Чистокровный состав (почти)

Гостиная встречает их шумом — не просто разговором, а именно тем живым, тёплым, слегка хаотичным гулом, в котором перемешаны голоса, смех, перебивающие друг друга реплики и какие-то обрывки чужих историй, и в который они входят почти одновременно, и этого оказывается достаточно, чтобы внутри этого пространства что-то едва заметно, но очень ощутимо сместилось, как будто кто-то невидимый повернул ручку громкости не вниз, а в сторону, и теперь всё звучит иначе. Кто-то первым замечает, конечно, это Тео, он всегда замечает первым всё, что может закончиться скандалом, романом или хотя бы достойным вечерним развлечением, потом — Пэнси, потому что Пэнси замечает всё, что потенциально может стать интересным, потом уже остальные, и тишина, конечно, не наступает, нет, но становится другой — внимательной, чуть натянутой, с этим характерным ощущением, когда все вроде бы продолжают делать то же самое, но уже смотрят. — О-о-о, — тянет Тео с таким выражением лица, как будто ему только что подарили лучший вечер в его жизни, он лениво откидывается на спинку дивана, закидывает руку за голову и оглядывает их обоих с преувеличенной неторопливостью, — а вот и наши пропавшие, я уже начал переживать, Малфой, ты обычно не задерживаешься так надолго без объяснений, сарказма и общего ощущения, что тебе здесь всё принадлежит. — Мы уже начали думать, что вы… — Пэнси делает паузу, театрально поднимает бровь и даже слегка наклоняется вперёд, будто сейчас поделится чем-то очень важным, — ну, знаешь. — Пэнси, — спокойно, почти лениво перебивает её Дафна, но в голосе уже слышится интерес, — ты сейчас слишком мягко формулируешь, это на тебя не похоже, мне даже немного тревожно. — Да я вообще сегодня добрая, — пожимает плечами Пэнси, но взгляд у неё при этом скользит с Гермионы на Драко и обратно слишком внимательно, слишком цепко, — решила дать вам шанс самим признаться. — В чём? — лениво отзывается Драко, но он уже садится, уже занимает пространство так, будто ему здесь принадлежит всё, включая разговор. — О, не знаю, — Тео тут же подхватывает, подаваясь вперёд, — в том, почему вы выглядите так, будто у вас был очень содержательный вечер, и я сейчас стараюсь не завидовать. — Тео, — сухо произносит Блейз, не отрывая взгляда от бокала, — ты сейчас звучишь как человек, который никогда в жизни не имел содержательных вечеров и теперь собирает сведения по косвенным признакам. — Зависть — плохое качество, — мгновенно парирует тот. Гермиона проходит вперёд, как будто всё это вообще не про неё, как будто она просто оказалась здесь случайно, садится в кресло с той самой аккуратной, почти демонстративной спокойностью, которая всегда появляется у людей, когда они слишком хорошо понимают, что на них смотрят. Драко задерживается на секунду, ровно настолько, чтобы оценить комнату, реакцию и, возможно, уровень собственного терпения, и затем идёт следом. И садится рядом. Слишком рядом. — Что, Грейнджер, — лениво произносит он, откидываясь назад и вытягивая ноги так, что они почти касаются её, — любишь оставлять людей в… незавершённом состоянии или это у тебя был разовый приступ педагогического метода? Она поворачивает голову к нему медленно, и в её взгляде нет ни растерянности, ни смущения, только то самое спокойствие с очень тонкой, очень опасной остротой, которое после двадцать первой комнаты стало другим — более знающим, более личным, более точным. — Я? — она чуть склоняет голову. — Насколько я помню, это не я решила, что на сегодня всё. Уголок его рта едва заметно дёргается, но на этот раз это уже больше похоже на удовольствие, чем на раздражение, как будто он слишком хорошо помнит каждую секунду, чтобы сейчас действительно притворяться задетым. — Нет, — лениво отвечает он, не отводя от неё взгляда, — ты просто