you, appearing

То, что уснуть не получится, Илья признал окончательно только ближе к часу ночи. Лопасти вентилятора тонко посвистывали, гоняя спертый воздух по комнате, и если обычно монотонный шум убаюкивал не хуже убойной дозы магния, то сегодня ничего, кроме раздражения, он почему-то не вызывал. Илья сердито взбил неприятно нагревшуюся подушку. Ну и ночка. На потолке в очередной раз сгустились тени, а после трусливо растеклись по углам, когда из-за неплотно задернутой шторы плеснуло светом фар от проезжающего мимо автомобиля. В качестве вишенки на этом пироге из говна отдельные мучения ему доставляла намертво застрявшая в голове поп-песенка с прилипчивым припевом из рекламного ролика, который крутили каждые 20 минут, пока Илья пытался посмотреть очередную часть Форсажа в самолете. Ему пришлось вылететь в одиночестве и почти на сутки раньше, чем всей остальной команде из-за переноса коммерческой съемки. Что-то про спортивные напитки: чрезмерно приторные, с химозным привкусом, имитирующим тропические фрукты, и тупорылым слоганом. Он не слишком внимательно прислушивался к трепу своего агента. Эту часть работы он почти ненавидел, но, связанный по рукам и ногам своим первым контрактом, ничего не мог поделать. Да и платили за всю эту помпезную чушь едва ли не столько же, сколько за изматывающую беготню с клюшкой, и это было смешно и тупо. Но выгодно. Потому что за тем, как стремительно в последнее время росли аппетиты Андрея, никакие гонорары угнаться не поспевали. Бестолково ворочаясь в постели, Илья успел перепробовать все известные ему трюки: дышал на счет квадратом – четыре, шесть, восемь, считал прыгающих через воображаемую изгородь воображаемых овец, вспоминал неправильные формы глаголов на английском. Ничего не работало. Сперва он лежал на боку, подтянув колено к груди, после устроился на спине и закинул руки за голову, уставившись в потолок. В какой-то момент даже запустил ладонь под резинку нижнего белья, задумчиво потеребил расслабленный член… Прислушался к себе и разочарованно вернул руки под затылок, когда понял, что не способен возбудиться даже от мысли о том, как поднимает над головой кубок Стэнли. Навязчивое зудящее ощущение, будто внутри всё гудит, как электростанция в ебенях, никуда не девалось. Точно так же с ним бывало порой после матча, который вроде бы уже закончился, но какая-то древняя рептильная часть его мозга отказывалась это признавать и продолжала накачивать тело адреналином. Заставляла бежать, бить, дрожать от предвкушения погони. Илья снова перевернулся на живот, потом обратно, шумно выдохнул сквозь зубы и наконец сел, раздраженно скомкав одеяло в ногах. Других идей у него не осталось. Конечно, настолько поздний поход в тренажерку выглядел затеей как минимум сомнительной. И все же более привлекательной, чем бессонная ночь, проведенная в метаниях на пропотевшей простыне или попытка незаметно опустошить мини-бар. Или поиск поебки зимней ночью в совершенно незнакомом городе. Илья торопливо оделся и спустился вниз на лифте, которым обычно пользовался персонал отеля, чтоб оказаться подальше от главного входа и ни с кем случайно не пересечься. Как и ожидалось, в это время суток в качалке было безлюдно и тихо. Выбрав дальнюю скамью для жима, он накинул на гриф свой рабочий вес. После секундной заминки добавил чуток больше, чем позволял себе обычно на тренировках, чтоб нагрузка была ощутимой и поскорее вымотала. Лампочка справа от угла, в котором он обустроился, периодически помаргивала, издавая тихий, еле слышный стрекот. Илья сморгнул вязкую усталость от джетлага и усилием воли заставил себя потратить пару минут на небрежную суставную разминку. Мозоли на ладонях отозвались привычной фоновой болью, приняв на себя вес штанги. Он свел лопатки, уперся