Мёртвый бог

— Мадхава… Знакомый голос. Пробуждаюсь и поднимаюсь с ложа. Свет Чандрадэва проникает сквозь решётку окна, рисуя на полу причудливый узор какой-то искривлённой мандалы. Мои глаза на миг застилает пелена, но странное состояние быстро проходит. Тела людей слишком слабые перед концом Двапары, а про эпоху Кали и думать нечего, та ещё отвратней. К счастью, туда я прибуду ненадолго и в куда более привычном облике божества. Хоть какое-то облегчение. — Мадхава, спишь? — Уже нет. Оборачиваюсь. Губы сами собой изгибаются в едва уловимой улыбке. Одному Шиве известно, как долго я её тренировал перед схождением в тело правителя Двараки! Вот, пригодилось. — Что случилось, Партха? Я знаю, зачем он явился и каков будет результат беседы. Бхутова лила… У меня есть обязательства и роль в утомительном, нескончаемом спектакле. Я обречён играть. Арджуна заметно колеблется на пороге моих покоев, будто страшится сделать хоть шаг вперёд. Странная робость, учитывая, как сильно мы сблизились в последнее время. — Неужели боишься? — мой «ободряющий» смех звучит не слишком убедительно, и я мысленно делаю себе замечание: исправить столь явный промах поскорее. Снова улыбаюсь, стараясь выказать побольше нежности. Если бы только вспомнить, как ощущается та самая нежность, ведь я забыл! Однако и моей слабой игры в этой маленькой сцене вполне хватает. Арджуна глотает наживку — ту, на которую клюют обычно все. Мне ли не знать, что когда я улыбаюсь, люди «слепнут» и теряют разум? Иллюзия, будто на них светит любящее, ласковое солнце, слишком сильна. Почти непреодолима. «Медовая амрита, извлечённая из чистых душ, прекрасна. Её не спутать ни с чем. Она обволакивает сердце, заставляя наяву видеть сладкие сны»… Арджуна наконец перешагивает порог, преодолевает разделяющее нас расстояние и вполне ожидаемо падает к моим стопам, прижавшись губами к полоске обнажённой кожи между ремешком золочёной сандалии и краем шёлковых сальвар. Наверное, случись это несколькими тысячелетиями раньше, я бы что-то почувствовал. Теперь внутри лишь бесконечная чёрная дыра. Обратись ты Вриндой или Рамой, я бы и тогда не дрогнул, Каунтея, прости. — Прошу, убей меня! Я больше так не могу, Мадхава. Эта любовь воистину стала… хуже смерти. Просьба решительна и внезапна для кого угодно, но не для меня. Однако я намеренно издаю удивлённый звук — в меру нежный, бархатный, убаюкивающий, как журчащий ручей. — Зачем убивать? Да и как любовь может стать хуже смерти? Любовь прекрасна. Она творит жизнь, — возражаю ему. Будет ли уместно и после этих слов улыбнуться? Думаю, да. Увы, реагирует Арджуна вовсе не так, как я ждал. Он вскакивает на ноги и выпрямляется в полный рост. Глаза гневно блестят. Щёки покрываются красными пятнами, словно при лихорадке. — Нет! Она убивает! Из-за проклятой любви несчастный безумец, — указывает на себя, — больше не может возлечь ни с первой, ни со второй супругой, а вместо этого мечется из угла в угол по дворцу Индрапрастхи, вызывая нездоровые подозрения у слуг и родных братьев! — Да почему же он мечется? — изображаю изумление, будто вовсе не ведаю, к чему он клонит. — Ты знаешь! — он полыхает, как факел. — Как ты можешь делать вид, что не понимаешь? Отрицательно качаю головой и развожу руками в знак полного недоумения. Моё наигранное притворство заставляет Арджуну распалиться только сильнее, но мне того и надо. Если кузнец вознамерился выковать меч и доспехи, значит, металл необходимо сначала расплавить, это всем известно. — Мадхава, ты стал главной причиной того, что я женился на Драупади! Я бы ушёл тогда со сваямвары, не останови ты меня своей