очень старательно делала вид, что тебе и этого хватит. Она выдерживает его взгляд и отвечает уже мягче, но именно поэтому ещё опаснее: — А ты, я смотрю, до сих пор недоволен качеством проделанной работы. И вот тут он наконец усмехается по-настоящему, чуть шире, чуть теплее, с тем самым невозможно самодовольным выражением лица, за которое его в приличном обществе давно стоило бы придушить. — О-о-о, Грейнджер, — тянет он тихо, с откровенным, почти неприличным удовольствием, — да ты даже не представляешь, насколько я доволен. Короткая пауза. — Сто очков Гриффиндору за старание. Тео мгновенно замирает и переводит взгляд с одного на другого с таким лицом, будто сейчас либо умрёт от счастья, либо полезет под стол, чтобы отсмеяться без свидетелей. — Нет, подождите, — заявляет он, — нет, я официально требую расшифровку, потому что вы сейчас явно разговариваете о чём-то таком, чего мне не рассказывали, а я этого не люблю. Блейз, не поднимая глаз от бокала, только вздыхает: — Тео, смирись, у них уже какой-то свой факультатив. — И, судя по интонациям, очень практический, — задумчиво добавляет Пэнси. — Я бы даже сказала, с отличной успеваемостью, — спокойно вставляет Дафна. Гермиона, к счастью для себя, не смотрит ни на кого, кроме Драко, потому что если она сейчас переведёт взгляд на Пэнси, то либо начнёт смеяться, либо кого-нибудь убьёт. — Мне начинает казаться, что вы все слишком много себе позволяете, — говорит она с той ровной сухостью, за которой уже слышится смех. — Нет, — возражает Тео, — это вы двое слишком много себе позволяете, а мы страдаем в неведении. — Говори за себя, — лениво вставляет Драко. — Я, между прочим, говорю за всю комнату, — важно кивает Тео, — потому что кто-то должен это делать, пока вы двое играете в “мы вообще не понимаем, о чём речь”. — Мы и не понимаем, — спокойно говорит Гермиона. — Конечно, — одновременно с ней произносит Драко. И на секунду становится слишком очевидно, что понимают они как раз слишком хорошо. Пэнси тихо смеётся, прикрывая губы рукой. — Мне больше всего нравится, как вы оба делаете вид, что это совершенно обычный разговор. — А это не обычный? — невинно уточняет Гермиона. — О, нет, — Пэнси качает головой, — обычные разговоры не сопровождаются таким… Она делает неопределённый жест в воздухе. — Каким? — спокойно спрашивает Драко. Пэнси смотрит на него. И улыбается. — Таким. Пауза. Тео не выдерживает первым. — Господи, да скажи уже “напряжением”, мы все взрослые люди, по крайней мере биологически. — Говори за себя, — лениво отзывается Драко. — Я и говорю за всех, — важно кивает Тео, — потому что кто-то должен это делать, пока вы двое сидите рядом так, будто случайно оказались в одном и том же метре пространства. — Мы и сидим случайно, — спокойно говорит Гермиона. — Конечно, — одновременно с ней произносит Драко. И вот тут уже даже Блейз не выдерживает и тихо смеётся в бокал. — Нет, всё, я больше не могу, — заявляет он. — Если ещё чуть-чуть, я начну вам аплодировать. Дафна всё это время молчит, но наблюдает очень внимательно, и в какой-то момент чуть наклоняет голову, как будто собирает картинку целиком. — Ладно, — вдруг говорит она, — мне уже даже интересно, кто из вас сорвётся первым. — Тео, — мгновенно отвечает Пэнси. — Это нечестно, — возмущается он. — Я вообще здесь жертва обстоятельств. — Ты здесь режиссёр, сценарист и главный источник обстоятельств, — сухо напоминает Блейз. — Ладно, — хлопает в ладони Блейз, не выдерживая этого нарастающего цирка, — раз уж все в сборе, давайте играть, пока вы окончательно не решили устроить здесь сцену, а я не начал брать деньги за лучшие места. — Мы? — почти одновременно произносят Драко и Гермиона. Тео громко смеётся. — Всё, я в восторге, — заявляет он, — это лучший вечер за последнее время, а мы ещё даже не начали.