подошвами кроссовок в пол и на выдохе толкнул вверх. Спустя три подхода стало очевидно, что его попытка забыться в размеренных упражнениях нихрена не работала. Всего через день Бостону предстоял реванш с Монреалем в их второй за текущий сезон встрече, и одна только мысль об этом чудесным образом раздрачивала психику не хуже выпитого натощак редбула. Первую игру в самом начале сезона они позорно слили со счетом 4-1. Добрую треть матча Илье пришлось наблюдать со стороны с неприятным ощущением, будто его заперли в клетке и в качестве изысканной пытки заставили смотреть, как всё идёт по пизде. Рациональной частью разума он понимал, что отстранение было справедливым следствием его же собственных идиотских действий, но это вообще никак не помогало остудить жопу. И он злился, и злился, и злился до кровавых мушек перед глазами. Сперва на себя, потом на команду. Потом на то, что именно против Монреаля всё сложилось так говено. И, конечно, на ебучего Холландера. Он до сих пор с трудом сдерживался, вспоминая его хет-трик. Уверенный, почти демонстративно спокойный, будто три шайбы за игру были не поводом для эмоций, а привычной рутиной. Рабочим, так сказать, моментом. Последовавшую за игрой пресс-конференцию Илья посмотрел всего раз в раздевалке сразу после, но бомбануло у него так знатно, что даже Марлоу, умеющий в любой ситуации найти повод для шуточек, направляясь в душевые, обошел его по широкой дуге. Я начну волноваться, когда он перестанет просиживать каждую игру на штрафной скамейке. Сдирая с себя экипировку, Илья сознался самому себе, что эта фраза зацепила сильнее, чем хотелось бы. Во-первых, потому что в ней все-таки была доля правды. Но гораздо сильнее выбесило то, что признанный джентльмен, любимчик прессы и публики Шейн Холландер проговорил её так безразлично, будто и не пытался задеть Илью своим выпадом, а просто констатировал сухие факты. Ко всему этому примешивалось еще и то, что отец не звонил, даже не писал, но и без того было понятно, что будет дальше, если сезон продолжится в том же духе. Разговоры о дисциплине, контроле, лени. Все это он слышал уже десятки, если не сотни раз. Илья повозил по скамье вспотевшими волосами, тяжело выдохнул и снова снял вес. Под закрытыми веками на секунду всплыло лицо Холландера, склонившееся к микрофонам – бесстрастно-вежливое, спокойное, как если бы вырезанное из того же льда, который они без устали полосовали лезвиями коньков. Штанга дрогнула. Илья рефлекторно дёрнулся, когда почувствовал как повело в сторону левый локоть. Вес опасно накренился, и на секунду ему стало по-настоящему не по себе. Выжимать пришлось резко, почти рывком, от которого плечо прошило короткой обжигающей судорогой. Он чудом сумел вернуть штангу на стойки и, оглушенный произошедшим, распластался по скамье, глядя в потолок широко распахнутыми глазами и слушая, как пытается выскочить из груди паникующее сердце. — Придурок, — пробормотал он сам себе и поднялся на ноги. Жать такой вес без страховки было безрассудно и тупо. Прав был отец, когда называл его безмозглым щенком. Он мог серьезно травмироваться, вот так по-дебильному, в задрипанной отельной качалке. Упустить остаток сезона. Или и вовсе, внутри вдруг болезненно екнуло, упустить свою едва успевшую начаться карьеру. Илья добросовестно прибрал за собой блины и после минуты глубоких вдохов через нос и выдохов через рот решил, что с него хватит. Душ, протеиновый батончик и, пожалуй, достаточно приключений на сегодня. Он почти добрался до выхода из зала, когда краем глаза заметил какое-то движение в кардиозоне. От абсурдности происходящего потянуло заржать в голос. Этот нелепо стриженый затылок Илья узнал бы даже будучи в стельку пьяным. Ну что за пиздец. Словно в ответ на его бредовые мысли, Шейн Холландер, номер