проникновенной речью. Ты много раз повторял, что нашей с Драупади свадьбы желала сама Триада. Ты убеждал, что дочь Друпады будет счастлива со мной, и я поверил, но наша совместная жизнь превратилась в ад! Мне пришлось делить её с братьями, и от этого Драупади стала только несчастнее, а я даже ничем не мог ей помочь. Ведь чтобы помочь, нужно любить, а я всегда холоден к ней. Возможно, было бы лучше, если бы она вышла замуж за Карну? — Арджуна запнулся, но быстро совладал с собой и продолжил чуть тише: — Зачем ты подтолкнул меня к участию в сваямваре? Зачем позже выдал за меня Субхадру? Я не чувствовал и к ней ничего, кроме дружбы. Да, я пытался полюбить, но не сумел, потому что уже влюблён в… А мой избранник прямо сейчас стоит и притворяется непонимающим! Значит, мне остаётся лишь смерть? Тогда убей, я готов. Он так искренен в своём желании достучаться до меня… Это выглядит интересно. К сожалению, сердце моё погребено где-то на дне Молочного Океана, и даже повторное Великое Пахтание не заставит его всплыть. Не дождавшись ответа, Арджуна снова в отчаянии сползает к моим щиколоткам, обнимая их руками и вжимаясь лицом. — Я позорный развратник, хуже презираемого мною Духшасаны. Я бы всё отдал, лишь бы оказаться на месте дэви Рукмини. Знаю, ты возненавидишь меня за эту низость, за эти недостойные желания, но больше сил нет молчать! Ты говорил: мы можем остаться лишь друзьями, но я прошу… Единственный раз возьми меня на ложе. Считай, что тебя просит дэви, утратившая стыд и готовая утратить честь. А потом я уйду в лес и окончу свои дни там. Кажется, он готов. Дольше держать его в адском пламени незачем. Я бы рассказал ему столь многое, но рано. Он всё испортит. Ещё не время, нужно молчать. «Партха, ты, правда, хочешь ощутить себя на месте дэви Рукмини? Напрасно. Она, как и все, пребывает в глубокой иллюзии. Я скармливаю ей амриту, смешанную с ядом, но она, как и ты, избирательно слепа. Видит одно, не замечает другого, думая, будто ощущает исключительно одну любовь. Но, Партха, любовь жива лишь только в вас, отдельно взятых людях — последних искрах, мельтешащих внутри полнейшего мрака. Только вы живые. И вас осталось очень мало. Иные, кому вы поклоняетесь, какими именами они бы ни назывались, как бы красиво ни блестели в своих кокошниках, нимбах, небесных доспехах и золотой чешуе — лишь призраки, пустые оболочки, которым нужны ваши души, чтобы каждую секунду восставать из пепла и притворяться кем-то. Вы уверены, что боги дают вам силу? Нет! Они забирают её через чувства, молитвы, внимание. Силу, которой вы не умеете пользоваться и истинной цены которой не знаете. И благие, и неблагие — ваши враги, Партха. Они отличаются друг от друга лишь способом добычи света вашей души — священной амриты, за которую борются между собой, разделившись на «вроде бы светлых» и «якобы тёмных». Это их единственный способ выжить, потому что когда-то точно так же предыдущие «боги» испортили их самих. Цепочка, ведущая во мрак, бесконечна, как восхождение к истинному свету. С той лишь разницей, что к настоящему свету взойти оттуда, где оказались все мы, почти невозможно. Поверь, я бы хотел почувствовать хоть каплю того, что чувствуешь ты, но не могу. Ты выпрашиваешь взаимность у мертвеца. Когда-то я похоронил себя на горе Тирумала, а последний мой жалкий остаток утонул вместе с наивной девушкой, которую я предал, сохраняя для пустых богов скорлупу давно выеденного ими яйца. Партха, как бы грустно это ни звучало, каждый следующий Арджуна, рождённый в будущих циклах, повторит твою судьбу, но только ты один стоишь и просишь о том, о чём не молил