Второе дыхание

Илья подскочил в холодном поту среди ночи. Ему приснился отвратительный сон. В нём он вновь был на льду, вновь падал с четверных, вновь, пересиливая себя, вставал и продолжал катать, вновь слышал какофонию звуков с трибун. Вновь ощущал собственную ничтожность. Сидя на кровати, Малинин попытался найти глазами часы. Нашёл. Только толку от этого было мало. Картинка перед ним расплывалась, не складывалась во что-то цельное, как бы он ни старался сфокусировать взгляд на табло с цифрами. Тяжело. Куда себя деть? В груди больно. Больно так, что хочется кричать. А сил нет. Не получается. Никак. Сложно даже попросту сделать вдох. Ему, кажется, даже хуже, чем в день провала. Полная беспомощность. Почему? Илья думал, что всё позади. Думал, что смог отпустить болезненную неудачу. Однако это было большим заблуждением. Организм несколько дней почти не подавал признаков тревоги, страха, подавленности, но где-то глубоко внутри Малинина по-прежнему одолевало что-то тяжёлое, давящее. С приближением показательных выступлений оно вылилось наружу во всей своей полноте. Илья боялся. И не мог себя обманывать, ведь это казалось чем-то совершенно очевидным. Теперь все будут ждать реабилитации Малинина. Надеяться, что он покажет себя в лучшем свете уже совсем скоро, докажет миру и себе... Да что доказывать? Сейчас Илья решительным счётом не хотел ничего. Снова. Ладно, хотел. Дышать. Он непроизвольно сжал ткань футболки в районе груди. В его ушах противно звенело. Глаза Малинина прилипли к одной точке и выглядели стеклянными. Илья пробовал успокоить себя мыслями о приятном. Вспоминал о конфетах, прогулках, шоппинге, объятиях, поцелуях, любимом мультфильме... Любимом мультфильме. Они с Петей смотрели «Как приручить дракона». Сегодня смотрели. Перед сном. Значит... Малинин резко повернул голову в сторону и практически беззвучно всхлипнул, увидев лежащего рядом Петра. По телу Ильи прокатилось облегчение. Малинин потянул руку к чужому плечу, но остановился, когда Гуменник внезапно подал голос сам: – Илья? Что случилось? В темноте и с этой плывущей картинкой американец не сумел заметить, что Пётр уже раскрыл глаза. Они были полны волнения, непонимания, даже страха. А Малинин молчал. Разумеется, это лишь прибавляло Гуменнику беспокойства. – Ты чего? Эй, – Пётр уселся около Ильи и предпринял попытку разглядеть чужое лицо получше. – Илья, ты меня слышишь? Американец коротко кивнул не в силах ответить словами. А потом ощутил, что по щеке течёт небольшая предательская слеза. Ну нет, ну зачем? Плакать перед Гуменником точно не входило в его планы. Илья всё же попробовал выдавить из себя что-то в оправдание, но это закончилось лишь новым негромким всхлипом. – Дыши ртом, – скомандовал нейтральный фигурист, накрывая своею рукой чужую, чтобы та перестала сжимать ткань футболки. – Всё хорошо, спокойно. Ты не один. Я тут, с тобой. Малинин опустил руку и, послушавшись, приоткрыл рот с целью привести дыхание в норму. Пётр начал успокаивающе поглаживать американца по спине. Длилась процедура не так уж и долго, но для Ильи скорость секунд уменьшилась. Ему казалось, что он делает вдохи целую вечность. Зато делал он их точно не зря. Совет Гуменника помог Малинину улучшить ситуацию. Как только у Ильи появилась возможность говорить, он едва слышно пробормотал: – Мне страшно. Это вырвалось из его рта быстрее, чем он успел подумать. Что ж, прошлого не воротить. Жизнь не игра, в которой можно сохраниться и изменить выбор. Теперь Малинину придётся объяснять, что его пугает. Впрочем, Пётр и без этого заявления, вероятно, докопался бы до правды. – В чём дело? Расскажи мне, – попросил нейтральный фигурист без излишнего напора, боясь давить на только приходящего в себя