двадцать четыре, центрфорвард за Монреаль Вояджерс, плелся на беговой дорожке, одетый в компрессионный лонгслив и неприлично короткие шорты, не оставляющие совершенно никакого пространства воображению. Илья уставился на белоснежный андерармор, прилипший к чужой спине, словно вторая кожа. Тёмное пятно пота между лопатками расползлось ниже, чем следовало бы при такой щадящей нагрузке. Холландер цеплялся за поручни, опустив голову вниз, и дышал так, будто только что отыграл в овертайме. Илья замедлил шаг. Если память ему не изменяла, где-то две недели назад в Тампе Холландера нихуево приложили к борту. Повезло, если дело обошлось ушибленными ребрами, а не закончилось переломом… Не то, чтобы он следил. И совершенно точно не завидовал Дугласу, который так смачно его припечатал. Может, разве что самую малость. По-хорошему, стоило пройти мимо, подняться в свой номер, принять душ и попробовать уснуть, но, положа руку на сердце, Илья никогда не мог оставить Холландера в покое. Что-то в нем было такое. Провоцирующее. Он не думал о нем специально, но тот постоянно оказывался где-то на периферии сознания, в новостных сводках, в послематчевых интервью. Сложно игнорировать человека, которого Лига выбрала твоим главным соперником. Илья прекрасно понимал важность медийки и послушно, даже с определенным удовольствием, отыгрывал свою роль – тупой агрессивный альфа, безрассудная груда мышц в противовес сдержанному, почти интеллигентному стилю Холландера, его изящной точности. Каждый раз что-то у него внутри лениво ворочалось, закипало в ответ на эту гребаную невозмутимость. И сразу хотелось задеть посильнее, пожестче затроллить на вбрасывании, чтоб увидеть покрасневшие от возмущения щеки и закушенную губу, влажно обернутую вокруг капы. Или покрепче прижать к борту, навалившись всем телом, так, чтоб вышибло дух. Марли всю эту тему просек почти со старта и обожал над ним подшучивать: — Ты как собака, Роз. Увидел свою игрушку и тут же гав-гав, хвост пистолетом, зубами за штанину, ррр! — Ой, шел бы ты нахуй. — Фу, плохой песик, место! — беззлобно огрызался Клифф. Илья обреченно развернулся и подошел поближе к ровному ряду тренажеров. В тишине зала было отчетливо слышно, как шуршат по полотну дорожки чужие кроссовки и каждый прерывистый вдох Холландера. — Ты чё, — бросил Илья, глядя на их отражения в зеркале, — решил ночью кардио добить? Или это у вас в Монреале новая стратегия, помереть на дорожке за день до матча, чтоб избежать позора? От неожиданности Холландер дёрнулся всем телом и едва не навернулся, запутавшись в ногах. В последний момент он успел нажать кнопку аварийной остановки и замер, приоткрыв рот и жадно глотая воздух. Илья проследил за ручейками пота, которые хаотично исполосовали полыхающую румянцем кожу, оставили влажные дорожки на висках, неряшливо спутали коротко стриженные волосы, прочертили невидимые стрелки по шее с судорожно колотящимся пульсом, прежде чем собраться в ложбинке у ключиц и спрятаться в кромке лонгслива. Тонкая ткань промокла настолько, что стала почти прозрачной, и было видно темный абрис сосков. Илья сглотнул. Их взгляды встретились в зеркале, и он машинально отметил расфокусированные зрачки и то, каким непривычно рассеянным казался обычно собранный и до оскомы дисциплинированный Холландер. — Отвали, Розанов, — даже голос у него был отстраненным, без извечной нравоучительной нотки, будто мыслями он был где-то далеко, за сотни километров от тесной тренажерки в отеле на окраине города. — Ого, — протянул он. — Я всего лишь поздоровался. Посылать подальше, это было вполне в духе Холландера. Но вот такое пренебрежение, чуть ли не игнор… Вообще на него непохоже. Илья склонил голову, разглядывая своего соперника, словно пытался собрать паззл: заедает травму