Сновидец

И он разрыдался: «Отчего же я не могу воспеть какое-нибудь чувство?

Я будто бы слеп был всю жизнь.

Даже не знаю, отчего вы так добры ко мне,

Ведь вокруг столько людей, чьи жизни не потеряны

Так, как моя».

© Tamino — Indigo Night

      Дейрон не всегда был таким. Правда.       Когда-то он был ребёнком. В чём-то даже талантливым, сказал бы кто-то, а если нет — то хотя добрым, или смешным, или легко ладящим с другими. Он хорошо рассказывал истории и мог заставить смеяться даже своего отца, хотя в те времена Мейкар был гораздо более улыбчивым; смог бы этот ребёнок вызвать отцовскую улыбку сейчас? Смог бы Дейрон, останься у него его черты? Его доброта и искренность? Смешливость? Хотя бы какая-нибудь черта, сраные боги, неужели обязательно было отбирать у него всё?       Ребёнок, которым он был когда-то, любил своих младших братьев и сестёр. Возможно, он не был идеальным старшим братом, но он помнит их моменты радости: как они рыбачили в садах Летнего замка с Эйрионом, и небо было нежного персикового оттенка, а гладь пруда — тёмная и таинственная, и лишь изредка там мелькали спины больших пятнистых карпов. «Ну и хвосты у них, — смеялся Эйрион, — совсем как пламя, такие красивые!» Волосы у Эйриона торчали во все стороны, а шея была тонкой, как у цыплёнка, и Дейрон потом вытирал с его лица налипший ил — наощупь он был мягким, как шёлковый, а Эйрион морщил нос и упрашивал его поехать на настоящую рыбалку.       «Мы возьмём с собой отца, Эймона тоже, — перечислял Эйрион, — здорово бы и маму взять с собой, когда она перестанет болеть, да?»       Дейрон помнит, как позже этот мальчик плёл своим сестричкам браслеты и ожерелья — из полупрозрачных опаловых камешков, из золотых бусинок и кожаных шнурков. Как он рассматривал с Эймоном гравюры в старинных книгах и как любил укачивать на руках Эгга, когда тот в очередной раз не давал покоя кормилице своим вздорным характером.       Этот мальчик мог вырасти в хорошего юношу, а после — в достойного мужчину. Стать настоящим наследником Летнего замка и, возможно…       Наступает рассвет, наконец-то, и Дейрон утыкается в подушку, чтобы спрятать слёзы. Зачем это? Но он не может остановиться. Он предал этого ребёнка. Он убил его собственными руками.       Этот мальчик умер, когда увидел свой первый зелёный сон. Он умер, когда увидел во сне себя — таким, каким он станет в конце.       Дейрон никогда не видит в своих снах прошлого и не видит этого мальчика, но наяву, не во сне, представляет его взрослым — наследник Летнего замка, который, возможно, был бы лучшим братом и сыном, рыцарем и лордом, чем когда-либо уготовано стать Дейрону, ведь Дейрон теряет его с каждой ночью всё больше и больше.       Останься, просит он. Вернись, просит он. Я не могу жить так. Не могу оставаться таким. Я хочу…       Но он знает, что это невозможно. Он слишком слаб, слишком напуган. Говорят, он топит своё горе в вине, но если это так — горе, как Железнорождённые, не идёт ко дну, но восстаёт сильнее и крепче, чем раньше. Дейрон смеётся — от пришедшей мысли.       Он не безумен, но и в своём разуме он будто бы лишь гость, а не хозяин.       Иногда он хочет, чтобы рассвет не приходил, а в следующее мгновение — он плачет и скулит, надеясь, что солнце встанет как можно скорее, потому что ему невыносимо страшно оставаться в темноте; ему невыносимо страшно засыпать в одиночку. Иногда Дейрону кажется, что он чувствует всю боль этого мира, а иногда — что он уже давно не чувствует ничего.       