***

Пол раскладывают быстро, с тем особенным шумом, который всегда возникает, когда компания взрослых людей внезапно решает заняться чем-то настолько нелепым, что это уже автоматически обещает быть прекрасным, Тео тут же падает на пол возле стрелки с выражением лица человека, которому наконец-то выдали официальный инструмент для чужого унижения, Пэнси устраивается поудобнее, уже заранее готовая смеяться так, будто лично инвестировала в этот вечер, Блейз поднимает бокал повыше, как зритель, который не только занял лучшие места, но и внутренне смирился с тем, что теперь у него будет материал для шантажа на ближайшие полгода, а Дафна, как и положено Дафне, ничего не комментирует сразу, только наблюдает, и именно от этого у всех вокруг возникает стойкое ощущение, что она потом скажет что-нибудь одно, но настолько точное, что лучше бы не говорила. — Я кручу, — объявляет Тео с такой гордостью, будто только что унаследовал трон, дипломатическую миссию и право решать чужие судьбы в одном флаконе. — Это звучит как угроза, — сухо замечает Блейз. — Это и есть угроза, — с удовольствием подтверждает Тео. — Причём честная, открытая и, что особенно приятно, абсолютно законная. — Тео, у тебя никогда не бывает ничего абсолютно законного, — лениво вставляет Пэнси. — Неправда, — возражает он, уже кладя пальцы на стрелку. — Иногда у меня незаконно только намерение. Гермиона становится на круги первой, выпрямляется так, будто это не магловская игра, а финальный этап какого-то унизительного отбора на выживание, который она всё равно собирается пройти с идеальной осанкой и внутренним достоинством, и именно это уже само по себе смешит всех сильнее, чем должно, потому что твистер вообще не про достоинство, а про то, как очень красивые люди внезапно превращаются в спутанный ком из конечностей, упрямства и сожалений. Драко встаёт рядом, чуть сбоку, чуть ближе, чем необходимо, но уже так, что между ними почти нет безопасного расстояния, и Пэнси, глядя на это, уже заранее прикрывает рот рукой. — Всё, — шепчет она Блейзу. — Он даже встать нормально не смог, уже жульничает. — Нет, — так же тихо отвечает Блейз. — Это ещё не жульничество. Это разминка перед жульничеством. — Начинаем, — тянет Тео и крутит стрелку с таким удовольствием, что Гермиона на секунду начинает подозревать: всё это было затеяно именно ради этой секунды. Стрелка крутится, все зачем-то следят за ней так серьёзно, будто сейчас она укажет не цвет, а имя будущего министра магии. — Левая рука на красное! Они двигаются почти одновременно, и уже в этом первом движении возникает та самая неловкость, которая на самом деле совершенно не неловкость, потому что их руки оказываются слишком близко, пальцы почти касаются, Гермиона на долю секунды задерживается, будто проверяет траекторию, а потом всё-таки ставит руку аккуратно, ровно, с этой своей почти раздражающей собранностью, как будто вокруг не компания людей, которые вот-вот умрут от смеха, а экзаменационная комиссия. — Отличное начало, — комментирует Пэнси, наблюдая с явным удовольствием. — Ещё даже никто не упал, а мне уже нравится. — Подожди, — говорит Тео. — Я настроен оптимистично. — Правая нога на зелёное! Теперь им приходится сместиться, и расстояние между ними сокращается ещё сильнее, почти до невозможного, потому что твистер, как выясняется, был придуман не для игры, а для систематического разрушения чужих личных границ под видом безобидного магловского досуга, и именно в этот момент Драко делает