обезболами? Или с температурой играть собрался, герой хренов? После Тампы он выходил с арены на полусогнутых. Может, не долечили. Пока он тупил, погруженный в свои мысли, Холландер, неловко споткнувшись, сошел с тренажера и побрел к кулеру в углу. Даже на льду он держал равновесие лучше, чем сейчас. Под недоумевающим взглядом Ильи его походка была шаткой, словно потертое ковровое покрытие штормило и пыталось сбежать у него из-под ног. Любопытство взяло верх. Илья лениво хрустнул шейными позвонками и тоже приблизился к кулеру. Холландер тяжело привалился плечом к стене, будто уговаривая себя держаться в вертикальном положении, и пил маленькими, жадными глотками. Тонкая струйка воды сбежала у него по подбородку, а он даже не вытерся. Илья нахмурился, заметив, как дрожит рука, сжимающая мягкий одноразовый стаканчик. — Ты в порядке? — спросил он уже без издёвки. Холландер резко смял стакан, хлюпнув остатками воды. После секундной паузы он вскинул взгляд на Илью. У него лихорадочно поблескивали глаза, расширенный зрачок практически съел тепло-карюю радужку. Теперь он выглядел растревоженным, взвинченным, как когда пытался оспорить с рефери назначенный против Монреаля буллит. — Тебе плохо? — переспросил Илья. — Нормально. Господи, как же он иногда бесил. Медиа любили называть это "канадской вежливостью". В России для этого имелся термин попроще – пиздабол. — Ты под чем-то? — надавил Илья. — Таблетки после травмы? Холландер еле слышно фыркнул и молча зашагал в сторону выхода. Со стороны он выглядел неестественно и дергано, будто шел на прямых ногах. За пару метров до двери его повело в сторону и он резко остановился, все еще сжимая в ладони многострадальный стаканчик. Илья воспользовался заминкой, чтоб его нагнать. Он встал почти вплотную, еще полметра и можно было бы коснуться грудью чужой спины. На льду случались контакты и потеснее, но сейчас вокруг не было ни беснующихся фанатов, ни раскатистого эха комментаторов, ни освещенной прожекторами арены. Может, еще и поэтому он не сразу уловил перемену. Просто вдруг почувствовал, что воздух вокруг словно стал более плотным, осязаемым. Более теплым. Что-то в запахе Холландера – густая, насыщенная нота – заставило его наклониться ближе. Тот снова дернулся прочь, и Илья на автомате ухватил его за локоть, он просто хотел разобраться, понять… — Я же сказал отъебись! — голос у Холландера смешно сорвался, и он отпрянул назад, расстроенный, внезапно испуганный, с плечами, поднятыми к ушам. Да что с ним такое, блин, творилось! Илья чувствовал, что вот-вот разозлится всерьез. Что такого может скрывать главная зазноба канадского хоккея? Наркотики? Допинг? Неизлечимую болезнь? Он решительно шагнул вперед, отрезая путь к выходу. Выяснить, что происходит, теперь хотелось тупо из принципа. Да и видеть Холландера в таком непривычно уязвимом состоянии было как-то не по себе. Дубек всегда говорил: победа есть победа. В чем-то он был, конечно, прав. Но почему-то ни одна победа не приносила Илье такого концентрированного кайфа, как та, которую с переменным успехом удавалось вырвать у Монреаля. Та, что ощущалась его личной победой над их двадцать четвертым номером. Он попытался собрать мысли в кучу. Долбаный английский, как же все это было не с руки. — Эй, слушай сюда, — сказал он вкрадчивым тоном, пока Холландер неловко переминался с ноги на ногу, будто пытался незаметно просочиться сквозь цепкую хватку его пальцев. — Объясни, что за хрень с тобой происходит. Или я прямо сейчас иду на ресепшен и говорю, что Вояджер словил, бля, как его… передоз у них в тренажерке. И тогда можешь забыть об игре. М? — Никто тебе не поверит, — хрипло возразил Холландер. Он упорно отказывался смотреть Илье в глаза. Беспокойный взгляд метался по сторонам, то сверлил