Он виноват перед своей семьёй. Он не справился со многими своими ролями. И некоторые моменты, некоторые воспоминания будут преследовать его неотступно до самой его смерти — он знает это.       Опять же, Эйрион. Его лицо, всё в слезах. Ему около тринадцати, и его мать умерла, а старший брат валяется без чувств, весь измазанный кровью. Ему страшно. Когда его брат пьян, он падает — падает так, как будто хочет убиться. Вот и сейчас — он упал на лестнице и его лицо разбито, и Эйрион пытается вытереть кровь, но она всё течёт и течёт из рассечённой брови. Никого нет рядом. Дейрон открывает глаза и смеётся, его язык заплетается, когда он пытается сказать, что всё будет хорошо.       — Нет, — плачет Эйрион, — ничего не будет хорошо. Мама… Где ты был? Она звала тебя. Дейрон, она же звала тебя… А теперь она мертва.       Дейрон качает головой. Она не могла умереть. Он не верит ему и не обнимает его в ответ, когда Эйрион тычется в его грудь, как щенок.       С тех пор он ни разу не видел Эйриона плачущим — или ищущим объятий.       Потом — его мать. Прекрасная Дианна Дейн из Звездопада — он увидел её смерть во сне задолго до того, как она случилась по-настоящему; помнится, наутро он примчался к ней и схватился за её юбки, причитая о том, как звёздное небо обрушилось ему на голову, и небо стало пустым и чёрным, бессмысленным, а она сжала его руки в своих и попросила не бояться. «Иногда звёзды падают, мой дорогой, такова жизнь».       Ему казалось в детстве, что жизнь будет совсем иной, но, видимо, он всё понял неправильно. Ему казалось, что боги подарили ему зелёные сны, сделав их его предназначением… Дав ему возможность спасать. Но он только видел их и совсем ничего не мог исправить. Возможно, дело было даже не в мире и не в богах. В нём.       — Эй, что с тобой? — ворочается под расшитым одеялом его спутница — не из прошлого, в настоящем. Спутанные тёмные волосы падают ей на лицо, и она отводит их рукой. — Почему ты не спишь? Ещё так рано… Ты что, плачешь?       — Что? Нет, конечно. Я просто… мне не спится, милая. Прости, если разбудил.       — Иди сюда.       Девушка обнимает его, зарываясь пальцами в его волосы, прижимает к себе его голову. Она тёплая и живая, в отличие от мертвецов в его снах. И абсолютно обнажённая — когда она кладёт руку Дейрона на свою грудь и он ощущает, как твёрдый сосок упирается в его ладонь, мысли о любых бедах рассеиваются, как утренний туман. Он целует её кожу — её сочувствие действует на него ободряюще. Дейрон правда любит её — как любит каждую, кто спасает его от наступающей ночи.       Он входит в неё, крепко вжимаясь; у неё крепкие руки, мягкие бёдра и живот. Лаская её, Дейрон забывает обо всём и, когда она выгибается ему навстречу, и её грудь ходит вверх-вниз от частого дыхания и громких стонов, он счастлив.       — Почему они не верят тебе? Твоим снам? — спрашивает она после, когда они лежат рядом, тесно прижавшись друг к другу, и это вопрос, который когда-то задавал себе и сам Дейрон. Но те ответы, которые приходят ему в голову сейчас, слишком стыдно произносить вслух.       «Потому что я не достоин их доверия, и я добивался этого не один год».       «Потому что я и сам до конца себе не верю».       «Потому что я не знаю, что значат эти чёртовы сны».       Зелёные сны — всего лишь тени, рождённые его воспалённым рассудком, говорят мейстеры, неверные тени на стене, перевёрнутое отражение чего-то, что может даже не существовать. Он не способен разобраться в том, что они значат.       И ему страшно, если вдруг окажется, что они не значат ничего.       — Они не хотят, — говорит он вместо этого. Дейрон наклоняется и целует её, чтобы она перестала задавать вопросы.