Ледник

Ледники имеют свойство таять. Медленно, плавясь под гнётом обстоятельств, теряя слой за слоем и истекая обжигающими слезами. Истончаясь, утрачивая былое величие, все они рано или поздно дожидаются своего часа, чтобы перейти в качественно новое состояние. Внутренняя ледяная синева, что не видела солнечный свет столетиями, вспыхнет ярким пятном, делая глоток свежего воздуха. И в её треснувшем теле родится что-то незыблемое. Что-то напоминающее оглушительную свободу. Вопрос лишь в том, какие демоны сокрыты внутри заледеневшей хрупкой глыбы. *** Тео расплылся в искренней улыбке, едва завидев Гермиону. Самодовольно хмыкнул, скользя языком по верхней чуть шершавой губе. Мимолетное механическое действие, выдающее внутреннее удовлетворение самим фактом, что она пришла. – Прекрасно выглядишь, – бросил он вместо приветствия. В его неестественно синих глазах плясали озорные черти. Зазывали к себе на дно и ликующе толкали друг друга в бок, предвосхищая долгожданное насыщение. Гермиона села на стул, сдержанно кивая в ответ. Ощутив на себе его пронзительный взгляд, невольно поёжилась, едва ли справляясь с волнением. Она знала, что «прекрасно» – это всё что угодно, но не мешки под глазами, не тусклый взгляд и не эти впалые щёки. – Как всегда великолепна, Грейнджер. Зрачки Гермионы на миг вспыхнули, именно это обращение кольнуло её похлеще раскаленной иглы. Прямо в самое сердце. Она прищурилась вдыхая полной грудью, подняла голову и замерла. Теодор изучал её лицо, сканировал на предмет необходимых ему эмоций. Расслабленная поза Нотта излучала уверенность, словно ему, а отличие от неё, не нужно притворяться глыбой льда. – Зачем пришла? – тягуче протянул он, уже, пожалуй, в сотый раз задавая этот вопрос. Гермиона перешагивала внутренние барьеры, ломая их один за другим. Её неуверенность таяла медленно, но верно, и с каждым разом приходить к нему становилось чуть проще. Чуть легче. – Пришла узнать, как ты, Теодор. Он поднял руки в жесте капитуляции. – Лучше, чем когда-либо. Устроит тебя такой ответ? – Тео, я ведь серьезно. – Тео… – он мечтательно прикрыл глаза, словно услышал благоухание редчайшего цветка. – Ммм… называй меня так почаще, Гермиона. – Нотт. Его плечи картинно упали, и он обиженно нахмурился, вонзая упрёк в её ореховые глаза. – Когда ты приходишь, всё во мне расцветает. Каждая клетка тела. Если бы ты сейчас коснулась меня… Гермиона сглотнула, сцепив руки в замок. По ровной спине прокатился электрический ток, заставляющий нервные окончания плавиться. – Исключено, я здесь лишь затем, чтобы убедиться в надлежащем исполнении тех мер, за которые я рвала глотку. Тео улыбнулся, наслаждаясь контрастом. Правильная, одетая в белоснежную рубашку и строгий костюм Гермиона позволяла себе емкие, но эмоциональные фразы. – Ты не перестаешь меня удивлять, любимая. Гриффиндор головного мозга. Любой другой бы уже хер забил на это дело, но ты неутомима, – Нотт подался вперёд, наслаждаясь последним произнесенным словом и дискомфортом, что оно вызвало. – Мои принципы всегда были превыше чувств. Разве не в этом смысл? – Принципы гуманизма… Забавно, что ты везде пытаешься найти этот самый смысл. Но так ли важно оглядываться на прошлое, бесконечно ковыряться в нём вместо того, чтобы идти дальше? М? Синяя гладь, укрытая пеленой раздражения, подрагивала в такт его словам. Гермиона тихо прошипела, устало качая головой. – Идти дальше? – вкрадчиво, осторожно, с нотками недоверия. Теодор уловил это и одарил её гипнотическим взглядом. – Со мной, – атака была отражена, и уверенность пробилась через барьер напускного безразличия. Теодор был неимоверно красив. Чуть исхудавший, отрастивший волосы, подкачанный и уверенный в себе. Говоривший с ней так, словно неоднократно репетировал каждый жест. Каждую реплику. Он медленно проникал под кожу, бесцеремонно раздвигая ребра и по-хозяйски