точку на его переносице, то опускался в пол. — Проверим? Как и ожидалось, вопрос остался без ответа. Илья крепче сжал чужой локоть и, поддавшись внезапному импульсу, дернул Холландера на себя. Тот коротко вскрикнул, теряя равновесие, и инстинктивно отклонился назад. От резкого движения ворот пропотевшей компрессионки потянуло вниз, обнажая ключицу и участок кожи у самого основания шеи, где она переходила в плечо. И вот там, в этой самой точке, которую Илья неверяще сверлил глазами, был он – крохотный, телесного цвета патч. Аккуратный, почти невидимый, если бы не блеск влажной пленки по краям. — Это что, блядь, — медленно произнес Илья, — за хуйня? Холландер совершенно закаменел и, похоже, перестал дышать. Рука Ильи разжалась сама, выпустив измятую ткань из онемевших пальцев, и Холландер тут же суетливо поправил воротник, натянув его на положенное место. Потом наконец посмотрел на Илью, но так, будто на его месте была пустота. Сквозь. — Ты н-ничего не видел, — от волнения он начал слегка заикаться. — Я. Это. Это п-просто… Это не то, что… — Не пизди, — Илья заставил себя усмехнуться, но улыбка вышла кривоватой. — Я ж не идиот. Несмотря на собственное заявление, он чувствовал себя не только идиотом, но еще и сумасшедшим. Всем. Всем вокруг было известно, что Холландер бета. Это было новостью менее будоражащей, чем вилка, найденная на кухне. Просто еще один скучный факт в череде скучных фактов о нём. Пресный зануда Шейн Холландер, с ровными улыбками, не достигающими глаз, с отрепетированными ответами репортёрам и нулём медийных скандалов. И если бы не снюханный Андреем сайн-он бонус, Илья готов был поспорить, что Холландер в придачу еще и унылый девственник. Потому что проще было представить в постели дохлую рыбину, чем его невыразительное лицо. Пожалуй, единственной реально нескучной вещью в Холландере был его хоккей. Ну и теперь, вот. Это. Гормональные супрессоры Илья видел много раз – у девушек, с которыми спал, у Светки, которая гордо налепила патч после первых месячных и заявилась к нему похвастаться, что теперь совсем взрослая. В тот вечер они так накидались дешевым сладким вином из картонного пакета, что Илью вырвало прямо в комнате. Розовой, едко пахнущей блевотой, оттирать ее с ковра было сущей каторгой. Он знал, что женщины-омеги пользовались ими, чтобы подавить цикл и повышенную фертильность, выровнять гормональный фон. Холландер не был женщиной. На минуту Илье показалось, что все это какой-то тупой несмешной пранк из тех, что любили местные ютуберы. Коннорс просто обожал подобный шлак и сохранял на телефоне бесконечные подборки "Я и мои братаны пугаем прохожих в ЛА громким пердежом", чтоб потом заебывать команду в дороге. Еще в середине своего первого сезона Илья научился занимать отдельное место в автобусе и делать морду кирпичом, если кто-то пытался к нему подсесть. Но зал вокруг оставался пустынным, и было не похоже, что где-то за углом прячется съемочная команда, которая через секунду выскочит из засады и завопит "Ха-ха, повелся!". Реальность оставалась неизменной: Шейн Холландер, золотой мальчик лиги, номер два в драфте 2009, лицо с рекламных билбордов, новичок года в своем первом НХЛ сезоне, клеил на себя девчачьи патчи. Картинка упорно не складывалась, как будто он смотрел на горящий лед и не понимал, как такое возможно. Он оглянулся на двери зала, потом снова перевел взгляд на фигуру перед собой. Холландер нервно теребил уже порядком растянутый край лонгслива и очевидно паниковал. Его вдохи были настолько мелкими и поверхностными, что казалось он вот-вот потеряет сознание. Илья подавил неуместное желание взять его за руку. Он отступил на шаг, чтобы не наделать глупостей. От Холландера пахло сильнее, или он провел слишком много времени слишком близко. Все