстазом, позвоночник затрещал, руки дико вцепились в голову бога, пытаясь ни то разодрать его плоть пальцами, ни то вдавить в себя глубже. «Блажь, ЖАЖДА, УБИЙСТВО! Разорви его! Разорви! И тогда мир склонится лишь перед тобой!» Пальцы вонзились в гниющую неоднородную кожу, царапнули твердую кость под ней. В ответ на это Шепфамалум впился когтями в её бёдра, но не оторвался. «Похоть! Похоть! Разложить святую на столе! На столе!» Лэйн ёрзала, скулила, трепыхалась от омерзения, ломки и власти грехов. Тягучая горячая тьма потекла от пупка ниже, обжигая лобок и чувствительную плоть. И бог немедленно проделал языком тот же путь, собрав вязкую жижу прямо с клитора и половых губ. Мимолётное ледяное касание, непохожее на ласку, но и этого хватило, чтобы Лэйн снова выгнуло дугой от ошеломления, глаза распахнулись, рот открылся в крике. Слёзы, смешиваясь с чужими гнилыми мыслями, оставляли на щеках тёмные дорожки. Она была словно одержима, словно источала грех порами, слово… вся олицетворяла его. Гордыня. «Я смогу. Я справлюсь. Я сама. Мне никто не нужен. Я избранная, а вы жалкие.» Гнев. «Я умирала из-за тебя, ублюдок! Из-за проклятых богов и их распрей! Убей себя, убей! Растопчи!» Алчность. «Я подчиню себе людей! Они уже внимают каждому моему слову! Я стану для них богиней! Я заберу их души! Больше, нужно больше!» Лэйн слышала, как к голосам присоединился её собственный, стремясь перекричать переходящий в пронзительный визг гул. Зависть. «Другие люди… у них есть то, чего не было и не будет у меня… Они не одиноки, они любимы… Шепфа обрёк меня на судьбу изгоя…» Похоть. «Давай же, возьми меня всю! Испей меня без остатка! Очисти меня от скверны и вознеси на вершины блаженства!» Ей казалось, что она выкрикивала эти слова, хрипела, мотая головой, стряхивая с лица чёрные слёзы. Билась в предвкушении, что искрило болью. Шепфамалум не отвечал, он вгрызся глубже. Он тоже желал испить до последней капли то, что принадлежало ему, но в этом не было явного физического влечения. Бог захлебывался, торопился, и грехи выплескивались гейзером, обильнее стекали по животу, вновь заливая промежность своими соками, капали на стол. Шепфамалум злился, сдавленно рычал сквозь заполненный рот, глотал шумно, но не оставлял ни капли. Он приподнялся, с яростью рванул платье Лэйн, и то разошлось до самой груди, до которой расползлась и дыра. Соски опалил мороз, и они заострились. Бог целиком навис над ней, пройдясь твёрдыми и ледяными губами по коже между грудей и снова резко спустился вниз, принявшись водить холодным, но ловким языком по внутренней стороне её бёдер, подбираясь к центру. Сквозь сумасшедший вихрь, Лэйн поняла, что теряет сознание. Её смертное тело не выдерживало такую мощь. Комната поплыла, всё начало размываться. Её руки, дерзко сжимающие плечи Бога, слабели, взгляд стал расфокусированным. Но Шепфамалум продолжал нетерпеливо втягивать грехи с новой силой, он вошёл в неё языком, обводя стенки лона, и застрявший где-то в пояснице между позвонков шип с трудом пролез дальше. Ещё немного, и он разорвёт внутренние органы. Сдержать крик было невозможно. Тело Лэйн затрясло в конвульсиях острого и сумасшедшего удовольствия, и вместе с тем бог перестал терзать её между ног и вернулся к животу. Но ей уже было всё равно, она обмякла, с трудом дыша, повернула голову, глядя куда-то в сторону. Где-то вдалеке зазвенели цепи, и пространство окрасилось в алый. Послышался металлический лязг, взывающий в памяти к самым страшным минутам. Лэйн оскалилась, прищурилась, пытаясь рассмотреть среди теней ухмыляющегося красноволосого демона. «Ты говорил, что тёмный бог доберется до меня? Его компания приятнее твоей рожи! Смотри! Смотри и слушай мои молитвы, вознесенные миру, в котором о тебе никто не вспомнит!» Баал был виден в бордовой дымке, но не лыбился. Лэйн моргнула, и краски испарились, вновь погрузив её во тьму. — Ха-ха, — из горла вырвался безумный каркающий смех. Она как будто победила своего врага заново, как будто снова заставила его сожрать собственное сердце. — Хахаха. АхХахаАхахах! Дикий хохот смешивался со стонами. Не отстраняясь, Шепфамалум прорычал: — Не дёргайся. От спины божества отделились два отростка плотной тьмы, что обвили запястья Лэйн и насильно подняли руки, зафиксировав над её головой. Ещё оплели бёдра, удерживая ноги раздвинутыми. — Кхр, — выдавила она сквозь зубы, посмотрев на того, с кем её обвенчала Донован. Боль вновь скрутила тело, но сознание прояснилось. Инстинкты вопили, но страх притупился. «Он её меня не сожрет, я нужна ему не на один раз…» Гораздо хуже было осознание произошедшего, щеки вспыхнули от стыда. Гомон голосов грешников затухал, звучал, будто из-под воды. Лэйн настороженно следила за действиями Бога, понимая, насколько беззащитна перед ним. Во всех смыслах. Тьма скользила по её коже, словно невесомое перышко, но не обжигала, подглаживала… волнующе, что в Лэйн снова разгоралось