перекладывал её внутренности, меняя их местами по своему усмотрению. Сжимал в кулаке её сердце, контролируя силу нажима. Гермиона чувствовала его взгляд физически. Задыхалась от воспоминаний, обжигающих всё тело сразу. Нотт попытался обернуть её сомнения в свою пользу и тут же переключился на доверительный тон, успокаивающе растягивая слова. – Разве не поэтому тебя тянет ко мне? – Ты предлагаешь мне… будущее? – она медленно подняла влажный взгляд, чуть сильнее стиснув пальцы. – Нет. Настоящее. Какое уж смогу, – отстраненно парировал Тео. Слой за слоем он сбрасывал напускную театральность и становился чуть уязвимее. Чуть серьезнее. Но взгляд по-прежнему горел ледяным огнем. – Ты даже не спросил как я, Нотт. Ни разу. – Ты же знаешь, мои письма уничтожают без отправления. Гермиона поправила волосы, убрав прядь со лба, пристально уставилась на губы Теодора и постаралась вернуть уверенное звучание собственного голоса. Легкая испарина лизала шею и лоб. – Можешь поинтересоваться сейчас. Нотт метнул резкий взгляд, словно отрезвленный пощечиной. – Я ведь не ошибусь, если скажу, что твоя жизнь уже никогда не будет прежней. Это мне в тебе и нравится – ты не сдаешься. Вопреки здравому смыслу, логике, наплевав на чувства. Ты борешься, и Мерлин знает, ради чего. Смею предположить, твоё сраное благородство – это плевок мне в душу... «Смотри, ничтожество, чего я стою. Я сильнее тебя. Я лучше тебя во всём…» Пусть ты и не говоришь это в открытую и не признаешься сама себе, но я чувствую это в твоем взгляде. Он вновь откинулся на спинку и покачал головой. Гермиона молчала, с сожалением сдвинув брови. – Как ты? – тепло, почти нежно спросил он наконец. Она безразлично пожала плечами, маскируя лёгкую дрожь в голосе холодом. – Мертва. – Звучит как призыв к действию. Я бы мог попытаться оживить тебя. – И как же? – карий прищур лениво пробежался по слизеринской ухмылке. – Ты знаешь как, – Нотт приподнял голову и коснулся своих губ кончиками пальцев, демонстративно задумчиво, но двусмысленно. Затем резко вонзился в неё зрачками. Гермиону обдало жаром. Тело ещё помнило его прикосновения, поцелуи и грубые толчки, когда он зажимал ей рот и кончал в неё, высвобождая измученный и полный облегчения стон. – Так зачем ты продолжаешь приходить, Грейнджер? Гермиона на мгновение зажмурилась, чтобы избавиться от наваждения. Очистить мысли. Сконцентрироваться. – Чтобы убедиться, что ты изолирован от общества. Чтобы крепче спать. Он издал короткий гневный смешок, издевательски кривя лицо. – О да, ты, очевидно, крепко спишь. Зелья не помогают? – Ты забываешься, Теодор. Неотразимая змеиная улыбка скользнула от одного уголка губ до другого. Нотт знал, что только один из них контролирует температуру окружающего пространства. – Ты думаешь обо мне. Каждую ночь. Ты ненавидишь меня, но не в силах устоять перед своими низменными желаниями. В глубине души ты такая же, как я. Я лишь хочу вынуть тебя из такой тошнотворно правильной оболочки, придать необходимую огранку. Выжечь из твоего сердца иллюзии и сентиментальность. Наполнить новым смыслом. Когда ты поймёшь, Гермиона, что представляет из себя этот гнилой мир, ты станешь свободна. А это всё, – провёл рукой Теодор, указывая на все вокруг себя, – условности. Эти стены, эта мораль, магия, в конце концов. – Ты ошибаешься, Нотт, – бесцветно отреагировала она. – Мы не одинаковые. Ни на сикль. Всё, что я испытываю, это жалость и не более. Ты отравлен собственными заблуждениями, и кусаешь руку помощи. – Знаешь, какую форму слабоумия я считаю самой безнадежной? М? – пальцы Тео нервно забегали по коленке, – Не говори мне, что не мечтаешь выколоть мне глаза или придушить своими руками. Благородство, гуманность и вера в человеческое благоразумие – худшие вирусы, какие только можно было подхватить. На кой хер ты вынудила Визенгамот смягчить приговор? – Ты