это ничего не значило, просто бессознательное в нем откликалась на зов, повинуясь биологическому императиву, встроенному в организм тысячи лет назад. Илья провёл рукой по волосам, прокручивая в голове возможные варианты. — Так, — произнес он и удивился ровному тону. — Либо ты сейчас рассказываешь, что происходит, либо я додумаю сам. И тебе мой вариант не понравится. Это, по крайней мере, было честно. Он давал Холландеру шанс объясниться. Тот молчал сверлил глазами пол. Илья, забив на осторожность, снова шагнул к нему вплотную. Холландер шумно сглотнул и наконец выпустил из пальцев многострадальную компрессионку. — Это, — начал он и запнулся, перед тем, как с видимым усилим продолжить. — Это временно. — Что именно? — Илья наклонил голову вбок, как любопытный пес. — Твоя хуевая актёрская игра или то, что ты сейчас… Он не знал, как по-английски будет обморок, поэтому изобразил его жестом. Холландер на мгновение прикрыл глаза. Как будто слова ему приходилось тянуть из себя клещами. Наверное, так оно и было. — У меня временные проблемы со здоровьем, но ничего серьезного. Подробностей я тебе рассказать не могу, сам понимаешь, Розанов, — врал он так же неуклюже, как отвечал на вопросы интервьюеров, не связанные с хоккеем. Илья ему подыграл. — После Тампы? Тебя там нормально в корпус приняли. — Ну да, помяли немного, ты знаешь, как оно бывает, — Холландер ухватился за предложенный спасательный круг с видимым облегчением. — Не волнуйся, у меня все под контролем. Эм, увидимся на игре. Он чеканил выученные фразы, будто зачитывал Илье пресс-релиз. И самым муторным было то, что ему хотелось поверить. Потому что альтернативой был совершенно удручающий пиздец. Хотелось понимающе кивнуть, бросить привычную подъебку, подначивающе ухмыльнуться. Поймать в ответ негодующий возглас и убраться восвояси, в душную тишину своего номера. Но, как и всегда, он не мог просто так развернуться и уйти от Холландера. Та часть него, которую тянуло склониться поближе, вдохнуть запах пота, разгоряченной кожи и чего-то, чему он не знал названия, уже проснулась, и Илья не имел ни малейшего понятия, как ее заткнуть. Она ощущалась как строгий ошейник с шипами внутрь или тяжесть руки, грубо сжимающая загривок. Эта рука неумолимо волокла его вперед, ничего не объясняя и не обращая внимания на неубедительные протесты. — Ну, я пошел. До встречи, — немного помявшись, Холландер протянул ладонь для традиционного рукопожатия, но передумал на полпути и, забавно дернув пальцами, сделал вид, что собирался пригладить волосы. Выдержав несколько секунд в гнетущей неловкой тишине, он наконец заторопился к выходу. Илья смотрел ему в спину. Это была объективно привлекательная спина, с впечатляющими пропорциями. Ровные, симметрично раскачанные широчайшие, аккуратная трапеция, которая не делала его фигуру громоздкой и неповоротливой, как частенько бывало у заядлых джим бро. Все мышцы Холландера были отточены не для самолюбования, а ради того, чтоб он мог доминировать на льду. Плотные, сухие волокна, наполненные взрывной силой: они позволяли ему часами скользить по арене, взрезая ледяную крошку, делать сотни точных пасов, плавно и без потерь вести шайбу на острие клюшки, чтоб потом одним злым, хлестким броском забить ее в ворота. Ни грамма лишней массы, замедляющей реакцию. Илья умел ценить безупречную форму и годы изнуряющих усилий, которые к ней вели. Он представил эту спину без удушающего слоя синтетики. Представил, как вдавливает в нее ладонь, упирается всем своим весом. Как Холландер сводит лопатки, как перекатываются его мышцы, как… Прогоняя непрошеные мысли, он встряхнул головой и окликнул Холландера. Тот замер в дверном проеме, развернувшись в пол-оборота. Илья, как привязанный, подошел к нему. — Холландер, а как ты