Илью. Малинин несмело поднял взгляд на собеседника. Картинка, к счастью, уже стала чётче. – Я могу не справиться снова, – на выдохе произнёс Илья. – На показательных. И что тогда? I'm feeling anxious again. Не хочу, Петь, не хочу... Если я провалюсь... Американец не договорил. Его заставило замолчать чужое прикосновение к щеке. Гуменник бережно утирал мокрую дорожку. – Ты справишься, Илья. А если нет, ошибаться всё ещё не стыдно. Ты любишь лёд, тебе нравится кататься, ведь так? Просто расслабься и получай удовольствие от процесса. Малинин, борясь с новой порцией подступающих слёз, крепко обнял Петра. Тот ответил тем же. – Я буду смотреть на тебя с трибун, – продолжил Гуменник. – И ты на меня смотри, если почувствуешь себя плохо. Не сомневайся, что я искренне верю в твой успех. И выкидывай из головы все свои переживания. Они мешают сосредоточиться. – Чем я тебя заслужил? – шёпотом проговорил Илья куда-то в чужое плечо. – А я тебя чем? Малинин вдруг поднял голову, снова посмотрел на Гуменника и, выдержав небольшую паузу, проговорил: – Правильно ли это вообще? – Что именно? – Ну... Возможно ли влюбиться, когда знаешь человека всего несколько дней? – Мы знаем друг друга дольше. – Раньше мы так не общались! Пётр слабо улыбнулся и потрепал Малинина по светлым волосам. – Если мы влюбились, значит, возможно. Чего только в жизни не случается, а? Никогда не предугадаешь, как распорядится твоё сердце, – рассудил по обыкновению спокойно и размеренно нейтральный фигурист. – Я счастлив рядом с тобой. – Я тоже. – Вопрос исчерпан? Илья потянулся к губам напротив и оставил на них кроткий поцелуй. – Наверное. Гуменник призадумался и продолжил диалог лишь через несколько секунд: – Помнишь, как мы впервые встретились на юниорском чемпионате? – Помню. Я тебя тогда считал очень крутым. – Сейчас уже не считаешь? Илья усмехнулся и прижался к Петру посильнее. – Нет, с того момента ничего не изменилось. Нейтральный фигурист осторожно отпустил Малинина, чтобы улечься на спину. Тот, в свою очередь, не сопротивлялся, пусть и не желал разрывать объятия. – Иди сюда, – позвал Гуменник, слегка вытянув руку вперёд. Илья среагировал мгновенно. Вскоре его голова оказалась на груди у Петра. Они пролежали в тишине какое-то время, просто наслаждаясь присутствием друг друга. Паника Малинина отступала всё больше с каждой минутой. Его расслаблял стук чужого сердца под ухом. Он даже зевнул один раз неожиданно для самого себя. – Разве в США не ходят по дому в обуви? – поинтересовался Пётр, глядя в потолок. Илья удивлённо проморгался от поступившего вопроса. – Ходят. – А ты разуваешься. И меня заставляешь. – Во-первых, я не дома, – Малинин глянул на Гуменника, чуть приподнявшись. – Во-вторых, даже там я часто хожу без обуви. В-третьих, тебе ли, русскому, жаловаться? Пётр провёл ладонью по чужим лопаткам значительно медленнее, чем во все прошлые разы. – Я не жалуюсь. Просто только сейчас пришёл к мысли об этом. Илья слегка приподнял уголки губ и вернул голову на прежнее место, буркнув: – А лучше бы спал. – Тебе тоже следовало бы. – Меня отвлекают твои вопросы про обувь. – Больше никакой обуви. Я умолкаю. Поцеловав Петра в ключицу, Малинин прикрыл глаза. В США его главной терапией являлись кошки. На олимпиаду их, естественно, не протащишь. Сначала это ужасно огорчало. А потом появился Гуменник. Он справился с утешением Ильи не хуже Мисти и Миу Миу. Теперь главное, чтобы последние не обижались на наличие нового психолога. – Петь. – М? – Спасибо, что ты есть. Гуменник раскрыл глаза пошире, продолжая смотреть наверх. – И тебе спасибо. Малинин уснул скоро. Подобно маленькому ребёнку после истерики. А Пётр чуть позднее. Ему нужно было убедиться в том, что Илья снова провалился в сон.