Пока звезды не погаснут

            Март в Портленде выдался классически серым: бесконечный дождь превращал холмы в туманный лабиринт. В моей комнате этот холод компенсировался нагромождением вещей, которые Джошуа считал доказательствами моей «невероятной одаренности». Если раньше это была просто стерильная детская, то теперь она напоминала личную лабораторию и тренировочный зал активного ребенка, чей день расписан по минутам.       Возле окна на напольной вешалке-стойке висел мой парадный купальник для соревнований по плаванию — темно-синий, с вышитой эмблемой клуба. Рядом, на спинке стула, покоилось трико для гимнастики, а в углу, рядом с теннисной ракеткой, стояли мои роликовые коньки — тяжелые, четырехколесные «квады» с ярко-желтыми шнурками. Джошуа поощрял всё, что требовало физического совершенства. Для него это была правильная огранка «алмаза Паркеров», а для меня — законный способ возвращаться домой только к ужину, пропитываясь запахом хлорки вместо магического озона отцовского кабинета.       У противоположной стены на низком комоде расположился мой астрономический телескоп на треноге. Это было моим официальным оправданием для полуночных бдений у окна: Джошуа льстило, что его дочь всерьез увлечена астрофизикой. Рядом с кроватью на ковре всегда валялась скакалка с электронным счетчиком прыжков. Пока я до одури прыгала через шнур, доводя движения до автоматизма, я превращала монотонный ритм в метроном для своей памяти, заучивая латинские склонения или математические константы.       Мой рабочий стол окончательно потерял вид места для детских рисунков. Теперь его загромождали стопки нот для хора, атласы по естествознанию и логарифмическая линейка. Магнитофон, стоящий на краю, был моей главной «звуковой стеной» — под аккомпанемент учебных аудиокассет с английским произношением я могла часами заниматься своими делами. Со стороны это выглядело как похвальная одержимость учебой, что полностью устраивало отца.       В этом упорядоченном хаосе соседствовали вещи, которые Лилиан считала «милыми странностями» моей одаренности. Коллекция минералов, каждый из которых был пронумерован и занесен в каталог, сложные механические головоломки и огромный альбом для марок. На краю стола под весом тяжелого словаря сушились папки с моим гербарием. Рядом всегда лежала стопка идеально ровных квадратов для оригами и набор для каллиграфии. Джошуа льстило, что я трачу время на оттачивание безупречного почерка, не подозревая, что за этим медитативным выписыванием завитков я скрываю тренировку твердости руки.              Единственным предметом, который выбивался из этой картины академического триумфа, был побитый футляр от очков для плавания, валяющийся среди запасных резиновых шапочек. Никому в доме и в голову не пришло бы искать в нем что-то, кроме спортивной экипировки, хотя именно там, в мягкой подкладке, я прятала «рабочие» дискеты. Те, на которые я только что перенесла свежие порции данных из библиотеки или черновики эссе для школы Кая. Как только работа была закончена, эти тонкие пластиковые квадраты перекочевывали в мой главный «банк» этажом ниже — в полые основания кубков, выставленных в гостиной.       Вечером, когда дом затихал, а гул дождя по крыше становился единственным живым звуком в особняке, я отодвигала стул от стола и садилась прямо на ковер в центре комнаты. Это был мой личный ритуал, который Джошуа, если бы заглянул, принял бы за «минуту сосредоточения перед сном». Я закрывала глаза и входила в состояние, которому научилась еще в прошлой жизни. Техника «квадратного дыхания»была моей базой: четыре секунды вдох, четыре — задержка, четыре — выдох и финальная задержка на четыре счета. С каждым циклом я чувствовала, как пульс замедляется, а навязчивый шум мыслей о школе, Кае и дискетах в футляре оседает на дно, как муть в стакане воды. В семь лет мое тело было удивительно послушным инструментом. Это была ментальная гигиена человека, который вынужден ежесекундно носить маску.       