собрался играть? Тот повернулся к Илье и одарил его недоумевающим взглядом. — У тебя ж эти дни, — Холландер продолжал растерянно глазеть. Блядство, наверное на английском это называлось как-то иначе. Он попробовал еще раз. — Ну, ты знаешь, твои женские дни? Лицо Холландера изменилось за считанную секунду. Илья, затаив дыхание наблюдал, как беспомощное удивление сменяется обидой, гневом и, наконец, паническим страхом. Кровь отхлынула от лица, оставив его почти серым под безжалостным светом флюоресцентных ламп. На бледной коже переносицы бесстыдно четко проступила россыпь веснушек. От предвкушения у Ильи затрепетало под ложечкой. Он склонился еще ближе, почти коснулся губами мочки чужого уха. — Не разноешься на льду, как фанаточка, которую не пустили в раздевалку? Холландер сжал побелевшие губы в нитку и без лишних слов оттолкнул его от себя. Когда они играли на арене, забывшись в пылу матча, азартно, во всю силу, то случалось Холландер оставлял ему саднящие синяки размером с дыню. Его спокойный экстерьер уже давно не обманывал Илью, он прекрасно знал на что способен обманчиво тихий номер двадцать четыре. Но сейчас он едва почувствовал его удар. Руки у Холландера безобразно дрожали, и, наверное, даже младенец смог бы толкнуть сильнее. Выглядел он совсем неважно. — Ну чего ты? — в звенящей тишине зала его голос звучал безмятежно, почти ласково. — Холландер. Обиделся? Будешь плакать? — Отъебись от меня, — промямлил Холландер, и Илья с едва скрытым восторгом расслышал в его голосе плаксивые нотки. Он придвинулся к нему вплотную, как и хотелось последние пару минут. Жар чужого тела почти ошпарил сквозь два слоя ткани. Илья поежился. — Расскажи мне, что не так. Холландер застыл, словно статуя, живыми остались только влажные карие глаза, и он то часто-часто моргал, то жмурился, будто упрашивал себя не распускать нюни при свидетелях. — Холландер, скажи мне. Я тебе помогу. Тот отозвался смешком, в котором звучала плохо замаскированная истерика. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Розанов! О мой бог, о боже, мне пиздец, это какой-то ебучий кошмар, и я не могу проснуться. Илья решился и положил руку ему на плечо. Легонько сжал, ощущая ладонью закаменевшие от напряжения мышцы. — Ты же меня знаешь, я всегда делаю, что обещаю. Пятьдесят голов значит пятьдесят голов. Если говорю, что помогу тебе – значит помогу. Они помолчали. Наверное, еще можно было отступиться, оставить все как есть. Пусть бы и в самом деле разбирался со своей хуйней сам. Илья мог бы прямо сейчас подняться в номер, принять обжигающе горячий душ, постараться уснуть, постараться забыть. Выиграть завтрашнюю игру, и ебись оно все конем. Он положил руку на второе плечо и аккуратно встряхнул Холландера. Тот посмотрел на него понуро, обреченно. Потом спросил осторожно, будто заранее боялся услышать ответ. — Как ты мне поможешь? — Ты знаешь как. Холландер трудно сглотнул, Илья проследил за движением кадыка. Поднял глаза повыше, уставился на рот. Губы приоткрылись и еле слышно выдохнули: не здесь. — В каком ты номере? — невозмутимо спросил Илья, провел ладонями вниз, от плечей до запястий, сжал их на секунду и отпустил. Холландер ответил сразу, не задумываясь. Похоже, смирился. Илья прикинул сколько времени ему понадобится, чтоб быстро ополоснуться и подняться на четырнадцатый этаж. От всего происходящего этой ночью веяло сюрреализмом, но он принял решение в кои-то веки не плыть против течения. В конце концов, Холландер его еще никогда не разочаровывал. Он улыбнулся краешком рта и пообещал: — Я постучусь через двадцать минут. Захочешь – откроешь. Холландер бросил в его сторону затравленный взгляд, отвернулся и беззвучно скрылся за дверью. Илья успел заметить, что у него в руке так и остался злополучный стаканчик.