не заслужил поцелуя дементора, Нотт, – сдавленно прошептала Гермиона, не отводя от него глаз. Тео расхохотался, вытер слезинку и снисходительно хмыкнул, опасно наклоняясь вперёд. – Эгоистка. Лишить меня магии и поместить в маггловскую тюрьму – хуже поцелуя дементора. Всегда подозревал, что в извращенности ты даже меня переплюнешь. – Так я смогла бы навещать тебя. – Ну да, ну да, вы, министерские, налаживаете контакт с миром магглов, дипломатия и прочее… А я – твоя подопытная мышь? – любопытство было подпитано почти детским восторгом. – Нет. Ты – безумец, Тео. – Что безумного в том, что я люблю тебя? – хрипло спросил он, забираясь голосом ей куда-то в грудную клетку. Гермиона ощутила отчаяние как свою собственную кожу. Оно стягивало всё её тело, атакуя ледяными покалывающими мурашками. Глаза её приобрели новый, неописуемый оттенок. – Любишь… Что же по-твоему представляет собой любовь? – в изломе брови читалось презрение. – То, что нельзя заслужить, но можно лишь отвоевать – у всего мира, у судьбы, у самого дьявола. Ради любви можно пойти на любые жертвы. – Так ты романтик, Теодор? – холодно усмехнулась она. – Когда-нибудь ты поймёшь. – Сомневаюсь. – Идиотка. Разуй ты, блять, глаза. Кто ещё готов спуститься в ад, чтобы освободить тебя от самой себя? Теодор звучал бескомпромиссно. Он железно верил в свои слова, даже не пытаясь маскировать раздражение. Нотт сгорал в ярости и беспомощности, изо всех сил карабкаясь наверх из ямы, в которую сам же упал. И Гермиона стояла наверху, бесстрастно взирая на его тщетные попытки и слушая скрежет его обломанных ногтей. – Ты болен, Тео. – Тогда почему меня признали вменяемым, Грейнджер? Не ты ли приложила к этому руку? – болезненная тьма исказила его идеальное лицо. – Просто скажи, что тебе жаль. Что раскаиваешься. Что ни дня не прошло, чтобы тебя не мучили угрызения совести, – выдохнула она. – Никто не может трахать тебя. Только я. Слышишь? Слова Нотта утратили магию, но всё ещё резали похлеще сектумсемпры. Гермиона видела, как раздулись его ноздри, как дорожки капилляров в глазах стали ещё более заметными, как он медленно и тяжело дышал, слой за слоем теряя себя. – Я выбрала его, Тео. И всегда выбирала бы только его, а не тебя. Горечь во рту стала нестерпимой, но она заставила себя не расплакаться и собраться с духом. – Каждый раз, приходя сюда, я надеюсь, что ты раскаешься. Осознаешь всю тяжесть содеянного. Хотя бы попытаешься. Нотт остановил её жестом. – Малфой оказался слабаком, не способным защитить свою семью. Гермиона сглотнула, наконец, сдаваясь перед потоком удушающих слёз. Руки дрожали, и всё её существо сжалось в одну-единственную частицу, состоящую из боли. Перед глазами стояла душераздирающая картина – мёртвый Драко в их спальне лежит на полу, а шестилетний Скорпиус кричит и брыкается в руках Теодора. Обездвиженная Гермиона ничего не могла сделать, когда маленькое тельце обмякло и рухнуло где-то возле двери. – Ты – моя. Малфой не имел права касаться тебя. Результат вашей близости – досадная ошибка, которую необходимо было исправить. Перед ней сидел кто-то, лишь отдаленно напоминающий человека. В его присутствии даже кожа покрывалась инеем. Теодор, чья изломанная пустая душа пыталась утолить бездонный голод, выглядел неестественно спокойным. – Я должен был показать тебе свой мир. Что это – ничего не чувствовать. Быть взаперти… Сейчас Гермионе хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть его. Но она стойко выжидала, что он скажет дальше. – Я даже поверить не мог, что способен на любовь. Но ты уничтожила меня, раздавила мой хребет. Я полюбил тебя. И ненавидел за это. Ты должна была стать моей, и, поверь мне, станешь. Теодор воспользовался правом закурить и под внимательным взглядом Гермионы потянулся к зажигалке. Тонкая струйка сигаретного дыма извивалась перед его лицом, тая в воздухе. – Гермиона, твое