Но в бассейне Bridlemile я пошла дальше, превращая спорт в легальную пытку для собственных легких. Я изматывала себя гипоксическими заплывами, заставляя тело работать на пределе возможностей. Пока другие дети шумно хватали ртом воздух каждые два гребка, я приучала себя к абсолютной тишине под водой. Я растягивала финальную задержку дыхания до предела, пока в груди не начинало печь, а мир вокруг не становился кристально четким и застывшим. Мой рекорд апноэ в семь лет уже пугал тренера, но для меня это был единственный способ достичь абсолютного штиля. В эти секунды, когда сердце билось медленно и тяжело, как у спящего кита, я была недосягаема для чужого влияния.       Я медленно открывала глаза, глядя на свои руки. Они были маленькими, детскими, но абсолютно спокойными. В этом стерильном мире розовых обоев и фарфоровых кукол я была единственным по-настоящему бодрствующим существом. Прямая спина, ровное дыхание и взгляд, который я училась делать «стеклянным» — пустым и вежливым, отражающим ровно то, что хотел видеть отец.       Тихий скрежет дверной ручки заставил меня выйти из медитации мгновенно, но плавно. Я не вздрогнула — просто открыла глаза, сохраняя ритм дыхания. Кай проскользнул в комнату, плотно прикрыв дверь за спиной. Он выглядел выжатым: пятнадцатилетние подростки в этом доме не медитируют, они просто пытаются не взорваться от давления Джошуа.       — Ты странный ребенок, Лив, — он прислонился к косяку, рассматривая меня так, словно видел впервые. — Тебя точно аисты принесли? Или тебя подкинули из какого-то другого, более паршивого места? Потому что нормальные дети в семь лет не сидят в темноте, дыша как по учебнику биологии.       Я медленно поднялась, чувствуя, как кровь равномерно разгоняется по телу. Кай был единственным, кто видел мой «стеклянный взгляд» слишком часто, чтобы принимать его за обычную детскую вежливость. Но признаваться в том, что я просто тренируюсь быть невидимой для нашего отца, в мои планы не входило.       — Меня принесла доставка пиццы, — философски заметила я, поправляя складки на платье. — Но они забыли соус, поэтому я такая злая.       Кай замер, переваривая ответ. На мгновение его лицо разгладилось, и он коротко, лающе хохотнул — это был редкий звук в особняке Паркеров, почти незаконный. Он прошел вглубь комнаты и сел прямо на ковер рядом со мной, вытянув длинные ноги.       — Пицца без соуса, значит? — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к дождю за окном. — Понимаю. В этом доме у всего какой-то пресный вкус.       Мы сидели вдвоем в круге света от зеленой лампы. Кай, который уже начал перерастать отцовские костюмы, и я — маленькая копия фарфоровой куклы. В эту минуту между нами не было бизнеса, дискет или эссе по истории. Было только общее понимание того, что мы оба здесь — инородные тела.       — Знаешь, что бесит больше всего? — он наконец повернул голову, и в его глазах не было привычной подростковой колючести. — То, как отец на тебя смотрит. Как на идеальный экземпляр. Он ставит тебя в пример Джозетт, а меня... меня он просто ломает. Ему не нужны мы, Лив. Ему нужны результаты, которыми можно хвастаться перед Ковеном.       — Я знаю, Кай, — я осторожно положила свою ладонь поверх его костлявой руки. — Поэтому я и стараюсь быть лучшей. Если я буду идеальной, он не станет задавать лишних вопросов. Он будет смотреть на мои кубки, а не на то, что у меня в голове. И тебе достанется меньше его внимания. Разве не этого ты хочешь?              Кай долго молчал, глядя на наши руки — его, уже огрубевшую от тренировок Джошуа, и мою, испачканную в каллиграфической туши. Он осторожно сжал мои пальцы в ответ. Это не было обещанием или клятвой, просто минутное перемирие двух узников в одной камере.       — Ты слишком правильная, мелкая. Иногда мне кажется, что ты вообще не отсюда. Смотри не превратись в одну из его статуэток. Если ты застынешь, он победит.       — Знаешь, Кай... — я заговорила тихо, глядя на то, как блик от лампы дрожит на грани одного из моих кристаллов кварца. — Иногда я пытаюсь представить место, где нет ни этих кубков, ни ковена, ни чьих-то ожиданий. Где не нужно быть «лицом семьи» или «наследником силы». Где ты — это просто ты, а не чей-то проект. Представь мир, где вокруг вообще нет людей, которым ты что-то должен.              