это впервые, слишком точно, чтобы это было случайностью, слишком легко, чтобы это можно было сразу поймать, лёгкое касание, едва заметное, но ровно там, где не надо. Гермиона замирает на долю секунды. Поднимает взгляд. Он уже смотрит на неё. Спокойно. С той самой лёгкой, почти ленивой невинностью, за которой она теперь слишком хорошо знает, что скрывается. — Всё в порядке? — спрашивает он тихо, почти заботливо, и от этой фальшивой заботливости хочется одновременно возмутиться и почему-то ещё сильнее выпрямиться. Она выдыхает. — Более чем. — О, мне нравится, как это звучит, — вставляет Тео, у которого от счастья, кажется, уже блестят глаза. — Продолжим. — Тео, ты сейчас похож на человека, который получает удовольствие слишком специфического рода, — замечает Дафна. — Это не удовольствие, — с достоинством отвечает он. — Это наблюдение за человеческой природой. — Нет, — лениво говорит Блейз, — это твоя старая страсть к чужим катастрофам в красивой упаковке. Стрелка снова крутится. — Правая рука на жёлтое! Теперь им приходится наклониться сильнее, и положение становится почти абсурдным, неудобным, тесным, слишком близким, и Гермиона вдруг очень отчётливо чувствует, как её равновесие начинает зависеть не только от неё, но и от него, от того, как он стоит, как двигается, как дышит рядом, как невыносимо спокойно продолжает делать вид, что вообще ни при чём. И он, разумеется, снова это делает, не торопясь, не резко, но так, что её тело реагирует раньше, чем она успевает это скрыть. Её дыхание сбивается. Чуть. Но достаточно. — Грейнджер, — тихо, только для неё, произносит он, — ты же говорила, что прекрасно справляешься. Она резко поворачивает к нему голову. — Малфой… — Что? — он чуть наклоняется ближе, как будто не расслышал, но на самом деле просто сокращает расстояние ещё сильнее и делает это с такой бесстыдной естественностью, будто имеет на это все права мира. — Левая нога на чёрное! Гермиона двигается быстрее, чем нужно, слишком резко, потому что если она сейчас на секунду задумается о том, где именно он сейчас находится и что именно делает, она либо сорвётся со смеха, либо убьёт его прямо на этом несчастном коврике, и в этом резком движении она почти теряет равновесие. Он ловит. Конечно ловит. Рука на талии — уверенно, спокойно, без лишних движений, но слишком долго, чтобы это было просто поддержкой, и Пэнси, увидев это, буквально сгибается пополам, ещё не смеясь, а уже задыхаясь от предвкушения. — Осторожнее, — говорит он уже громче, с лёгкой усмешкой, и это звучит отвратительно невинно. — Малфой, — выдыхает она сквозь зубы, и в этом уже нет прежнего спокойствия, только очень живое обещание расправы, — убери руки. — Я тебя держу, — невинно отвечает он. — Я не просила. — Но ты не отказалась, — почти шёпотом. Тео уже не просто смеётся, он откровенно наслаждается происходящим так, будто нашёл своё истинное призвание. — Я сейчас умру, — заявляет он. — Если вы ещё чуть-чуть продолжите, я даже не буду жалеть, я уйду счастливым человеком. — Ты и так ни о чём никогда не жалеешь, — лениво бросает Блейз. — Неправда, — возражает Тео. — О тех двух жёлтых ботинках в семнадцать лет я иногда всё-таки думаю с болью. — Мы тоже, — мрачно говорит Дафна. — Правая нога на жёлтое! Теперь они практически переплетены, и игра окончательно перестаёт быть игрой, превращаясь в какой-то странный, почти интимный баланс, где любое движение требует контакта, где невозможно не касаться, невозможно не чувствовать, невозможно