Полночь в ателье

Париж захлебнулся в ливне. Окна отеля «Le Meurice» выходили на сад Тюильри, который в этот час казался размытым акварельным пятном. В номере 412 — одном из самых роскошных люксов — царил полумрак, разбавленный лишь золотистым сиянием нескольких ламп и мерцанием огней ночного города. Маринетт стояла перед дверью ровно в 10:15. Она намеренно опоздала на пятнадцать минут, пытаясь унять колотящееся сердце и привести мысли в порядок. На ней было платье собственного пошива — глубокого изумрудного цвета, из тончайшего шелка, который струился по телу, как вода. Спина была полностью открыта до самой поясницы, а тонкие бретели казались почти призрачными. Она приложила карту-ключ. Щелчок. Дверь открылась бесшумно. Адриан был там. Он не включил верхний свет. Он стоял у панорамного окна, глядя на залитый дождем Париж. На нем были только черные брюки и расстегнутая рубашка, рукава которой он небрежно закатал. В одной руке он держал бокал с чем-то янтарным, другая покоилась в кармане. Услышав её шаги, он не обернулся сразу. — Ты пришла, — его голос был низким, вибрирующим, пропитанным какой-то усталой нежностью. — Я уже начал думать, что работа снова украла тебя у меня. — Кот всегда получает то, что хочет, разве нет? — Маринетт закрыла дверь и сделала несколько шагов вглубь комнаты. Адриан медленно повернулся. Его взгляд прошелся по ней сверху вниз, задерживаясь на открытых плечах и изгибе бедра, подчеркнутом шелком. Он поставил бокал на столик и направился к ней. В его походке не было ничего от модели — это была грация хищника, уверенного в своей территории. — Ты выглядишь... божественно, Маринетт, — он остановился в шаге от неё. — Но это платье — пытка для меня. Ты специально надела то, что так трудно снять? — Я дизайнер, Адриан. Я люблю сложные задачи, — она смело встретила его взгляд. Он протянул руку и коснулся её обнаженного плеча. Его пальцы были прохладными после бокала, но кожа Маринетт под ними буквально вспыхнула. Он медленно провел рукой по её руке вниз, переплетая свои пальцы с её. — Сегодня не будет задач, — прошептал он, притягивая её к себе за талию. — Сегодня будет только правда. Без масок. Без «Ледибаг» и «Кота Нуара». Без контрактов моего отца. Он прижал её к себе так плотно, что она почувствовала жар его тела и твердость мышц. Его рука скользнула на её открытую спину, и Маринетт непроизвольно вздрогнула от резкого контраста между прохладным воздухом комнаты и его горячей ладонью. — Ты дрожишь, — заметил он, его губы коснулись её виска. — Тебе страшно? — Нет, — выдохнула она, закидывая руки ему на шею. — Мне... мало. Мне всегда тебя мало, Адриан. Это признание, кажется, сорвало в нем последние предохранители. Он резко, но осторожно вжал её в стену рядом с окном. Его поцелуй был требовательным, глубоким, в нем чувствовался вкус дорогого виски и многолетней жажды. Маринетт ответила с такой же неистовостью, её пальцы впились в его плечи, сминая ткань рубашки. Его руки спустились ниже, приподнимая подол её шелкового платья. Тонкая ткань зашуршала, обнажая её ноги. Адриан оторвался от её губ и начал покрывать поцелуями её шею, спускаясь к ключице. — Я сходил по тебе с ума годами, — хрипел он ей в кожу. — Каждая съемка, каждый раз, когда ты поправляла на мне галстук... я хотел только одного. Запереть нас здесь и никогда не выпускать. В этот момент на тумбочке завибрировал его телефон. Имя на экране заставило обоих замереть. *Габриэль Агрест.* Адриан замер, его лоб уперся в её плечо. Он тяжело дышал. Вибрация телефона в тишине номера казалась оглушительной — это было напоминание о мире, который постоянно пытался их контролировать. О мире, где Адриан был лишь идеальным лицом бренда, а Маринетт — инструментом для его успеха. — Не отвечай, — прошептала Маринетт, прижимаясь к нему. — Пожалуйста. Адриан поднял голову. В его глазах на мгновение мелькнула тень той боли, которую он так тщательно скрывал за улыбкой супермодели. Он потянулся к телефону и, не глядя, выключил его. — Его больше нет здесь, — сказал он, его взгляд снова стал темным и сосредоточенным на ней. — Есть только ты. И то, что я собираюсь с тобой сделать. Он подхватил её на руки. Маринетт инстинктивно обхватила его талию ногами, чувствуя, как он несет её к огромной кровати, застеленной белоснежным бельем. Он опустил её на подушки, и изумрудный шелк красиво рассыпался по белой ткани. Адриан навис над ней, упираясь руками по обе стороны от её головы. Он смотрел на неё так, словно она была единственным смыслом его существования. — Маринетт Дюпэн-Чэн, — произнес он её имя так, словно это была молитва. — Я люблю тебя. Не как напарницу. Не как друга. Я люблю тебя так, что это меня разрушает. — Тогда разрушься вместе со мной, — ответила она, потянув его за край рубашки вниз. Он сорвал с себя оставшуюся одежду с лихорадочной поспешностью. Когда его кожа соприкоснулась с её кожей по всей длине тела, Маринетт показалось, что она падает в бездну, где нет ничего, кроме ощущений. Его губы нашли её сосок сквозь тонкий шелк, заставляя её выгнуться и вскрикнуть. Адриан действовал уверенно, но с той долей благоговения, которую испытывают перед чем-то священным. Его руки исследовали каждый дюйм её тела, словно он заново создавал карту её удовольствия. Платье наконец соскользнуло с её плеч, падая на пол бесформенной лужицей шелка. Теперь их ничто не разделяло. — Моя Леди... — выдохнул он, когда его рука скользнула в самое сердце её желания. Маринетт закусила губу, стараясь сдержать стон, но когда его пальцы начали двигаться в ритме её собственного дыхания, она сдалась. Она потянула его на себя, требуя большего, требуя его целиком. Когда он наконец вошел в неё — медленно, давая ей привыкнуть, — мир за окном окончательно перестал существовать. Был только этот ритм, всплески страсти и тихие признания, которые они шептали друг другу в темноте отеля. В каждом движении Адриана была не только сила, но и отчаянная нежность, словно он пытался через этот акт близости исцелить все те раны, что нанес им Париж, их обязанности и их тайны. В ту ночь в «Le Meurice» они перестали быть героями. Они стали просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга в самом сердце шторма.