тело идеально подчиняется мне. Ты хочешь быть растоптанной. Хочешь ощутить полный контроль и власть над собой. И знаешь, что только я могу дать тебе освобождение. Пульс скрежетал в артериях, и отвращение затопило разум бурным ледяным потоком. Стиснув зубы сильнее, Гермиона задышала так глубоко, как только могла. Если бы взгляд мог убить, Тео был бы уже расщеплен. – Скажи, что не хочешь меня, – нагло ухмыльнулся Нотт. Гермиона облизнула сухие губы, глядя в ядовитые синие бездны. Теодор уничтожил её, вырвал сердце и растоптал его. А теперь он отравляет обоих никотином, гипнотизируя её, и вспарывает каждую из её ран, заполняя собой. – Время вышло, миссис Малфой! – в комнату после короткого стука вошёл офицер полиции и недоверчиво взглянул на бледную молодую женщину, губы которой заметно дрожали. – Ещё пять минут, Стивенсон. Прошу вас, – не глядя на него бросила Гермиона. – Мы и так нарушаем правила, позволяя вам общаться без свидетелей. Нотт опасен, и вы невероятно рискуете, оставаясь с ним… – Остолбеней, – резко повернулась Гермиона, обездвиживая представителя правопорядка заклинанием. Нотт оживился, дернувшись вперёд, но наручники были надежно прикованы к столу. От неожиданности сигарета выпала из его рта. Отлевитировав полицейского за дверь, Гермиона запечатала помещение заклинанием и отвернула камеру наблюдения к стене. Движения её были четкими и резкими, а взгляд полностью бесцветным. Теодор в неверии рассмеялся, восторженно впитывая каждый её шаг. – Я знал, любовь моя, ты не разочаровала… – Силенцио, – она наклонилась к нему, упираясь руками в стол. – С меня хватит… Гермиона угрожающе выпрямилась, крепко сжимая палочку. – Сейчас слушать будешь ты. Наручники Теодора треснули, когда его руки распростерлись в разные стороны, и Нотт отлетел к стене. Стол же с грохотом перевернулся и разломился на части. – Ты хочешь знать, почему я отмазала тебя от Азкабана. Почему я прихожу к тебе уже полтора года каждый месяц. Смотри внимательно, Теодор. Она медленно двинулась к нему, излучая невероятную разрушительную силу. Кто-то принялся дергать дверную ручку, пытаясь вломиться в комнату для допросов. – Миссис Малфой! Немедленно откройте! Что там у вас происходит!!! Гермиона фыркнула, заглушая звук и бесстрастно шагнула вперёд. Нотт не мог пошевелиться, но ощущал каждое её прикосновение, с содроганием ожидая следующий её ход. – В Азкабане до тебя невозможно будет добраться. И почти год я доказывала магглам, что мне можно доверять. Чтобы они перестали меня досматривать и пустили к тебе без свидетелей. Туда, где ты будешь беспомощен. Тео мысленно улыбался. Величественная власть хрупкой женщины, потерявшей всё, заводила его. Именно он стал тем, ради кого она нарушит Статут. Удовольствие прокатилось внутри тела, когда она воткнула палочку ему в горло. – Больше ни секунды не желаю слышать тебя. Я же сказала тебе, что мертва. Ломать уже нечего, Тео. Глаза в глаза. Сладкая опьяняющая месть пустила корни внутри Гермионы. Она отложила палочку и вынула из внутреннего кармана нож, чтобы высечь из монолитной глыбы льда статую, изображающую раскаяние. Теодор горел от боли, не в силах сопротивляться, и истекал кровью всё сильнее, принимая лезвие по самую рукоять. Она вонзалась в него с той же маниакальной настойчивостью, с какой он вонзал в неё член, пока её любимые остывали на полу спальни. – Не-на-ви-жу… – шептала Гермиона, превращая Нотта в кровавое месиво. Спустя пятнадцать минут она, обессиленная, упала на колени и отменила все заклинания, рыдая в голос. *** В Азкабане она снова и снова прокручивала в памяти этот день, ожидая поцелуя дементора. Гермиона не знала, когда именно приговор будет приведен в исполнение. Но была уверена, что это, наконец, освободит её от преследующей во снах ледяной синей бездны. И что она когда-нибудь воссоединится с Драко и Скорпиусом.