не понимать, что Драко сейчас пользуется этой ситуацией с такой спокойной, такой наглой, такой идеально выверенной бессовестностью, что это уже почти искусство. Гермиона сжимает губы, пытается держаться, пытается сохранить контроль, пытается хотя бы внешне не дать всем остальным увидеть, что он вытворяет, но её плечи уже напряжены, дыхание уже неравномерное, и она слишком хорошо понимает, что это всё намеренно. И он знает, что она понимает. И всё равно продолжает. — Малфой, — ещё тише, почти предупреждение. — Что? — так же тихо, и в его голосе уже слышится улыбка. Ещё одно движение. Ещё одно касание. Точное. Выверенное. Откровенно преступное по своей бесстыдной аккуратности. И в этот момент она не выдерживает. — Да хватит уже! Тишина падает резко. На секунду. А потом комната взрывается. Смехом. Громким. Живым. Совершенно неудержимым. Тео буквально сгибается пополам. — Я же говорил! Я же говорил, что он не выдержит, я просто знал, что он превратит это в личное хобби! Пэнси закрывает лицо руками. — Боже, это лучшее, что я видела за последние месяцы, нет, серьёзно, кто-нибудь остановите меня, я сейчас расплачусь. Блейз качает головой, усмехаясь так довольно, будто лично приложил руку к созданию этой катастрофы. — Малфой, ты отвратителен. — Я эффективен, — спокойно поправляет тот, даже не пытаясь сделать вид, что ему хотя бы немного стыдно. Гермиона смотрит на него. И в её взгляде — такая восхитительная смесь раздражения, жара, напряжения и чего-то ещё, что она, конечно, ни за что не собирается озвучивать вслух, особенно в этой компании шакалов. — Ты невозможен. Он чуть склоняет голову. — Но ты всё ещё здесь. Пауза. И в этот раз никто не смеётся сразу. Потому что в этом уже есть что-то другое. Тео, разумеется, первым отказывается терпеть в комнате хоть секунду настоящей романтики без немедленного вмешательства. — Всё, — заявляет он, вытирая глаза. — Я запрещаю вам двоим так смотреть друг на друга без лицензии. Продолжаем, иначе мне придётся признать, что у этого вечера есть ещё и чувства, а я к такому не готов. — Ты ни к чему в своей жизни не готов, — замечает Пэнси. — Именно поэтому я так хорошо адаптируюсь, — отвечает он. Блейз приподнимает бокал. — Предлагаю официально зафиксировать: Гермиона ещё не убила Малфоя, Малфой ещё не рухнул с коврика от самодовольства, а Тео уже считает этот вечер одним из лучших в своей жизни. — Не одним из, — поправляет Тео. — Лучшим. До сих пор лучшим. Дафна чуть наклоняет голову, переводит взгляд с одного на другого и произносит спокойно, почти задумчиво: — Забавно. Они оба делают вид, что раздражены, а выглядят так, будто никто из них не согласился бы сейчас поменяться местами с кем-то другим. Пэнси поворачивается к ней. — Спасибо, Дафна. Ты только что сказала то, что я думала, но гораздо красивее. — Я всегда так делаю, — отвечает Дафна. Гермиона, к сожалению для себя, чувствует, что если эта сцена продлится ещё минуты три, то либо она всё-таки наступит Драко на руку, либо начнёт смеяться вместе со всеми, а это уже совсем конец её репутации. — Тео, — сухо говорит она, — либо крути дальше, либо я решу, что ты специально тянешь время, чтобы не проиграть в собственную же игру. Тео расплывается в новой улыбке. — О, Грейнджер, не переживай, я как раз очень хочу посмотреть, что будет, если дать Малфою ещё пять минут и полное ощущение безнаказанности. — Тогда ты идиот, — спокойно говорит Драко. — Нет, — возражает Тео. — Я исследователь. И он снова тянется к стрелке.