никто из твоих предшественников: ты хочешь быть для меня не просто учеником и другом. Твоё горячее желание мучает тебя жёстче, чем если бы на тебя наложил Вакру сам Шанидэв. Помнишь, когда ты впервые поцеловал меня со всей несдержанной страстью, умоляя о взаимности? Это случилось задолго до сваямвары в Кампилье. В тот вечер я тайком от тебя переместился в Индралоку и спросил Индрадэва о границах допустимого в играх с твоим разумом и особенно — с телом. А твой небесный отец ответил с усмешкой, что границ нет: «Делай с ним, что хочешь, лишь бы он сражался на Курукшетре и помог устроить достойную жатву. Скорлупа мира истончилась, Нараяна, ты лучше меня это знаешь. Стена реальности должна быть укреплена жертвами, иначе мы погибнем. В такое смутное время ничья душа и ничьё тело, даже душа и тело Арджуны, не имеют ценности». После этих его слов ты окончательно стал одним из безликих жерновов судьбы, Партха. Ты, как и я, встал на путь медленного опустошения, даже не подозревая об этом, ибо тебя заклал, словно жертвенного коня, тот, кто являлся причиной твоего рождения. Так разве можно после всего этого отказать тебе в сущей мелочи, заранее зная, какой невыносимой будет твоя дальнейшая жизнь? Ты получишь желаемое. Сегодня, завтра, послезавтра — сколько пожелаешь вплоть до горького финала!». Медленно склоняюсь, помогаю Арджуне подняться с пола. Обнимаю за плечи, сажаю рядом с собой на край ложа. Смотрю так долго и внимательно, что он начинает трепетать. — Мадхава? — голос срывается от напряжения. — Почему ты так смотришь? Скажи что-нибудь! Ему страшно, и это правильно — бояться меня. Значит, его сердце живо. Пока живо. — Придёт день, и я попрошу у тебя нечто, о чём сейчас не могу говорить прямо. Ответь, ты сделаешь это ради меня? — спрашиваю со всей серьёзностью, на которую только способен, и он бездумно выпаливает: — Что угодно! Абсолютно всё! — А если моя просьба будет противоречить дхарме? — испытующе прищуриваюсь. — Нападение на безоружного, например? Он затихает. С тревогой высматривает в моём лице хоть малейший намёк на улыбку, но я как никогда серьёзен. Арджуна колеблется. В его разуме буря из тысяч мыслей, однако вскоре взлелеянная мною страсть берёт верх. — Ради тебя я забуду о дхарме. Если попросишь такое, значит, у тебя будут на то свои причины. А я выполню всё, клянусь! — Ловлю на слове. «Как и меня самого когда-то поймали», — проскальзывает в уме. — Иди сюда, ты заслужил награду. Стоит только протянуть к нему руки, и он охотно бросается в объятия, не замечая кошмарного холода, пробирающего до костей, которым я вынужден накормить его, смешав пополам с украденным мёдом. «Любовь иллюзорна. Миром правит исключительно тьма, и отныне ты разделишь её со мной», — скоро он усвоит это нехитрое правило, пропитается им до мозга костей, и никто не переубедит его в обратном. Освободившись от одежд, Арджуна ложится на спину, обнимает меня за шею и раскрывается так торопливо, будто боится, что я передумаю. Опасаться не стоит. Я всё решил, и назад пути нет. Его распалять не нужно, а собой я владею идеально. Он не заподозрит подвоха ни в эту ночь, ни в последующие. Мысленно приказываю своему телу слушаться моих команд и умело соединяюсь с тем, кто давно ждал меня, но даже его экстатический вскрик на пике наслаждения, не будит во мне ничего. Хотел бы я вспомнить, каково это — отдаваться и одновременно дарить себя тому, кого любишь… Однако я лишь выполняю долг. Стало быть, к лучшему, что Арджуна, в блаженстве прикрыв веки, не глядит в мои глаза, ведь там ничего нет. В зрачках мёртвого бога отражается лишь пустота. 25.03.26г.