Чистокровный состав (почти)

Два дня до начала учебного года растянулись странно, как будто время решило не идти вперёд, а задержаться где-то между «это уже произошло» и «я сделаю вид, что ничего не было», и Гермиона с удивлением ловила себя на том, что в этих двух днях слишком много пространства для мыслей, и почти нет пространства для реальности, потому что реальность — это столкновение, а мысли — это возможность отложить его ещё на чуть-чуть. Она просыпалась рано, раньше, чем нужно, как будто организм сам пытался вернуть привычную структуру, в которой есть расписание, задачи, смысл, и сразу же хваталась за книги, за заметки, за любые тексты, которые можно было читать, перечитывать, конспектировать, потому что в этом было спасение — в чётких строчках, в логике, в том, что не меняется от настроения и не зависит от чужого взгляда. Библиотека стала её убежищем быстрее, чем она сама это осознала, потому что там всё было на своих местах, там не было случайных прикосновений, не было взглядов, не было этого странного, почти физического напряжения, которое возникало каждый раз, когда она позволяла себе вспомнить, как он стоял слишком близко, как говорил слишком спокойно, как будто всё происходящее — это не случайность, а естественное продолжение чего-то, что он уже принял. «Это просто эффект среды», — говорила она себе, листая страницы и даже не всегда понимая, что читает, потому что текст становился фоном, а мысли — громче, и она снова возвращалась к тому же самому, прокручивая вечер по деталям, как будто если разобрать его на части, можно будет найти точку, в которой всё перестаёт быть значимым. Музыка. Алкоголь. Толпа. Тактильность. Да, конечно. Любой нормальный человек в такой обстановке мог бы… отреагировать. Это не чувство. Это реакция. Это не «что-то настоящее». Это совпадение факторов. Она почти убеждала себя. Почти. Потому что каждый раз, когда она доходила до этого «почти», внутри возникало то самое тихое, но настойчивое ощущение, которое не соглашалось, которое не поддавалось логике, которое возвращало не события, а ощущение — его голос у самого уха, его паузы, его взгляд, в котором не было ни давления, ни игры, только спокойная включённость, от которой было сложнее всего отмахнуться. — Это не может быть настоящим, — тихо говорила она себе, сидя за столом у окна, где свет падал ровно и спокойно, как будто напоминая, что мир всё ещё стабилен, что всё под контролем, что ничего не изменилось. Но изменилось. И она это знала. Просто не хотела признавать. Иногда она уходила из библиотеки и начинала просто ходить по кампусу, по дорожкам, которые ещё не были заполнены студентами, по тихим уголкам, где можно было идти долго, не встречая никого знакомого, и в этом движении было что-то успокаивающее, потому что пока она шла — ей не нужно было останавливаться и смотреть правде в глаза. «Это не моя история», — думала она, глядя на аккуратные здания, на зелёные газоны, на воду, которая отражала небо так спокойно, как будто в этом месте вообще не существует хаоса. «Это не про меня». «Это не про него». «Это просто… ошибка». И тут же — почти автоматически — мысль возвращалась к нему, как будто обходя все попытки её остановить. Малфой. И вместе с именем возвращалось всё, что она пыталась разложить и обесценить. Его спокойствие. Его уверенность. Его «мне нравится». Слишком простое. Слишком честное. И от этого слишком… невыносимое. Она резко отворачивалась от этих мыслей, буквально физически, как будто можно было повернуть голову и вместе с этим отвернуться от всего, что произошло, и возвращалась к плану, потому что план — это всегда спасение. Учёба. Расписание. Занятия. Нагрузка. «Когда начнётся учёба, всё станет на свои места», — говорила она себе, и в этом было почти облегчение, потому что учёба — это структура, это занятость, это возможность не думать, не чувствовать, не сталкиваться. «Мы будем меньше пересекаться». «Я буду занята». «Я просто… не буду с ним пересекаться». Это звучало логично. Даже убедительно. Почти как решение. И каждый раз, когда она доходила до этого вывода, внутри появлялось краткое, почти незаметное облегчение, как будто она действительно нашла выход. Почти. Потому что за этим сразу же приходил следующий слой. «А если пересечёмся?» «А если он… подойдёт?» «А если он сделает вид, что ничего не было?» И вот здесь становилось особенно неприятно, потому что любой из вариантов казался плохим, и ни один не давал ощущения устойчивости. Если он будет вести себя как будто ничего не произошло — значит, для него это действительно ничего не значит. Если не будет — значит, это что-то значит. И оба варианта пугали. Она останавливалась, глубоко вдыхала, пыталась вернуть себе ту самую внутреннюю ясность, которая всегда была её сильной стороной, но сейчас эта ясность как будто ускользала, потому что дело было не в фактах, а в переживании, а с ним она не привыкла работать. «Это просто место», — снова пыталась она. «Это какое-то странное место». «Здесь всё… усиливается». «Это не я». Но даже эта мысль звучала неубедительно, потому что она слишком хорошо знала себя, чтобы поверить, что это «не она». Это была она. Просто… без привычного контроля. И это пугало больше всего. Вечером второго дня она снова сидела у окна, с книгой, которую читала уже, кажется, в третий раз, не запоминая ни строчки, и ловила себя на том, что снова возвращается к тому же самому месту в памяти, как будто внутри есть какая-то точка, от которой невозможно оторваться. «Я просто избегаю», — вдруг ясно подумала она, и это было почти неприятно признать, потому что это звучало слишком точно. Не «разбираюсь». Не «анализирую». Избегаю. И это слово повисло в голове чуть дольше, чем остальные. Потому что если это избегание — значит, есть от чего. И значит, это всё-таки важно. Она закрыла книгу. Медленно. И на секунду просто осталась сидеть в тишине, без текста, без оправданий, без попытки объяснить. И в этой тишине вдруг стало ясно одно. Она не убежала от него. Она убежала от того, что почувствовала рядом с ним. И это было гораздо сложнее игнорировать.