порочное пламя. Она терзала зубами искусанные губы, на лбу и меж грудями выступили капельки пота. Пытка контрастировала между болью и тягучим наслаждением. Нити тьмы подбирались всё ближе к чувствительным местам, надавили на клитор, принявшись массировать его, сомкнулись на сосках, жаля точечными касаниями. Лэйн захныкала, крепко сжав зубы. Нет, она не станет просить не останавливаться, не станет умолять. «Чёрт…» Закрыв глаза, она упорно цеплялась за ускользающую гордость, плавясь, изнемогая. Нервы звенели, отзывались на манипуляции тьмы, отдавались, пуская в кровь импульсы. «Я не доставлю ему такого удовольствия! Мой отклик он не получит!» Разум упрямился, но тело не слушалось, рвалось в накатывающую пучину экстаза, от которого Лэйн не могла и не хотела спастись. Её пронзило, подбросило над столешницей, а после по ней размазало. Глаза закатились, из горла вырвался совсем уж непривычный звук. Сердце пробивало рёбра, норовя выпрыгнуть прямо в пасть богу. Но его, похоже, не интересовало, что с ней происходит, её тело и реакции, он их не замечал, как не волновала и боль, которую причинял. Он не придавал значения Лэйн. Она — еда. И всё. «Ну и что… Сука Донован права в одном: нам нужно его покровительство, нужно защищенное место на небесах. И я плачу малую цену…» Грудь стиснула чертова неуместная обида: «Почему опять именно я?! Почему я должна лежать голой перед хищным божеством на этом ледяном столе ради спасения тех, кто на меня плевал? Такую судьбу сочинил мне Шепфа? Если бы я только могла до него добраться…» Но Лэйн прикусила губу. Светлый бог мёртв, с ним ей уже точно не встретиться и не задать этот вопрос в лицо. К тому же тёмный вполне мог прочесть её мысли, и они бы ему не понравились. Бог вдруг провёл когтем по её коже и погрузил свою разлагающуюся ладонь в её живот, но жуткой боли Лэйн не почувствовала. Намотав остатки чёрной жижи на палец, он вдруг задрал голову, а путы из его тьмы пришли в движение на коже. Лик Шепфамалума был поистине тошнотворным, он гнил заживо. Дырявый облезлый язык, который успел побывать внутри неё, прошелся по когтистому пальцу, по-звериному голодно слизывая последние капли грехов. «Да… он не красавец», — мрачно подумала Лэйн, вспоминая кожу отродий, которую Ян пришивает к своей… и Бориса со следами заражения на половине лица, пытавшегося её поцеловать. Тому Лэйн всадила нож в спину, и он умер прямо на ней. Злые мысли заставили улыбнуться, а воображение мигом нарисовало на месте Романова хрипящего в предсмертной агонии Шепфамалума. Она не испытала брезгливости или должного омерзения, лишь очередное любопытство: Что с ним произошло? Почему он так выглядит? — Одри не солгала, говоря, что в тебе много тьмы, — он снова плотоядно облизнулся, явно, довольный. — Тёмная мессия, несущая Свет людям. Какая ирония. Тьма отпустила её и отступила к хозяину, знаменуя конец трапезы. Но Лэйн не двигалась, продолжая открыто и с интересом наблюдать за Шепфамалумом. Он преображался: на местах отпавшей кожи появлялась новая, что была крепче и твёрже предыдущей. Мышцы крепли, очерчивались рельефом, по телу змеились сосуды и вены, в которых вместо крови тёк жидкий огонь, что заливал и глазницы. Шепфамалум стал сильнее, насытившись грехами, а Лэйн ощущала себя чистой и живой. Продуктивный обмен. Бог вправду был выше любого человека, но в остальном мало чем отличался. Сухой, жилистый, его фигура имела типичные для мужчины пропорции. Но ноги скрывала длинная набедренная повязка. — Можно задать вопрос? — Лэйн осторожно приподнялась, стараясь прикрыться руками, но он не обращал внимания на её постыдную наготу. — Спрашивай, — велел Шепфамалум, но она только поджала губы, не зная, как сформулировать. Любопытство жгло ладони и кололо сердце, и Лэйн решилась, с опасением глядя на бога. — Наши… встречи всегда будут проходить только так? Она выделила интонацией слово «только», но отказывалась размышлять сейчас о том, что испытала. Это неправильно. Что-то нездоровое, аморальное… Грязное. Но нельзя полностью очиститься, не испачкавшись. Шепфамалум хмыкнул, растянув в ехидной ухмылке бескровные губы, пламя в его глазницах вспыхнуло ярче. Но ответил он, не скрывая насмешки. — Тьма внутри тебя тянется к силе источника, стремится к ней, а это будоражит, неправда ли? Лэйн упрямо поджала губы. Но бог не стал больше мучить ожиданием: — Мне нужны только грехи, которыми ты напитываешься. Твоё слабое ничтожное тело меня не интересует. Как и любое другое. Это удел низших существ, который мне не познать. Она опустила голову, то ли кивнув, то ли в поклоне, испытав при этом смутное подобие облегчения, будто ещё один груз свалился с плеч. А взамен пришли покой и легкость, но лишь на время. Сколько ещё грехов ему нужно? И что будет, когда он целиком восстановится, и потребность в Лэйн отпадет? В попытках спасти и возвеличить человечество, не загнала ли Донован людей в долги, которые им не выплатить?