Кай замер. Его пальцы, до этого машинально перебиравшие бахрому ковра, застыли. Он медленно открыл глаза и посмотрел на меня — уже не как на странную младшую сестру, а как на человека, который только что озвучил его самый сокровенный, почти болезненный страх.       — Мир без людей? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке было слишком много взрослого излома для пятнадцати лет. — Это фантастика, мелкая. Нас с рождения приучали, что мы — часть целого. Убери ожидания отца, и что останется? Пустота? Я даже не знаю, какой у меня любимый цвет, если он не совпадает с цветом знамени нашего клана.       — Останется то, что ты сам туда положишь, Кай. А еще свобода, возможность просто проснуться и не думать, какую маску надеть сегодня. Неужели тебе никогда не хотелось просто... исчезнуть? Стать обычным парнем, которому плевать на магические резонансы и Слияние?       Кай долго молчал, и в этой тишине я почти физически чувствовала, как в нем борется привычное смирение с этой безумной мыслью. Он вдруг протянул руку и на мгновение крепко сжал моё плечо, но взгляд его оставался прикованным к стене.       — Хотелось, Лив. Каждый чертов день, — прошептал он. — Но такие, как мы, не исчезают. Мы либо на троне, либо в могиле. Отец не предусмотрел для нас «просто жизни». Если я сбегу, то признаю, что я — тот самый дефект, о котором он твердит мне каждый день. Я не могу просто уйти, я должен доказать, что я сильнее этой системы, понимаешь? Победить её изнутри.       Я смотрела на его профиль и понимала: он не пойдет со мной. Никогда. Его поводок был гораздо короче моего, потому что он был закреплен не на шее, а в самом сердце. Кай был одержим идеей доказать отцу свою ценность через систему, которая его уничтожала. Для него свобода была признанием поражения, а для меня — единственным способом выиграть.       — Послушай… — я подалась чуть вперед, и свет лампы выхватил серьезность в моих глазах, не свойственную семилетнему ребенку. — Джошуа хочет, чтобы мы были деталями одного механизма. Чтобы мы зависели от его одобрения, от Слияния, друг от друга. Но что, если завтра механизм сломается? Если одна деталь просто... исчезнет или выйдет из строя?       Кай нахмурился, чувствуя в моих словах какой-то подвох, но я не дала ему перебить.       — Тебе нужно учиться быть целым самому по себе. Не «братом Джозетт» или «сыном Джошуа». Просто Каем. Учись находить опору внутри, а не в тех, кто сидит с тобой в этой камере. Даже во мне. Люди — это переменные, Кай. Сегодня они рядом, а завтра их может не быть по тысяче причин. Единственный человек, который гарантированно будет с тобой до самого конца — это ты сам.       Я видела, как он переваривает это. В его понимании клан — это монолит. Мысль о том, что можно (и нужно) быть автономным островом, была для него дикой, но я видела, как она пустила корни. Я готовила его к тому дню, когда мой стул за обеденным столом окажется пустым. Я хотела, чтобы к тому моменту его броня была достаточно крепкой, чтобы одиночество не раздавило его, а стало его силой.       — Ты пугаешь меня своими рассуждениями, — прошептал он, и в его голосе промелькнула тень настоящего страха перед этой пустотой. — Мы — семья, я и Джо — близнецы. Как можно быть «самим по себе»?       — Можно, если хочешь выжить, когда правила игры изменятся, — я пожала плечами и откинулась на спинку кровати, возвращая себе маску ребенка. — Ладно, забудь. Это просто мысли после лишней порции каллиграфии. Иди спи, Кай.       — Ты слишком много думаешь, — он резко поднялся, обрывая момент близости, и снова нацепил свою маску угрюмого подростка. — Спокойной ночи, Лив. И не забудь свой «соус» завтра. Без него ты совсем невыносима.       Когда дверь за ним закрылась, я осталась сидеть в круге света. Кай выбрал борьбу за престол в склепе, а я — выбирала жизнь. Он ушел, всё еще ошарашенный этим коротким уроком выживания, но я знала, что дала ему самый жестокий и самый ценный подарок. Я начала учить его одиночеству до того, как оно станет его реальностью.